Без крыльев, в белых халатах

Юр, а можно тебе сейчас позвонить? Много с меня снимут? не знаю, дохрена и я не могу счас говорить Но со мной же переписываешься Тайком, попрошу заметить))) хорош бухать там, иди спать Я на службе, Юрочка, мне не положено))) А сколько у вас там сейчас времени? на час меньше А чего сам не спишь в такое детское время? Или твой горячий парень не до конца тебя укатал?)))       Юра вздыхает. Выходит из диалога, из мессенджера, ставит смарт на блок, напоследок с досадой мазнув пальцем по сколам на экране, и позволяет ему выскользнуть из ладони на сбившуюся под ним простынь. Только после этого расслабляется, и улыбка невольно расползается по лицу, будто бы до этого он боялся, что невидимый собеседник спалит его. Не дождёшься, кто кого ещё укатал, думает он про себя, а хмыкает вслух.       Подтянув ноги к груди и прижав спиной к изголовью кровати согретую теплом тела подушку, Юра поглаживает мягкую ткань постельного белья и несколько секунд бездумно таращится в непроглядную, но умиротворяющую тьму их комнаты, давая глазам привыкнуть. А потом поворачивает голову и всматривается в нечёткие очертания обнажённого тела своего горячего парня рядом на кровати, с угла которой вот-вот съедет отброшенное за ненадобностью одеяло.       Плотные шторы надёжно скрадывают их, оберегая от яви на улице, не пропуская ни единого звука и источника света, несмотря на приоткрытое окно, что не в состоянии разогнать духоту и стойкий, терпкий запах разврата и похоти, въевшийся, кажется, в каждый сантиметр пространства, и Юра лениво проклинает про себя неработающий кондиционер. А потом съезжает по подушке, ложась под бок к сопящему лицом вниз Отабеку, обнимающему собственную подушку, и забывает руку на неостывшем гладком участке кожи, в том месте, где поясница плавно поднимается и округляется, напрашиваясь в ладонь; Юра прислушивается к чужому приглушённому дыханию, замерев на самом краю кровати, с которой по миллиметру в час сползает тяжёлое одеяло. И приткнувшись к плечу Отабека, не шелохнувшегося от его действий, вдыхает тёплый сонный запах его тела, пока рука осторожно мнёт расслабленные ягодицы. Крепко спит. Вот уж кто точно вымотался, и никакие похмельные «шумняки», разбудившие самого Юру, не тревожат сон.       Он проснулся около получаса назад и лишь недавно пришёл в себя от резкого пробуждения, подскочив и задыхаясь так, будто с глубины вынырнул. Из шального сна, который и сном не назовёшь — сплошь неразбавленный психодел, его вытряхнуло в реальность с тахикардией, пугающей тревожностью и мелькающими в мозгу лютыми образами, в которых он странно ощущал себя выдавленной из блистера таблеткой. С перепугу пнув по ноге сонно пошевелившегося рядом Отабека, раскинувшегося в позе Патрика почти по всей кровати, Юра ещё с пару вечностей успокаивал колотящееся за грудиной сердце, усиленно смаргивая остатки сна и массируя отлёжанную руку. Недоумевал, что это за тряпка, завёрнутым в которую он, весь в противном липком поту, себя обнаружил. А потом долго смотрел в экран телефона, грустно отсвечивающий паутинками трещин и неотвеченными сообщениями, и думал. Вопросов было очень много, ответов на них не находилось вовсе. Потревоженный Отабек неразборчиво бубнил что-то в подушку в ответ шипяще матерившемуся Юре, пока тот, распинывая одеяло, сползал с кровати и, преодолевая жжение в очнувшейся конечности, голышом добирался с препятствиями в туалет. Помедитировал на унитазе и отсидел ноги, унимая сердцебиение и смахивая всплывающие плашки уведомлений, но так и не решился зайти на свой профиль и проверить, на что там так усердно реагирует народ. А после протопал наощупь обратно в комнату, откопал со дна рюкзака и выдул сразу пол-бутылки мерзкой тёплой воды; безуспешно подёргал затвор окна, но хитрая конструкция открывалась только наполовину, дразня вкусным вечерним воздухом. И Юра жадно дышал им и ещё с минуту раздумывал, насколько сильно он хочет покурить, чтобы одеться и выйти на общий балкон с риском столкнуться с кем-то из соседей в коридоре. Не рискнув, так и завалился обратно на кровать, окончательно смахнув ушуршавшее на пол одеяло. И завис в телефоне, ожидая, когда проснётся Отабек или, может, уснёт снова сам…       Но сон не идёт, Отабек не просыпается, даже нагло облапываемый за задницу прижавшимся Юрой.       Остатки ядрёного «предсмертного желания», выпитого в той кофейне сутки назад, вместе с намешанным за ночь количеством алкоголя и прочей химии, наконец, полностью выветриваются из организма. Не без последствий, конечно, но Юра считает, что им ещё повезло. Он помнит всё урывками и чёрными провалами, не зная, во сколько они отключились — кажется, солнце уже взошло. А по ощущениям, будто проспал от силы пару часов. И проснулся ещё угашеннее, чем засыпал.       Но чёрт знает как разбитый экран с укором извещает о времени, и на то, чтобы сообразить, сколько на самом деле он продрых, уходит ещё несколько минут. Ну хоть день тот же самый, пускай и вечер уже, но не сутки спустя, и то хорошо. Однако прошедший день можно смело считать проёбанным напрочь, и вчерашний алко-движ воспринимается как сон. Впрочем, Юра ни о чём не жалеет, пусть и мелькает где-то на задворках гудящих извилин, что если они так и будут дальше прожигать ночи, а потом отсыпаться вплоть до следующей, то придётся просить Фельцмана дополнительные дни за свой счёт. А ещё лечить посаженную печень по прибытии. Но разве не в этом весь смысл отпуска? Не в печени, нет, конечно. В этих самых прожигаемых ночах и новых впечатлениях, что они с собой несут, в бескрайней свободе и вседозволенности, чего нет дома. Вот где смысл, утешает себя Юра, помяв в ладони крепкую ягодицу, а после пригладив рукой зашедшиеся по ней мурашки.       Только вот количество всё ещё поступающих уведомлений не утешает совсем. Смарт вибрирует где-то в ногах, искушая, но Юра не может заставить себя. Хотя это бы очень помогло восстановить в голове всю картину событий, которая пока что разобранными пазлами перемешивается в свистящей голове, будто в блендере. Скоро сутки пройдут, и сторисы сами удалятся, испарятся, как конденсат от подожжённого абсента меж губ, забудутся, как имена их вчерашних знакомых. А Юра потом всем скажет, что это не он был, и вообще его аккаунт взломали. Он что-нибудь придумает.       А пока он хочет, чтобы Отабек скорее проснулся, потому что от него жарит так, будто он собирается отапливать это помещение, а от поглаживаний его округлого зада у Юры неумолимо тяжелеет в паху, и он заворожённо смотрит на сомкнутые округлости, борясь с желанием крепко стиснуть или забраться меж них — и пониже, потрогать нежную мошонку, упрятанный под животом член. О, как же Юра этого хочет!.. Кожа под пальцами оживает новой порцией мурашек, и он улыбается, прижавшись губами к плечу Отабека. Когда ещё появится возможность бесстыдно полапать там, где хочется? И не то чтобы у Юры не было такой возможности до этого момента, но почему-то сейчас безрассудно хочется именно так, тайком, пока тот беззащитен и спит, не подозревая, какими непотребствами Юра тут занимается. А может, и подозревает, но притворяется.       Он тихонько хмыкает и придвигается ближе, льнёт всем телом, пристраиваясь поудобнее, желая вплавиться под кожу и чувствуя, как открывшаяся головка дразняще и щекотно касается бедра Отабека. Ставшее таким привычным рядом с ним всепоглощающее возбуждение раскрывается с новой силой и накрывает похлеще кислоты. Перед глазами яркими флэшбеками проносятся горячие сцены того, чем они занимались здесь ночью, а стыдом вдруг обжигает похлеще — Юра сильно зажмуривается, встряхивает головой и вонзает зубы в чужое плечо, глуша стоны, дрожа всем телом и присмиряя разогнавшееся воображение. От воспоминаний о собственной смелости крыша едет так качественно, и он наползает на Отабека, вжимая собственный член в его твёрдое бедро и утопив пальцы меж его ягодиц.       Бек, проснись… проснись, пожалуйста…       Отабек выстанывает что-то в подушку и даже, кажется, подаётся на ласку, двинув тазом, и Юра медленно съезжает с катушек, он не знает, куда себя деть, готовый поднырнуть под его руку, отнять Отабека от его подушки, что он так обнимает, а должен — Юру. Прижимается носом к раскрытой подмышечной впадине, вдыхая родной запах, и бодается лбом в плечо, ластясь будто кот, намеренно пытающийся разбудить своего хозяина, чтобы покормил его, потому что голодный. А он действительно голодный. И Юра не отступит. Не теперь. Не в его правилах.       Отабека вдруг подкидывает, и он резво переворачивается на спину, раскинув руки — Юра едва успевает отстраниться, чтобы не получить по лицу. Зато открывшийся теперь вид нравится ему даже больше. Привстав на локте, он неспешно блуждает взглядом вниз по любимому телу — в темноте не видно отчётливо, но оно и не требуется. Юра знает это тело наизусть, вдоль и поперёк, до каждого выцарапанного штриха на коже, шрама или родинки. Знает настолько, что не трогая может воспроизвести в памяти ощущения от прикосновения к каждому сантиметру — кончики пальцев помнят все. И он жадно оглядывает его — от приоткрытых, причудливо изогнутых губ с тянущимися книзу уголками до острого росчерка ключиц, от выделяющихся даже среди чернил сосков до глубокой лунки пупка и темнеющего крупного члена, уложенного на бок на расслабленной мошонке, с чуть выглянувшей из крайней плоти головкой. Юра смотрит и бездумно хочет это всё — трогать, облизать, всё, что угодно, просто потому что может.       