Без крыльев, в белых халатах

      Погода портится, когда добираются до метро: бледное солнце периодически прячется за потемневшими рваными облаками, воздух наполняется влагой, и температура падает, по ощущениям, на пару градусов, заставляя натягивать рукава толстовки на кончики пальцев и придерживать капюшон из-за поднявшегося ветра. Они спасаются от него в неглубокой подземной станции и надолго застревают у лайтбокса с рекламой колы, где можно напечатать на банке своё имя. Но почему-то чёртова программа не хочет принимать чужестранные имена, упорно выводя предупреждения:       «Jméno nebylo akceptováno, použij jiné z nabídky»⁵.       — Это что ещё за «набидки»? Давай ей ответим? — Юра, которому не дают впечатать ни своё, ни Отабека имя в историю, вбивает капсом слово из трёх букв, отчего-то чувствуя свою безнаказанность. Он бы посмотрел, как это смотрится, когда обычные имена будут сменять друг друга, а потом во весь экран — ХУЙ. Но планам сбыться не суждено — Отабек почти силой уводит бунтующего против системы Юру покупать билеты.       В Праге всего три ветки, но вместе с трамваями и автобусами этого вполне хватает жителям и спасает город от пробок. И отыскав в терминале русское меню, они берут что-то вроде карты «тройки», как в Москве, чтобы можно было прокатиться на любом из видов, включая даже недешёвый речной транспорт и фуникулёры.       В прохладном светлом вагоне почти пусто. Юра вольготно устраивается на сидении, лицом к дверям, вытянув в проход ноги, и первое время бездумно глядит перед собой на то, как за окнами моргающая огнями темнота коротко сменяется городскими мелькающими пейзажами. Так умиротворяюще, убаюкивающе, и немного клонит в сон. И в этот момент будто кто-то ставит жизнь на паузу, даёт передышку и возможность подумать. Не на ходу, а расслабившись, чего не сделаешь за рулём. Все эти дни мозг не успевал обрабатывать новые полученные впечатления, будто заплутав кривыми европейскими переулками. А сейчас мысли текут мерно, без преград, в такт тихо покачивающемуся вагону, и в голову лезет то, о чём не задумываешься, пока находишься в непрерывном движении, хотя вроде бы и сейчас тоже на месте не стоишь, но нет абсолютно никакого напряжения, необходимости контролировать происходящее. Нет нужды и желания заполнять паузы в разговоре, чувствуя себя при этом комфортно. Чувствуя не-чужое плечо собственным. Найдя покой в простых прикосновениях, со всё ещё горящим следом от поцелуя на шее. Просто рядом со своим человеком.       Прижатый с одной стороны металлическим поручнем, и Отабеком — с другой, Юра замечает, что тот зеркально вытягивает длинные ноги, согнув одну в колене. И он залипает на шве по внутренней стороне бедра на его джинсах, испытывая непреодолимое желание пройтись по нему пальцем вдоль, до самого паха, куда шов упирается. Поднимает взгляд выше, пару секунд полюбовавшись профилем и опущенными ресницами. Отабек поворачивает лицо и подмигивает, прижав бедро плотнее к его. Юра напрягает ногу, не давая её сдвинуть и ощущая разливающееся тепло через два слоя ткани. Не убирает, даже заметив остановившийся на них взгляд мужчины через несколько сидений правее, тут же равнодушно отвернувшийся в сторону. И Юра думает, а что если поцелует Отабека сейчас?       Он только сейчас замечает, что улыбается. Улыбается необъяснимой даже самому себе улыбкой. Внутри разрастается и ширится, неотвратимо топя теплотой, и счастье, кажется, перекипает через края, так, что хочется зажмуриться и продлить это ощущение — и в ту же секунду они ухают в темноту очередного тоннеля, ловя отражения друг друга в матово-чёрном стекле напротив.       Сухие горячие пальцы нащупывают и тесно переплетаются с собственными, уверенно сжимают.       Юра склоняет голову на плечо Отабека, чувствуя долгое прикосновение губ к волосам.       А потом, вновь вынырнув из подземки, над дверьми на внутренней обшивке вагона он замечает рекламу, предлагающую экскурсии на любой объём кошелька, и в списке видит одну — в знаменитую Костницу в городе Кутна-Гора, про которую читал, лёжа