Он взволнованно облизывает пересохшие губы. К чёрту всё, сейчас возьмёт и…       Громкий одиночный удар в дверь нарушает его планы. Юра отдёргивает потянувшуюся уже было к члену руку, подскакивает на кровати и долго смотрит в сторону выхода, не дыша и пытаясь унять разогнавшееся сердце.       Стук не повторяется, но за дверью явно раздаются посторонние шорохи, смешки, бренчание ключей. Он оглядывается на Отабека, по-прежнему мирно спящего, силится вспомнить, где его одежда и есть ли здесь ножи. Почему именно ножи приходят в голову, он не знает, Юра только со скальпелем имеет дело. И почему он до сих пор не попросил Отабека научить его драться?       Он снова глядит на дверь, из-за которой слышатся тихие голоса, сухо сглатывает, и чувствуя сердце в горле, опускает ноги на пол. Телефон слепо попадается под руку. Джинсы обнаруживаются на полу, Юра мимоходом вспоминает, как запнулся о них, когда ходил в туалет. Он быстро натягивает их прямо на голую задницу, не озаботившись бельём, и бесшумно по мягкому ковру крадётся к выходу, вооружившись включенным телефонным фонариком. Если что, в качестве оружия сойдёт, всё равно в ремонт.       А потом щёлкает замок, хлопает дверь — и становится тихо. Шаги и приглушённые голоса смолкают уже за соседней стенкой, и только тогда Юра выдыхает, застыв в паре шагов от двери и от инфаркта. Вот это нихуя себе адреналина хапнул. Вот это всё-таки слышимость тут.       Юра нервно усмехается, сцапывает с пола толстовку, подсветив себе фонариком, таким же образом находит на кухонном столе пачку сигарет с зажигалкой внутри. И убедившись, что в подъезде никого, тихо выходит наружу, накинув капюшон на лицо. Ключ проворачивается туго, но незапертым он Отабека не оставит. Уволокут, а тот даже не проснётся.       Он не знает, можно ли курить на опоясывающих весь фасад дома балконах, где кругом развешано бельё и стоят кадки с цветами. А потом видит стоящую в углу старинную чугунную пепельницу на длинных изогнутых ножках, ему — по пояс, и наполовину заполненную окурками, и перестаёт сомневаться.       Щелчок зажигалки трижды оглашает эхом разлитую тишину, прежде чем Юра может наконец затянуться и с наслаждением выдохнуть, запрокинув голову. После чего он замирает, забыв закрыть рот и как дышать в принципе. Благодаря высоте между этажами, с балкона последнего на Юру поверх окруживших дом деревьев и высоких уличных фонарей выпрыгивает фрагмент ночной Праги, и вид сверху на этот сказочно-кукольный город ошеломляет его своим средневековым спокойствием и ответственными за это воинственно торчащими шпилями. Небо, удивительно чистое, звёздное, бриллиантовым куполом накрывает Прагу, воздух пропитан влажной взвесью и чем-то ещё неуловимым, чем наверное пахнет каждый город, чем-то своим.       Родной город пахнет для Юры бензином, кофе и раскалённым в жару асфальтом, к которому прилипают подошвы кед.       Питер — старинными книжными переплётами и мёрзлым чугуном зимой.       Варшава теперь пахнет для него нагретыми солнцем каменными плитами и выпечкой.       Прага же пахнет его грехопадением.       И Юра забывает, зачем пришёл сюда, вдыхает этот запах глубоко, пропускает через себя, закрыв глаза, откинув назад голову и встречая порыв свежего ветра, тронувшего за капюшон. Как же хорошо! Мозг прочищается моментально, выстраивая блуждающие мысли в чёткие ряды. И Юра счастливо улыбается, представляя, как сейчас вернётся в кровать, где его ждёт Отабек, пускай даже во сне, и от одной только мысли об этом тепло забирается под толстовку, мгновенно согревая.       Балкон выходит во дворик, и снаружи непривычно тихо, несмотря на не совсем ещё позднее время — не слышно ни шагов, ни даже отдалённого гула трафика, только шелест ветра в листве. И где-то ещё внизу, в кустах около мусорных баков, но там вряд ли ветер. Юра всматривается в густые заросли ещё не готовой опасть листвы, надеясь, что там кошка или собака. Кто угодно, лишь бы не Голем. Юра читал про него ещё дома, когда искал интересные места в Праге, а очнулся, как это обычно и бывает, на сайте с чешской мифологией, сразу после чешского порно. И не то чтобы он ведётся на разного рода чудовищ, но городским легендам нет ни одной причины не верить.       Он громко прокашливается, высунувшись далеко за ограду, и звук эхом разносится по дворику, наверняка распугав всю нечисть, кем бы она ни была.       Юра выкидывает истлевшую впустую сигарету и закуривает новую, отвернувшись от качающихся кустов, и местные страшилки моментально выветриваются из головы. И будто со стороны он сейчас видит, как пробирались они с Отабеком утром по этому двору. Ему тогда казалось, что он тих, как мышь, а наверняка оба наделали кучу шума.       Он отслеживает по памяти их путь к подъезду, ведя взглядом по мощённой камнем дорожке, помня спиной все шероховатости стен, губами — сладко-пьяные поцелуи, всем телом — настойчивые объятия и их твёрдые члены под ширинками.       А потом вдруг начинает видеть сквозь стены и смотрит, как, целуясь словно одержимые, они вываливаются из жутко тесного лифта, наощупь ковыряются ключом в замке двери, смеясь, не попадая, но не в состоянии ни на секунду оторваться от губ друг друга.       Как их, сплетённых в одно целое, мотает по комнате, а мягкий ковёр скрадывает их топот; как спешно они задёргивают шторы на огромном окне, стыдливо прячась от утреннего солнца, путаясь в тяжёлой ткани; как спотыкаются о кровать, наступают друг другу на ноги, кусаясь и срывая по ходу одежду.       Юра сминает губы, разглядывая зажатую меж пальцев сигарету. И вспоминает, как такую же, но не совсем, они передавали из рук в руки и пили едкий сладковатый дым изо ртов друг друга, сидя под окном прямо на полу.       И то, что происходило дальше, походило на один из снов. Не тех, после которых просыпаешься в холодном поту и ищешь себя в этой реальности. Самый яркий, он похож на взрыв миллиона баллончиков с краской. На вспышку бензина, принявшего в себя зажжённую спичку. Реальность искажалась, разбивалась и складывалась из осколков в новую, сверкающую и переливающуюся. До неё хотелось дотронуться пальцами, облачиться в туман. Голова кружилась, всё калейдоскопом вращалось перед глазами, меняя цвета, из пастельных оттенков в неоновые, будто они перенеслись на бульвар Красных фонарей и были там главными героями. Юра чувствовал, как разрастался внутри космос, звенящий, бурный, как лопалась кожа на спине, выпуская прорывающиеся крылья, чувствовал, как краска проникала глубже в кожу, заливая внутренности, переливаясь через пальцы — и сквозь повязку, сквозь застлавшую глаза дымку глядел Отабеку в лицо. Не видел ничего и видел всё. И каждое прикосновение было подобно удару тока.       Юра теперь отчётливо вспоминает свои ощущения, и они настолько ярки и сильны, что становится страшно. Они явно перебрали вчера со всем — алкоголя было слишком много, дурь оказалась слишком забористой, и ему кажется, он понимает теперь причины своего отвязного поведения за закрытыми дверьми их квартиры. Но думать об этом не хочется, и он отсекает эти мысли, затолкав их поглубже.       За спиной щёлкает затвор замка, и задумавшись, он едва не давится дымом. На балконе Юра уже не один. Обернувшись, он отвечает кивком на кивок вошедшего мужчины, оглядевшего его с ног до головы, и Юра сторонится, пропуская его и отходя дальше вглубь балкона, сам себя запирая в угол. Чертыхается под нос, но уходить прямо сейчас кажется ему невежливым, и он решает докурить, максимально отгородившись телефоном и приспустив капюшон, чтобы боковым зрением контролировать ситуацию. Он мажет пальцем по экрану, трещиной зацепившего кожу на подушечке пальца, а потом слышит, как незнакомец хлопает себя по телу, и с досадой понимает, что сейчас произойдёт. Адресованного ему вопроса он не понимает и изображает недоумение, повернув к мужчине голову, но видит, что тот уже стоит с сигаретой во рту, выжидающе глядя на него. Юра лезет в карман толстовки за зажигалкой, и взгляд напротив наполняется благодарностью. Он задаёт Юре ещё какой-то вопрос, на который тот на всякий случай предпочитает ответить отрицательно, мотнув головой. Мало ли что он его спросил, но если что — Юра отказался. Жаль, что энтузиазма учить языки хватило только на польский, и то из всего Юра помнит только ругательства, которым его научил Якуб.       Получив зажигалку обратно вместе со странным взглядом, Юра прижимается поясницей к карнизу и листает в телефоне интенсивнее, начиная нервничать. Ещё большей неловкости добавляет тот факт, что он прямо сейчас стоит перед незнакомым человеком без нижнего белья, с задницей, полной смазки, и с головой, полной грязных подробностей прошедшей ночи. Но верит, что по нему не видно, что его трахали несколько часов подряд. А ещё думает, набрать ли Отабека или сам справится. В принципе, мужик не очень высокий, насколько он успевает оценить в неярком освещении, телосложением покрупнее, чем Юра, хотя под толстой курткой не понятно. Но интереса к нему тот больше не проявляет, тоже уставившись в телефон, и Юра немного расслабляется. Открывает мессенджер с кучей непрочитанных диалогов и тычет в самый верхний. Куда ты ушел? Поговори со мной, мне скучно на дежурстве Ну Юрачкааааа я скучаю бабичева, тебя никифоров укусил? угомонись уже вам там бомжей не завезли и тебе поговорить больше не с кем?       Старшей сестры приёмника уже нет в сети, но он дописывает Миле вдогонку к ещё не прочитанным ею сообщениям передавать всем привет, докуренная до фильтра сигарета отправляется в пепельницу, ещё один обмен кивками, и успевший намёрзнуться Юра торопится вернуться обратно. И только закрыв за собой дверь их квартиры, чувствует, как отступает сковывающее всё тело напряжение.       Отабек спит в той же раскинутой позе самого уверенного в себе человека, выставившись напоказ во всей красе, и полюбовавшись какое-то время, Юра быстренько раздевается, натягивает сбившуюся простынь на края, и наконец падает на кровать вместе с охапкой собранного с пола тяжелющщего одеяла, распинывает его углы ногами, накрывая их обоих, а потом долго утыкивается под тёплый бок, ища уютное местечко на Отабековом плече, мягко трогая ртом его кожу и чувствуя, как медленно согреваются холодные ступни. И умиротворённо улыбается, когда тот неожиданно перекидывает на него вторую руку, притягивая за поясницу к себе и даже не проснувшись. А Юру пиздецки кроет от того, как стоит ему чуть пошевелиться, Отабек неосознанно сразу же прижимает его крепче, будто боясь отпустить, даже во сне. И пускай у Юры не вышло осуществить затеянную шалость, времени у них ещё достаточно.       Отабек пару раз причмокивает сухими губами рядом с его ухом и сглатывает, длинно выдохнув через нос.       Юра закрывает глаза...       И просыпается от звука голоса. Кажется, будто его позвали по имени, и он замирает, открыв глаза и вслушиваясь в тишину. Вспотевший под одеялом Юра лежит, закинув ногу на бедро Отабека, крепко притиснутый к его боку, щекой по-прежнему на плече. Он поднимает голову и вглядывается в неподвижное лицо Отабека, ещё не понимая, спит тот или нет, приснилось ему или нет. А потом снова слышит какое-то бормотание. Юра придвигается к самым губам, силясь разобрать неразборчивый полушёпот.       — Подними? — он улавливает вопросительную интонацию, но ещё не понимает и решает уточнить.       — Чего? Ты не спишь?       — Подними, пожалуйста.       — Ещё раз, не понял, что поднять?       — Там оторвалось, надо поднять.       Юра изумлённо смотрит в лицо абсолютно точно спящего Отабека, в его расслабленно приоткрытые губы и сжатые веки, но на всякий случай оглядывает комнату на предмет того, что могло здесь оторваться и что необходимо срочно поднять. Ничего не находит и снова глядит на Отабека, а потом до него доходит, он по-идиотски гыгыкает, приподнимает одеяло и, для проформы убедившись, что и там всё в порядке, как и было, опускает одеяло и шепчет:       — Бек, всё нормально, всё у тебя на месте, ничего не оторвалось.       — Ну вон же, лежит.       Юра тихонько фыркает ему в плечо и начинает трястись от рвущегося из горла смеха.       — Утром подниму и прилеплю обратно, ладно? — срывающимся на истерику голосом шепчет он. — Счас ещё рано, пускай полежит пока, отдохнёт.       — Точно? — Отабек даже рта почти не открывает, а брови свои хмурит, серьёзная, видать, там у него проблема.       — Точно, спи уже.       — Унесут же.       — Никто не унесёт, я не отдам, — уже задыхаясь от едва сдерживаемого ржача, выдавливает из себя Юра. А потом Отабек так грустно вздыхает, что он уже больше не вывозит, и завалившись на спину, громко хохочет в потолок.       Он и раньше слышал, как Отабек редко, но разговаривал во сне, особенно после адских дежурств, после которых приходил домой, падал в кровать и отрубался через секунду, они ещё тогда и не жили вместе. В основном это были невнятные мычания или бессвязные фразы, и наутро Отабек ничего не помнил. Но разговорить его до такого содержательного диалога, как сейчас, ещё ни разу не удавалось.       И это так веселит Юру, что в какой-то момент хохот обрывается надрывным кашлем, и он чуть не падает с кровати.       — Юр? Ты чего?       Резко прекратив кашлять и стучать ногами по кровати, он затихает и поворачивает голову к Отабеку, недоумённо взирающего на него, приподнявшись на локтях, но его вид вызывает лишь новую истерику.       — Привет, — только и может произнести он, надувая щёки, чтобы вновь не разоржаться.       — Что случилось? — сонным голосом спрашивает тот, а у Юры хватает сил только на быстрый ответ сдавленным голосом и снова задержать воздух, только бы не рвануло:       — Ничего.       — Ты сейчас лопнешь, говори.       — Да ничего такого, Бек, — несмотря на его строгий тон, Юра с облегчением выдыхает и смеётся. — Просто ты разговаривал во сне.       — Опять что ли началось? — Отабек обращается будто бы к самому себе, но Юра не успевает ухватиться за хвост проскочившей в голове мысли. — А что я говорил?       — Сначала скажи, что тебе снилось? — Юра скидывает с себя одеяло и быстренько садится на задницу, поджав ноги и нависнув над ним. — Потому что, если то, что я думаю, то я хочу залезть в твою голову и посмотреть на это своими глазами.       — Я уже не помню, — Отабек чешет голову, взъерошивая волосы надо лбом сильнее, голос его ещё хриплый со сна, и сам он выглядит безумно уютно, — вроде мы в машине ехали. А, и у нас колесо оторвалось.       Две секунды тишины — а после вытаращившего глаза и раздувшего щёки Юру с идиотским звуком повторно сгибает пополам от хохота, и он падает на Отабека, утыкаясь лицом в его живот. Колесо. Оторвалось. Всего лишь оторвалось колесо.       — Юра, ты меня пугаешь.       — А я ваще в ужасе! — чуть не плачет тот, обняв Отабека и упираясь лбом в напряжённый пресс. — Я подумал... ты про свой член... ты так настойчиво... просил меня его поднять, а я а-а-а-акха-а-кх!… — он всё не может угомониться и ржёт в паузах, к концу снова захлебнувшись кашлем.       Отабек падает затылком на подушку и длинно выдыхает, пока Юра протяжно воет, заливая слезами его живот.       — Ты ужасный человек, Юра.       — Но это было так смешно, прости, — проржавшись, слабым голосом отвечает тот и выпрямляется, вытирая щёки и губы тылом ладони. Вот это его разъебало, конечно.       — Я рад за тебя. Сколько времени?       — Эй. Ты чего? Бек? — холодком по хребту продирает от его тона, и Юра подбирается весь, залезая к Отабеку под одеяло, всматривается в его лицо, в то, как он с силой растирает глаза основаниями ладоней и проводит несколько раз по щекам, шумно выдыхая. — Прости, я не хотел ржать над тобой, то есть я не над тобой ржал, просто… ну бля. Прости. Пожалуйста? — виновато просит он.       — Слышал бы ты себя, какую дичь нёс в Варшаве в первую ночь.       — Да всё-всё, понял, я мудак, извини, — бубнит он; всё веселье моментально испаряется, когда он задницей чувствует, как меняется настроение в комнате. Но Отабек вдруг наваливается на него, попутно толкнувшись грубоватым поцелуем в висок, а потом тянется через него к окну, отдёргивая штору, и долго смотрит наружу, пока Юра смотрит на его суровый профиль.       — Юр? А какой сегодня день?       — День отказа от алкоголя, видимо, — успокоенный поцелуем и тяжестью навалившегося тела фыркает тот, заставив Отабека дёрнуться на его груди и покоситься на него. — Не переживай, сегодня ещё вроде как среда, — Юра точно не помнит и тянется за телефоном свериться, прикрывая веки от яркой подсветки, — вчера был вторник, десятое, и мы были на концерте, так что всё нормально, а вообще, учитывая то, во сколько мы уснули, нам повезло, что мы не на сутки выключились. Я в таком же ахуе проснулся.       Отабек похоже совсем теряется во времени, Юре даже в темноте видно его ошарашенное выражение лица и математические просчёты, которые он производит в уме.       — Ни хрена не помню, а во сколько мы легли? А времени сейчас сколько?       — Так много вопросов, и так мало ответов, — посмеиваясь, Юра поворачивает к нему телефон, показывая время, — а легли, наверное, днём где-то. Я сам недавно только проснулся.       Отабек щурится, всматриваясь в экран.       — Когда успел разбить? Вчера вроде целый был.       — Да если б я помнил ещё, — ворчливо отвечает Юра, убирая телефон в сторону.       Отабек тихо усмехается, покачав головой. Штора выскальзывает из его хвата; он прижимается ухом к Юриной груди, перехватив вокруг поясницы, и Юра кладёт руки на его плечи, проведя ладонями вниз по лопаткам, и снова вверх — к затылку, остановившись в жёстких спутанных волосах, погладив по голове. Отабек что-то тихо бормочет, будто мурлычет, задевая губами и дыханием его кожу на груди, вынуждая Юру сыто улыбнуться, смежив веки. А потом тот замирает, будто прислушиваясь, и прикладывает ухо с другой стороны грудной клетки.       — У тебя сердце так быстро колотится.       — Это всё похмелье, — хмыкает Юра, не открывая глаз, легонько пихнувшись коленом, чтобы не думал там о себе много. — У тебя тоже, кстати.       — Нет, правда, слишком быстро. Ещё немного — и фибрильнёшь. Надо тебя срочно реанимировать. Разряд!       Тот не успевает даже среагировать, когда Отабек примеривается и кусает за сосок, ущипнув за второй. Юра орёт и ржёт в голос, отталкивая его от себя, отпинываясь ногами, и моментально перекатывается на живот, поджав под себя руки. Отабек выставленную защиту хвалит, налегая сверху на спину и по-хозяйски облапав за задницу, но критикует удар.       — Надо научить тебя парочке приёмов.       — Ага, где твои приёмы были, когда к нам грабители ломились? — из-за плеча возмущается Юра сквозь смех, придавленный весом. — Спал жопой кверху, пока я оборонялся от них.       — Конечно, я спал, — смеётся Отабек, разворачивая его к себе лицом обратно и коротко целуя в шею, — я устал, мы трахались с тобой всё утро, забыл?       — Вообще-то это ты сказал, что ни хрена не помнишь, — задыхаясь то ли от смеха, то ли новой волны возбуждения, говорит Юра. И хочет говорить об этом ещё, понимая, как его заводит, когда Отабек грязно ругается и прямолинейно называет вещи своими именами. Да, когда-то он предложил Юре заниматься любовью, он помнит, как был смущён именно этой формулировкой, и да, они до сих пор продолжают ею заниматься. Но трахаться нравится ему не меньше.       — Всё, что касается тебя, я прекрасно помню, — шепчет Отабек в предлагаемые ему улыбающиеся губы и склоняется для первого за этот день нормального поцелуя. Но сам не целует, ждёт, касаясь кончика носа своим. И Юра тянет шею, подставляясь, прикрывая от удовольствия глаза, чувствует скользнувшую в волосы ладонь, замершую на затылке, несильно сжавшуюся в кулак. Слышит их обоюдные стоны, когда язык настойчиво скользит в его рот, и Юра приоткрывает губы, впуская его и выдыхая в поцелуй. Сразу ощущает несвежесть, но чёрт возьми, как же плевать, а ещё — это всегда будет чувствоваться как ёбаный взрыв, когда они всего лишь целуются? Всегда будут отказывать ноги и дрожать от слабости и нетерпения всё тело?       — Ты где курил? — разрывая поцелуй, вдруг спрашивает Отабек хрипло. А Юра ещё не нацеловался, требовательно мычит, припадает к его губам вновь, притягивая к себе за голову и вжимаясь затылком в подушку, чувствуя, как хват кулака ослабевает, и ладонь скользит ниже, огибая его шею и остановившись на ключице, поглаживает её грань большим пальцем. Он цепляет Отабека за нижнюю губу, облизнув её, и отпускает, чувствуя, как начинает гореть лицо от его защетинившихся щёк и щиплет спёкшийся от поцелуев рот. И только потом рассказывает, что курить ходил на балкон и встретил там местного.       — А я, между прочим, без трусов был, — он снова начинает хихикать, встретив взгляд Отабека, говорящий всё, что он о нём думает в эту секунду, и запечатывает его губы звучным поцелуем. — И почему ты меня не спрашиваешь про грабителей?       — Ну сейчас же здесь никого нет, значит, ты справился с ними без меня.       — Вот гад! Что будем делать? Пойдём куда или дальше спать?       — Не знаю, — отсмеявшись, стонет Отабек, перекатываясь на спину и с хрустом потягиваясь, — надо как-то в себя прийти, меня трясёт до сих пор ещё. Чтобы протрезветь, надо в душ, поесть, погулять, поспать, и утром в норме будем.       — Да-а, я бы пожрал. — Юра цепляется за одно из пунктов меню; на него словно только сейчас нападает зверский голод, перекрывая другой, не менее настойчивый, пока он смотрит, как одеяло сползает ниже на бёдра Отабека, и он в шутку предлагает съездить снова к Виталию с Якубом и сам же смеётся над своим предложением.       — Ну, — скептично фыркает Отабек, — и зависнем у них ещё на неделю?       — Лучший вариант на похмелиться: нужно выпить то, что пили вчера.       — Нет, я к такому сегодня не готов, и у меня уже есть лучшее средство от похмелья, — Отабек хитро подмигивает. — Это ты.       — Такое себе средство. А я бы счас кусок свиньи заточил.       — Странный у тебя отходос, — смеётся тот, и Юра снова неловко замолкает и морщится, вспомнив свои непрошеные мысли на балконе.       Свесившись с кровати, Отабек шарит на полу, звенит пряжкой от ремня на джинсах и ложится снова с телефоном в руках. А Юра смотрит на его подсвеченное экраном лицо, с насупленными бровями. Тот шевелит губами, что-то говорит, но он не слышит. И если до этого казавшиеся сном эпизоды мелькали на заднем фоне обрывками, но теперь, когда Отабек проснулся, они обрушиваются на него полновесными сценами, будто дамбу прорывает под напором воды. Перед глазами всплывают одна картина за другой, каждая — горячее предыдущей.       Как сгибал его Отабек в самые немыслимые позы, как толкался в него, глубоко, резко, щедро, возил по кровати, держа за бёдра, хватая за руки и прижимая их к простыням, выбивая воздух из Юриных лёгких и глядя прямо в глаза, а выходил медленно — и смотрел уже туда, вниз, куда с таким вкусом загонял член, смотрел так, что от него оторваться было невозможно, смотрел так, что было восхитительно стыдно, и Юра пытается представить, что же особенного видел там Отабек, чем так любовался с неприкрытой жадностью, нетерпением, закусывая губу и прикрывая веки, всем видом показывая, насколько ему хорошо внутри него.       Как трогал края его растянутого до предела ануса, и как Юра судорожно пытался сжаться вокруг скользившего внутри члена, слыша, как несдержанно и сорванно при этом стонал Отабек ему на ухо.       Какие вещи говорил ему при этом, не отпуская его взгляд, не позволяя закрывать глаза, заставляя смотреть, повторяя, какой он красивый, забираясь под кожу и растекаясь там неконтролируемым пожаром.       И заставлял делать такое, не давая опомниться, что Юра плыл, горел, раскачиваемый из стороны в сторону противоречивыми желаниями и страхами, ничего подобного прежде не испытывавший, даже приблизительно близко, и кончал с такой оглушительной силой, что не чувствовал собственного тела, выкинутый из сознания, а в голове становилось так пусто и сладко.       Пиз-дец!..       — А?       — Ты где сейчас был? — Отабек не сводит с него внимательных глаз, светя экраном телефона. — Пошли, говорю, поедим? Я нашёл пару мест, которые допоздна работают, не всё так безнадёжно в этой Европе, и недалеко, можно прогуляться пешком.       — Ага, давай.       — Всё нормально? Ты тихий какой-то стал.       Он откладывает телефон, разворачиваясь к Юре. Теплотой в его голосе комфортно окутывает всё тело, Юра машинально кивает, вытряхивая из головы дурацкие мысли. Пониже спины всё ещё приятно ноет и печёт, и хотя по-прежнему немного мутно, в целом он чувствует себя хорошо. А ещё, на шестой день отпуска, ему кажется, что он тупеет от своего сибаритства, передвинув физиологические потребности организма на первое место, чувствуя, как размягчается мозг от злоупотребления и ничегонеделанья, что даже разговаривать сложными фразами лень; он делится этим с Отабеком, пока они ещё не выползли с кровати, распластавшись по ней выброшенными на берег медузами и понимая, что идти никуда не хочется.       — Я не умею расслабляться, — грустно констатирует Юра, бездумно глядя в потолок, а потом смеётся, когда Отабек накрывает его своим телом сверху, слепо касается губами зажившего шрама на брови и запускает пальцы обеих рук в его волосы, сперва пробежавшись по выбритому, а после принимаясь накручивать из прядей жгутики.       — Ты отлично умеешь расслабляться, Юр, уж поверь, я точно это знаю, я чувствовал, — жарко и интимно шепчет он в ухо, задевая губами раковину, пока Юра млеет, прикрыв глаза, от звука его голоса, от касаний, от всего Отабека, — просто надо дозировать, а ты ещё зачем-то после включаешь голову и жалеешь о времени, думаешь, что оно потрачено зря.       — Да, наверное, — соглашается тот, вздрагивая от покусываний за мочку и манипуляций искусных пальцев в своих волосах, — но ничего не могу с собой поделать, вроде уже и отпустил голову, но иногда накатывает, не могу ещё переключиться с работы.       — У тебя стокгольмский синдром, а ты трудоголик. — «Виноголик», поправляет его про себя Юра, усмехнувшись; пока Отабек сладко дрых, он успел найти канал новых знакомых и посмотреть пару их роликов, а те даже отметили их в инстаграм под последним своим постом с групповым фото. Оно получилось клёвым: Юра по центру с оскалом и высунутым языком, зажатый между хохочущей Нацуми и Отабеком с суровым прищуром глаз, и лезущие со всех сторон остальные четверо — как только и уместились все в один кадр. Такие пьяные и счастливые. Ну, Отабек просто пьяный. И уже почти пятьдесят косарей лайков и больше тысячи комментариев, по большей части русских. У Юры никогда столько не набиралось.       — Кто бы тут про синдром говорил, сам по своим смурфам ещё не соскучился? — смеётся Юра, жмурясь от удовольствия, когда Отабек приятно натягивает волосы у корней.       — По ним — нет, а по работе — да, но не настолько.       — А у меня заранее депрессия начинается, как только представлю, что надо будет домой возвращаться.       — Юр, не думай об этом, думай о том, сколько у нас ещё впереди.       — Всё, значит, никаких больше попоек?       — Ну да, ну да, — смеётся Отабек, и Юра вредно цапает зубами за его правую кисть у своего лица и сам пугается, когда смех обрывается шипением, и тот отдёргивает руку, больно зацепив его за волосы, и приближает к глазам, осматривая ребро ладони со стороны мизинца. — Блядь, Юра, я тебе клыки твои сточу к херам!       — Я же несильно! Что у тебя там? Покажи. — Юра хватает за запястье, которое Отабек пытается спрятать от него, и видит — на смуглой коже отчётливо красуются отметины от острых зубов, с запёкшимися следами крови и точечными гематомами вокруг, и отметины явно не только что сделанные. — Блядь, Бек, а чё вчера вообще было? На нас дикие кошки напали?       — Ну вообще да, одна была. Точнее, кот. Это ты прокусил.       — Я?! Серьёзно? Как? А зачем я..? — и вдруг вспоминает, при каких обстоятельствах это произошло — Юра так громко кричал, что Отабеку пришлось зажать ему рот рукой, и на пике оргазма он впился зубами в ладонь, он даже помнит привкус крови на губах, снёсшей ему крышу окончательно. Он аккуратно прижимает изувеченную кисть ко рту, виновато глядя поверх неё. — Бек, прости. Мы хотя бы обработали рану?       — Ты хоть помнишь, в каком мы состоянии были? — мягко улыбается тот, оставив попытки убрать руку и удобно устроив вторую под шеей Юры. — У меня от тебя мозг вытекал, а ты про обработку спрашиваешь. И не смотри на меня такими глазами.       — Какими? — не отрывая губ от горячечной кожи, спрашивает Юра, а внутри уже разгорается по-новой.       — Невинными, ты знаешь, как на меня это действует, потому что я знаю, какой ты на самом деле.       — И какой же я?       Голос сам по себе становится низким и хриплым, а уголки губ рефлекторно расползаются в стороны, и Отабек принимает правила его игры, гортанно рассмеявшись, но затем улыбка слетает с его лица, и толкнувшись голыми бёдрами в его, он вновь наваливается всем телом, перехватив Юрины руки и зафиксировав по обе стороны от головы. Далее следует поцелуй, многообещающий и пылкий, и очень горячий шёпот, обжигающий шею, пока Отабек перечисляет между выцеловыванием кожи:       — Сумасшедший. Дикий. Необузданный. Горячий. Абсолютно без тормозов. Мой.       — Блядь, Бек, прекрати, — Юра выгибается, закатывая глаза и дрожа от сладкой пытки, напрягает скованные запястья и шире раздвигает бёдра, стискивая Отабека коленями, но ни в коем случае не хочет, чтобы тот останавливался.       — Очень красивый, когда кончаешь. Громкий. Способный.       — Ты как будто резюме моё составляешь, — смеётся Юра, тут же срываясь на долгий стон, чувствуя, как жарко проходится язык по его горлу.       — А ещё очень послушный. Перевернись.       Он не сразу реагирует, на секунду испугавшись низкого приказного тона, сжавшись, всё ещё помня и чувствуя, насколько у него там внизу горит, и ждёт боли.       — Пожалуйста, — уже мягче шепчет Отабек ему в губы, поглаживая большими пальцами тонкую кожу его запястий. — Юра, я очень тебя хочу, но я не садист, я не сделаю тебе больно.       Выпустив одну руку и скользнув повреждённой ладонью по Юриному боку, заводит ею под его спину, заставляя выгнуться и прижаться сильнее, коснувшись членами, и дотягивается сзади до его ягодиц, проведя между ними, где по ощущениям всё натёрто и воспалено, осторожно касается его входа подушечкой пальца, не предпринимая пока попыток проникнуть внутрь. Юра обессиленно стонет, повернув голову и утыкаясь в шею Отабека, ловя на язык солёный пот с кожи и подцепляя верёвку с кулоном, щекочущий ему грудь, пока тот ласкает его нежно, двигается медленно и аккуратно, но дальше не заходит, ритмично раскачивается, чувствительно задевая членом его собственный. А потом снова влажно шепчет:       — Пожалуйста, Юра.       И Юра подчиняется. Пропускает в себя его шёпот, покрывающий дыханием спину — от шейного позвонка до обласканных ямочек на пояснице, и сладкая волна вымывает мозги, лишая воли, подчиняя разум. Он дрожит, не контролируя себя, сжав челюсти на коже собственного предплечья, ищет всем телом, ищет Отабека, вздрагивая от сильнейших импульсов, прошивающих насквозь, пока Отабек трогает его. Трогает везде. И Юра смирен и покорен, он доверяет, он слушает голос, который ведёт его дальше, заводит в самые низменные глубины, швыряет о дно и снова вытаскивает на поверхность, будто его цель — довести Юру до оргазма одними лишь словами. И ведь может.       И Юра громко стонет, пока тот держит ладонями его зад широко и максимально раздвинутым для себя, то легко дразня болезненно вспухшие края большим пальцем, то с нажимом кружа по пульсирующему кольцу мышц, то вылизывая всей шириной языка, то погружаясь им, невыносимо горячим и подвижным, внутрь, прихватывая губами и запойно целуя.       И Юра натурально плачет, пока Отабек выжимает его простату, аккуратно, но умело двигая пальцами внутри него, и выделения предсемени от его действий и от трения члена о простынь раздражают нежную кожу плоти. Отабек долго и жадно вылизывает его мошонку, направляет в рот член, ощутимо кусает за ягодицы («это за то, что ты ходил перед чужим мужиком без трусов»).       А потом подтягивает его к себе, когда тот уже почти готов кончить и практически рыдает, коленями сводит Юрины бёдра вместе, и тот чувствует, как член Отабека скользит по вспотевшей коже между его ног, прямо под яичками. Юра охает от неожиданности, поворачивает голову, но из-за упавших на лицо волос не может увидеть Отабека, прижавшегося лбом к стыку между его плечом и шеей, видит только вздутые вены на руке, упёршейся в кровать перед его глазами, судорожно стиснутые пальцы, комкающие простынь, слышит своё имя на репите, сладкие стоны и ловит его дыхание, пока тот размеренно двигается, и Юра старается сжать бёдра сильнее, толкается задом навстречу, просунув руку под себя и пытаясь дотянуться до них обоих, чувствуя, как впиваются зубы в кожу его плеча, как всё более рваным становится дыхание, а движения — резкими.       Господи блядь, да, пожалуйста, кончи так!       Юра вытягивает шею, боднув Отабека, и тот поднимает голову, и он бы всё сейчас отдал, чтобы увидеть его лицо, дикие глаза, распахнутый рот. А тот касается его губ, поцелуй выходит коротким и смазанным, но этого хватает. Отабек заключает Юру в объятия, мучительно выстанывает в сомкнутые губы и сжимает до хруста, его начинает трясти, и Юра чувствует мерную пульсацию внутренней стороной бёдер и то, как тёплое семя течёт и смешивается со своим собственным, по пальцам, которыми он накрывает головку между своих ног. Отабек беспрестанно целует его в шею и плечо и всё шепчет сладкий бред, а Юра утыкается носом в промокшую насквозь подушку, слушая, как отскакивает от стен их громкое дыхание в комнате, из которой выкачан весь воздух...       — Нам точно надо куда-то идти сейчас? А то у меня, по-моему, ноги отказали.       Юра слышит за плечом фырканье Отабека.       — Я тебя понесу, я очень хочу жрать, и тебе тоже надо.       — Ну Бек, блин, я не могу, может, ты мне принесёшь?       — Не ной, я без тебя никуда не пойду.       — И кто ещё тут ноет.       Юра тяжко вздыхает, а потом ойкает от полученного шлепка по заднице и хнычет в мокрую от слёз и слюней подушку. А Отабек легко рывком встаёт, Юра понимает это по качнувшемуся матрасу, но сдвинуться с места не может, настолько расслабленно и вытраханно чувствует себя.       — Не усни, сходим пожрём, легче станет, и завтра выдвигаемся, мы и так уже сбились с графика.       — Какой график? Нет у нас уже никакого графика, — протестует Юра, но его уже не слышат. Он страдальчески стонет и заставляет своё измученное тело подняться.       Надевать залитые крепким алкоголем и пропахший сигаретным дымом шмот — особый вид мазохизма, как и смотреть мелкие пунктиры пьяных сторис и запощенные фото, до которых Юра таки добирается, пока Отабек уходит в душ первый. Решается на это после прочтения последних Милкиных сообщений, сдобренных смайлами радужных флагов, которые та отправила перед тем, как он ушёл с балкона. Приветы всем я конечно передам, Юрсергеич Но ты пожалуйста выкладывай почаще такие видео, а то нам завидовать некому))) Спокойной ночи Бойфренду привет, мы тут все скучаем       Поэтому грязные вещи отправляются в отдельный пакет на постирать, сообщения в директ остаются проигноренными, как и новые запросы на подписку (Виталя с Якубом и те двое, как их там, подождут, Юра ещё подумает и отписывается только дедушке, а позвонит ему уже завтра), а компромат с кучей лайков, простынями комментариев и ужасающим числом просмотров удаляется без зазрения совести, но со стонами отчаяния и ужаса. Ёбаный стыд! Юра, конечно, последует своему плану отрицания и сделает вид, что ничего не было, но уверен, ему ещё «добрые» люди предъявят и потребуют пояснить за это по приезду домой. Инстаграм что ли удалить заодно? Из памяти только не удалить ничего, и Юра радуется, что не додумался запечатлить то, чем они с Отабеком занимались здесь. Щёки моментально ошпаривает жаром, стоит только при включенном свете окинуть взглядом разгромленную комнату, раскиданные по углам вещи, почти добитый до дна флакон смазки…       — Юра, не висни. Всё хорошо?       — Да. Тебе привет от Милы, — быстро отвечает он, когда Отабек выходит из ванной, стряхивая на него капли воды с волос. — И у меня к тебе просьба. Когда в следующий раз соберёмся бухать, забери у меня, пожалуйста, телефон. По-братски прошу.       — Если в радиусе километра будут только коты, то я спокоен за твой контент, — смеётся тот, скидывая полотенце с бёдер, и Юра кидает в него подушку, попадая в живот. Непозволительно роскошно так выглядеть. Отабек подушку ловит и кидает обратно на кровать. — У тебя половина видео о том, как ты за их котом гонялся.       — А другая половина — как мы пьём, как не в себя, не пойми что, и в караоке орём на немецком.       — Теперь тебе не отвертеться на корпоратах.       — Смешно тебе, да? — и сам же не может сдержаться от улыбки, глядя на ожившего и посвежевшего смеющегося Отабека, сидящего на корточках у своего чемодана в поисках чистой одежды. Тот оборачивается через плечо.       — Да, очень. Зато ты так мило жарил креветки с Виталием и общался с Сергеем там, на диванчике, когда ловил приходы после абсента.       — Как можно мило жарить креветки? — хохочет Юра, бросив взгляд на невозмутимую спину Отабека. — Подслушивал, значит?       — Вообще ни разу.       — А Сергей это кто из них? Помоложе который?       Отабек кивает, не отрываясь от копошения в чемодане, и Юре становится так смешно от их шутливой перепалки, в которой ни капли злости или претензий, а только чуть — ревности, не переходящей грань.       — А ты с его мужем тоже мило пиздел у окошка, так что не надо мне тут предъявлять.       — Я отвлекал его внимание от тебя.       — Я бы тоже отвлёкся, они, кстати, оба на тебя виды имели.       — Ладно, уговорил, они нас обоих хотели.       — Я что-то не заметил этого.       — Ты был слишком увлечённо занят пением с Сергеем в один микрофон, — наконец встаёт на ноги Отабек, поворачиваясь к нему и держа в руках одежду на уровне паха, и эта двусмысленная фраза ставит точку в их взаимном подъёбывании, когда обоих разрывает громким смехом.       — Блядь, от этого позора никогда не отмыться, — проржавшись, стонет Юра, вытирая слёзы и возвращаясь к застиланию кровати. — Я очень надеюсь, что у нас на работе все такие старые, что не умеют сохранять сторисы.       — Надейся.       — Ты охуенно поддерживаешь, ты знаешь? — хмыкает Юра.       — Да всё нормально, Юр, все забудут к тому времени. Будешь?       — М-м? — он расправляет по кровати гигантский плед и не слышит, как Отабек подходит сзади — оборачивается как раз в момент, когда тот подносит прямо к его рту распечатанную шоколадку, одну из тех, что они купили в том самом магазине, Юре остаётся только укусить. — М-м-м! Дай ещё!       Отгрызает едва ли не половину плитки, тающей прямо на языке, и это так вкусно, он только сейчас догоняет, как же сильно всё-таки хотелось сладкого.       — Я бы ещё парочку тех членов заточил, ну, из шоколада, ты понял.       — Я понял, Юр, можем завтра заехать купить, если хочешь, — смеющимся взглядом отвечает Отабек с полным ртом шоколада, ногой распихивая сбитый ковёр, чтобы лёг ровно. Юра качает головой, рассчитывая на то, что стены здесь хоть немного толще, чем в предыдущем отеле. Хотя учитывая то, что он слышал, как разговаривают за дверью, рассчитывать на это особо не приходится. В ушах до сих пор отголоски видео, что они смотрели вместе… Да блядь, сколько можно!       — Иди в душ, а то не успеем, а я тут доприбираюсь. У меня только ещё один вопрос, — слышит Юра, почти скрывшись за дверью ванной, оборачивается и начинает дико ржать, глядя, как Отабек извлекает из-под кровати и держит перед собой огромный радужный флаг, в который Юра и был завёрнут, когда проснулся. — А это у нас откуда?       Тот может только пожать плечами и развести руками. А заперевшись в ванной, решает, что никогда не расскажет Отабеку, что вовлёк его в самый настоящий разбой, уговорив лезть из окна на чужой балкон, соседний с квартирой Виталия с Якубом, чтобы спиздить висящий на нём флаг, пока Юра снимал всё на видео. Хорошо, что Отабеку хватило физической подготовки даже в пьяном угаре не сорваться с карниза и он этого не помнит. И хорошо, что Юре хватило потом мозгов не выкладывать это в сторис.       — Юр, у тебя болит что-то?       — Нет! — слишком поспешно отвечает тот, даже на сидении выпрямляется, облокачиваясь на стол. И ведь почти не врёт, потому что сидеть до сих пор не очень приятно. А ещё Юра ругает себя за то, что торопился и не до конца вымыл из себя смазку, и теперь ощущения между ягодиц не из комфортных.       До ближайшего круглосуточного фастфуда, который Отабек нагуглил по карте, идти минут десять пешком, но они не торопились, гуляли по пустым центральным улицам, мимо погасших витрин, встретив от силы человек пять, таких же, как они, неместных. Перебегали через широкий перекрёсток на красный, проигнорировав кнопку переключения светофора, задерживались перед витринами закрытых магазинчиков, заглядывая сквозь тёмные окна внутрь. Юрина ладонь крепко и уверенно сжимала широкую и тёплую ладонь Отабека, и от этого было очень хорошо и спокойно.       Посетителей в маке почти нет, лишь парочка молодых людей за столиком у окна, окинувших Юру с Отабеком долгими взглядами, пока те составляли заказ у терминала. Юра сначала малодушно предлагает взять еды на вынос и пожрать в квартире, а потом всё-таки идёт к столику в другом конце большого зала. И в ожидании заказа они сидят напротив друг друга, и Юра опять зависает после череды новых сообщений на телефон. Отабека, кажется, ничего не беспокоит, во всяком случае выглядит он спокойным, сытым и расслабленным. Как всегда после качественного секса, и он настолько красив сейчас, что физически тяжело смотреть, и Юра опускает взгляд в стол, переводя его на кожаный ремешок на своём запястье, а потом — на руки Отабека и его пальцы. И его накрывает по-новой, когда он видит, как тот растягивает ими резинку для волос, а Юра вспоминает, где эти пальцы были недавно и что вытворяли с ним, заставляя сжиматься и выгибаться на них… Да что ж такое?       И кажется, Отабек читает это на его лице. Взгляд его прямой и всепонимающий, и Юра сжимает колени, отвлекаясь на номер заказа на краю их стола.       — Ты просто такое лицо сделал… — Отабек для показательности кривит рот, — уже в третий раз за сегодня, как будто зуб болит или ещё что-то.       Он косится на Отабека, и из позвоночника будто вынимают стержень. Юра выдыхает, растекаясь по столу на разъехавшихся в стороны локтях.       — Не знаю, что меня пугает больше: то, что ты следишь за моим лицом, или то, что считаешь, а мы уже поняли, что ты математический задрот, — смеётся он и неловко прочищает горло, когда на ум приходит про год, четыре месяца и четыре дня. Уже пять дней. — Да я просто… вспомнил. Всякое.       — И тебе стыдно, — и даже без вопросительной интонации в голосе. И глазища тёмные, серьёзные. И конечно, сразу становится стыдно. Не за вчера, а за то, что не договаривает и явно делает этим Отабеку больно.       — Да нет! Нет, Бек, мне не стыдно, — для большей убедительности Юра дотягивается до его руки и касается пальцами, глядя в глаза, — блядь, мне больше стыдно за ту дичь, что я в инсту постил, вот там да, пиздец.       — Тогда что?       Юра медленно поднимает плечо и так и застывает, не решаясь начать, даже толком не сформулировав мысль.       — Я тебя поцелую сейчас прямо здесь, если не скажешь. Я давно хочу это сделать при свете дня и прилюдно, хоть сейчас и ночь и народу почти нет, но это моя мечта.       Юра усмехается, отвлекаясь от своих мыслей, в которых желает того же самого:       — Где-то в параллельной вселенной.       — Нет, я сделаю это, клянусь тебе. Выкладывай.       Отабек продолжает сверлить глазами, задумчивый до невозможности. И он не выдерживает прямого настойчивого взгляда, пересаживаясь к нему на мягкую скамеечку и толкаясь бедром.       — Давай, двигай свой зад.       — Я тебя смущаю? А вчера ты так не смущался, — усмехается тот, но двигается, освобождая место.       — Вот именно что, вчера я не смущался.       — Ты о чём? Тебя что-то беспокоит, я же вижу. Тебе было плохо вчера? — Отабек спрашивает так тихо, что Юра едва разбирает.       — Нет, мне было очень хорошо, даже слишком хорошо, — ещё тише бормочет он, опустив голову и вчитываясь в оставленный на столе чек. Цены, конечно, здесь нихуёвые, на порядок выше, чем дома. А ещё ему кажется, дальний столик замолкает, прислушиваясь к их разговору, и даже понимает русскую речь. А они вполне могут и их земляками оказаться.       А потом в поле зрения внезапно вплывает полный поднос с едой, когда незаметно подходит официант, и Юриными ушами теперь можно раскурить сигарету, а сам он желает стечь под стол и остаться там навсегда.       — Юр, что случилось? — спрашивает Отабек, чуть склонившись к нему и задев плечом, когда официант оставляет их с пожеланиями приятного аппетита. — Я сделал что-то не то? Слишком… чересчур?       — Да нет, Бек, всё было круто. Правда. — Этим «правда» Юра чувствует, что только сильнее топит себя, надо скорее выбираться.       — Тебя парит то, что мы были под кайфом?       Юра чертыхается про себя, быстренько оглядев помещение, и в который раз поражается проницательности Отабека, его умению читать мысли и самого Юру. Но одновременно он мысленно благодарит его за то, что он озвучивает их вслух. А может, Отабека самого это беспокоит.       — Может быть, немного, — он вертит в руках большой стаканчик с кофе. — Нет, всё было хорошо, мне всё понравилось, но иногда такое чувство накатывает… как будто это был не я. Не мои ощущения. Я не знаю, как объяснить.       Тот долго молчит, и Юра боится посмотреть ему в глаза. А потом к его бедру прижимается бедро Отабека.       — Я тебя понял. И ты из-за этого такой? Ты сомневаешься в том, что чувствовал? — Юра мотает головой, одновременно дёргая плечом, и задумчиво тащит в рот длинную картошку из картонного стаканчика. — Но это был ты, Юра, и это были твои ощущения, просто умноженные в разы. Если честно, то да, мы хорошо так обсадились, я в какой-то момент испугался за тебя, сам чуть не отрубился. Но я видел, как тебе было хорошо, мне это важно. Ты перестал стесняться, ты реагировал так честно, открыто, но я тебе это уже говорил, это произошло гораздо раньше. Ты просто очень много думаешь, не парься ни о чём, расслабь вожжи. Но если сомневаешься, то можем повторить, без всякой химии, и ты увидишь, что всё было реально, все твои ощущения были реальны. Хочешь?       Юра медленно жуёт, глядя перед собой, а потом ловит себя на мысли, что невольно кивает в ответ на его вопрос, произнесённый ощутимо изменившимся тоном с улыбкой в голосе, и чувствует наконец облегчение и немного стыд за свои сомнения. И конечно, он хочет, о чём речь, до одури хочет повторить всё, что Отабек делал тогда с ним, и он — с Отабеком. И вовсе не для того, чтобы убедиться, что всё было реально, а потому что нравилось. Отабек и так это знает, а спросил только для проформы. Губы сами растягиваются в ухмылке, когда он поворачивает к нему лицо.       — Ты всегда был таким озабоченным?       — Нет, — Отабек нахально и широко улыбается, пихнув его плечом, — только когда познакомился с тобой.       — Да конечно, не пизди, — бурчит Юра, ковыряя упаковку с соусом. Вот умеет же он свести на нет всю серьёзность разговора, но напряжённость между ними истончается, а запахи из коробочек сводят с ума, и нещадно урчит в животах.       — Давай уже есть, нам понадобятся силы утром. Выдвинемся пораньше, до Цюриха ехать семь с лишним часов, если дороги свободные будут, там передохнём, погуляем, а к вечеру доедем до Вицнау, наш отель недалеко оттуда. Или можем по пути заночевать в какой-нибудь деревушке, а заселиться уже с утра, торопиться некуда, времени ещё вагон. М-м, пахнет, как мой инфаркт в тридцать лет, — комментирует Отабек, разворачивая свою порцию с ароматным бургером.       — Скорее, как приступ холецистита. Боже, как вкусно! — невнятно стонет Юра сквозь смех, вгрызаясь в булки и уже предвкушая завтрашнюю поездку. После безумных событий последних дней он успел соскучиться по дороге и скорости, авторомантике и еде из забегаловок. А ещё ему очень хочется воочию увидеть Альпийские луга и коровок с обёртки знаменитого шоколада, и фотографии их отеля бередят голову, и он уже горит в нетерпении поскорее туда попасть, потому что это просто отвал всего.       Они возвращаются обратно, насытившись до предела, теряются в тусклом и пыльном свете уличных фонарей, которые распускаются в темноте, словно цветы.       И вовсе уже не таким греховным пахнет Прага, как казалось Юре ранее.       — Бек, а что ты имел в виду, когда сказал «опять началось»? Про твои разговоры во сне.       — Я уже не помню, Юр.       — Врёшь ведь, — он прекрасно слышит неуверенные нотки в голосе, видит, как ощутимо тот напрягся — так бывает, когда застаёшь человека врасплох вопросом, и ему требуется время, чтобы обдумать и решить, сказать правду или соврать так, чтобы поверили. Отабеку вот времени не хватает, плечом только дёргает. Юра не настаивает. — Ну ладно.       Тот надолго умолкает, шагая рядом и глядя прямо перед собой, и Юре не хочется нахрапом лезть в душу, захочет — сам расскажет, просто этот эпизод ночью кажется ему странным, а разгадка его крутится в голове подобно шарику в рулетке, постоянно попадающему в секторы, где лежат карточки с ещё не раскрытым для Юры прошлым Отабека. Он уже видел остальные карточки, но для полноты всей картины ему хочется, чтобы Отабек показал ему и эти, повёрнутые к нему пока что обратной стороной. Чтобы рассказал сам, а не Юра собирал информацию по крупицам через других людей, мучаясь в неведении — это вопрос доверия или его оберегают от чего-то действительно тёмного?       К ночи температура падает, несильно, но достаточно для того, чтобы спрятать руки от холода глубоко в карманы толстовки, даже согревшись после сытного позднего ужина. Однако переживать последствия вчерашней вписки становится действительно легче, голова проясняется, хотя по-прежнему многие кадры из прошлого остаются затёртыми (Юра так и не вспомнил, при каких обстоятельствах разбил телефон), и тянет на поговорить, а ночь, как известно, располагает к откровенностям.       — Если ты о том, что разговариваешь во сне, то я знал, — Юра легонько толкает Отабека плечом, улыбаясь, — слышал несколько раз дома, ничего такого в этом нет. Но если не хочешь говорить, то не надо.       — Это другое, Юр, — после долгой паузы, когда Юра уже и не ждёт ответа, глухо произносит тот. — Я имел в виду не разговоры во сне. Блядь, я даже не знаю, как объяснить, с чего начать. Давай остановимся, покурим.       Они встают на углу здания с вывеской тату-салона над большим непроглядно тёмным окном, Отабек несколько раз высекает пламя из зажигалки перед зажатой в губах сигаретой, и растерянный его словами Юра жалеет, что начал этот разговор, видя, как едва заметно подрагивают его пальцы, но надеется, что от холода. Но тот смотрит на него с видимым спокойствием из-под полуопущенных век, задрав подбородок и выдувая дым вверх. И Юра замирает в ожидании, пока он выстроит нужное в голове, прочистит горло, и когда спустя три затяжки Отабек начинает говорить ровным голосом, смотря куда-то мимо него расфокусированным взглядом, тот забывает про свою сигарету и перестаёт дышать, с ужасом внимая ему.       — Где-то в возрасте семнадцати или восемнадцати у меня начались сонные параличи. Я тогда не знал ничего об этом, из-за чего они бывают, даже названия такого не слышал, думал, что со мной что-то не так, боялся кому-то сказать, боялся спать. А из-за бессонницы это состояние только усиливалось, появлялось чаще. Постепенно я привык, научился пережидать эти моменты, когда просыпаешься и не можешь пошевелиться, и кажется, что рядом стоит кто-то и смотрит на тебя, или сдавливает тебя со всех сторон и душит, или на пол швыряет, всегда было по-разному, но каждый раз пиздец. Я потом как-то научился контролировать это и просто лежал с закрытыми глазами, пережидал, терпел, хотя страшно было до усрачки. А потом уже на скорой, когда подрабатывал там во время учёбы, я познакомился с Алёной, нашим фельдшером, она увлекалась эзотерикой: осознанные сновидения, астральные миры, и я как-то на дежурстве поделился с ней, а она сказала, что в моих состояниях нет ничего мистического, что всё со мной нормально, и если по-хорошему заняться, то можно контролировать сны и даже путешествовать в астрал, — Отабек усмехается, — но я тогда реально думал, что у меня колпак слетел и мне в дурку пора. А оказалось, такое бывает из-за сильных стрессов, переутомления, недосыпа, травм. А у меня в анамнезе скандалы с родителями, проблемы с учёбой, деньгами, с головой в принципе. Бочка же тебе рассказал про мои нелегальные бои.       Он смотрит куда-то в район живота Юры, и тот, кажется, только сейчас выдыхает и молча кивает, на секунду перенесясь в тот страшный вечер, когда узнал о прошлом Отабека. Пытается поймать его взгляд, очень сильно желая обнять, но тот снова отворачивается и размазанно смотрит в сторону, только зеркалит его движение головы, качнув подбородком, и продолжает:       — Я долгое время считал, что заслужил это, что это моя кара, за то, что я что-то неправильное делаю со своей жизнью, пытался исправить и думал, что у меня получается. Поэтому сегодня испугался, что приступы вернулись после долгого перерыва, и ты мог это увидеть, и…       Отабек замолкает и смотрит себе под ноги, затягиваясь до прилипших к зубам щёк, после выпуская дым сквозь расслабленные губы, обволакивая им своё лицо. А Юра не осознаёт, насколько сильно сжимает в пальцах потухшую уже сигарету, не отрывая глаз от него, не решаясь прервать затянувшуюся паузу. И в принципе не знает, чем её заполнить.       — Я читал о сонных параличах, — наконец, сглатывает он ком в горле и тихо произносит, — очень мало кто испытывал подобное, и по сути приступы безвредны, это просто странный эффект, когда мозг проснулся, а тело — нет, но я не знал, что это настолько... — Юра пытается подобрать слово, но ни одно не подходит, Отабек кивает.       — Да. Мне в такие моменты голову так перекрывало, я думал сдохну, пока не узнал от Алёны, что это такое на самом деле, и научился справляться с этим. Просто лежишь, заставляешь себя не открывать глаза и повторяешь, что это всё не по-настоящему, сейчас пройдёт. И через минуту-две всё заканчивалось.       Юре не по себе, и он старается не представлять, но получается плохо, через сколько тому пришлось пройти одному, пока он злился на него из-за его скрытности, недоверия, а в голове рисуются чудовищные картины одинокого Отабека, съёжившегося на кровати с зажмуренными глазами, беспомощного, обездвиженного, напуганного. И думает о том, а что если бы он стал свидетелем приступа во время одной из своих ночёвок, как бы он отреагировал? Чем бы мог помочь?       — И как часто это происходило?       — Почти после каждого дежурства, когда отсыпался с утра. Не хотел ложиться, но срубало даже сидя за столом. Кошмары такие снились, что в себя прийти не мог, спать не мог из-за тревожности, и сны во сне часто случались, когда просыпался и понимал, что на самом деле ещё не проснулся, а там ещё страшнее.       — А когда последний раз было? — Юра весь в мурашках от того, насколько ярко тот описывает весь пиздец.       — М-м, — Отабек задумчиво затягивается и хмурит брови, вспоминая. — Когда суда ждал, наверное. Хотя приступ тогда несильный был, пару секунд где-то. Самый мощный последний раз был, когда Оля в аварию попала. Я пил беспробудно несколько дней, ты помнишь, не спал вообще, и как-то меня выключило и накрыло так сильно, у меня сердце потом болело.       — Блядь, Бек, ты чего, — переполошился Юра, чувствуя, как увлажнилось под веками, и он тянется к его руке, просипев: — Бек...       — Всё нормально, Юр, — жёстко улыбается тот, сжав его ладонь и впервые за всё время заглянув в глаза. — Я не умру, не дождёшься, так просто от меня не отделаешься, только с тобой в один день, в постели.       — Придурок. — Юра пинает носком кеда по его кроссовку и шмыгает носом, отведя взгляд в сторону и прикипев им к фонарному столбу на другой стороне дороги, к его тёплому оранжевому свечению. Смаргивает влагу, прижав нижнюю губу зубами. Пальцы в ладони Отабека стискиваются сильнее, до боли.       — Сейчас всё хорошо, Юра.       Тот вертит сигарету в пальцах другой руки, не обращая внимания на то, как отбрасывает ветер чёлку на лицо, приклеив их к губам, а потом мягко улыбается, когда сунув сигарету между губ, Отабек забирает его волосы за уши, проведя напоследок по Юриным щекам, будто проверяя.       — Спасибо, что рассказал, — говорит тот и тут же добавляет, встретив скептичный раскосый взгляд напротив: — Прости, что вынудил рассказать.       — Я не хотел, чтобы ты узнал об этом, но надеюсь, не напугал тебя и ты не будешь теперь не спать из-за меня ночами.       — Если ты сказал, что всё хорошо, то не буду. В смысле, буду спать.       Отабек приподнимает уголок рта и докуривает, потушив фильтр о кирпич дома, пока Юра додумывает ещё одну гуляющую в голове мысль.       — Но когда я раньше ночевал у тебя, ты спал нормально, всю ночь. Быстро засыпал, а я обычно долго не мог уснуть, но ничего такого не замечал.       Тот молчит ещё какое-то время, вглядываясь в Юру невообразимо ласково.       — Во-первых, ты бы ничего и не заметил. А во-вторых... Когда ты был со мной, приступы меня не беспокоили. А когда переехал ко мне, больше ни разу не возвращались.       Юра долго смотрит ему в глаза, кривая улыбка искажает его лицо, и наконец порывисто он вписывается в Отабека, обвивая руки вокруг шеи, чувствуя, как тот жадно сгребает его в медвежьи объятья, а потом яростно кусает за ухо в отместку за вытащенные на свет его слабости, но Юра стойко выдерживает, только слабо всхлипнув, и готов простоять так вечность — необычайное спокойствие и умиротворение накатывают вдруг.       Мягкие тёплые губы прижимаются к горящей раковине секунду спустя, Юра закрывает глаза.       Рулетка замедляет свой ход, шарик попадает в правильный сектор, ещё одна карточка переворачивается...       — Спать не хочешь?       Когда все вещи упакованы, Отабеку отписывается Марек, хозяин квартиры, на удачу тоже не спящий в это позднее время, и оказывается, что выехать с рассветом, как планировали, не получится. Принять квартиру и забрать ключ он сможет только к обеду. А значит, радуется Юра, они успеют в магазины, где он присмотрел подарки. А ещё это значит, что у них полно времени. И на сон Юра тратить его не хочет.       — Я выспался на пару дней вперёд, — бодро отвечает он, стоя перед кроватью с залипшим на ней в телефон Отабеком, — ты ложись, если хочешь.       — А ты чем займёшься? — подозрительно спрашивает тот, впрочем, не сводя глаз с экрана и что-то натыкивая в нём.       — Посмотрю что-нибудь, — невинным голосом отвечает Юра, хотя не собирается он ничего такого смотреть, и таким тоном тоже не собирался говорить, но это выходит у него помимо воли. Помимо этого получается также привлечь внимание Отабека, сразу заинтересованно отложившего телефон в сторону. Юра широко улыбается, довольный произведённым эффектом.       — Не дрочи только без меня, — придурошно дёргает бровями Отабек.       — Оке-ей, не буду, — язвительно тянет тот, покачивая коленом, — подожду, пока проснёшься. Или когда заснёшь, тогда и подрочу. На тебя.       Но процесс уже запущен, и Юре очень нравится смотреть, как растёт в глазах Отабека возбуждение. Нравится, как мгновенно темнеет его взгляд, как предвкушающе он облизывает улыбающиеся губы, прикусывая нижнюю, как тяжело начинает смотреть. Смазанная с ночи задница уже снова горит и пульсирует.       — Блядь, Юра. Когда ты таким стал? — качает тот восхищённо головой.       — Ты уже спрашивал. С кем поведёшься, — нараспев отвечает Юра.       — Мне понравилось, как ты вчера м-м... — Отабек не заканчивает фразу, прикусив нижнюю губу и глядя на него так откровенно, но тот сразу понимает, о чём он, и вторит ему:       — Мне тоже. А может… ну… повторим?       — Я думал, ты не предложишь. Иди ко мне.       Уже позже, засыпая под утро, с зацелованными до потери чувствительности губами, с истерзанным до боли и заласканным донельзя телом, сквозь накатывающий сон и через полураскрытое окно Юра слышит, как говорливые голуби топчатся по крыше. За большим грязным окном до пола с раздёрнутыми шторами только-только начинает заниматься рассвет — Юре отлично видно горизонт, в край которого несмело врезается зеленовато-голубая полоса, крыши домов окатывает рыжим утренним светом, будто кипятком, согревая всё вокруг. Солнце настойчиво лезет из облаков, и Юра отвлекается на его лучи, гуляющие по лицу Отабека, застревая в щетине и ресницах. Он любуется их переливами в его волосах и на коже. Отабек морщится от попавшего в глаза света, веки подрагивают, но он не просыпается, крепко держа Юру в своих руках. И тот думает о том, что наверное они оба стоят друг друга и заслужили за что-то, но в том, что всё идёт как надо и в правильном направлении — не сомневается. читайте в следующей главе:       Юра просыпается от того, что Отабек резко подрывается с кровати от телефонного звонка, и ожидает, что сейчас начнёт вымаливать у него «ещё пять минуточек» и канючить «Бек, зачем вообще отпуск, если нельзя выспаться?» Но понимает, что ничего такого даже не приходит в голову. И сам без труда встаёт, ощущая лёгкость в теле и голове. А спустя пару часов, съездив, как и задумывали, по магазинам за подарками, они уже загружаются в машину, бодрые и предельно собранные, готовые отправляться в путь, покорять Швейцарию.       С вещами только возникает заминка, когда Юра пытается открыть багажник руками, полными пакетов, и никтошеньки не желает ему помочь.       — Там занято, — слышит он из салона.       — А что там у тебя? — пыхтит Юра, пытаясь поддеть крышку кончиками пальцев.       — Ничего.       — Если ничего, значит свободно.       — Нет.       — Бек, ты чего устраиваешь? — начинает он раздражаться. — Там же много места было.       — Теперь нет. Положи на заднее сидение.       — Я же всё равно посмотрю.       — Только попробуй.       — Я сейчас домик для Шуши кому-то на голову надену, так и поедешь, — бубнит Юра, сгружая пакеты назад.       — Я тоже тебя люблю, Юра, — обезоруживающе улыбается этот притеснитель, когда он садится на водительское сидение. Место за рулём Юра получает на «камень-ножницы-бумага» и забирает себе и право выбирать музыку, мстительно врубив КиШа, которого Отабек терпеть не может.       Он подозревает, что тот явно что-то удумал помимо проживания в том роскошном отеле, о котором Юра грезит с тех пор, как увидел фото их номера на сайте. Его заранее приводит в нервно-возбуждённое состояние сам факт того, что они будут там одни, практически в безлюдном месте, и понимание того, что они по сути могут творить там что угодно — круглосуточно, без остановки, совершенно безнаказанно, без оглядки на тонкие стены и соседей за ними.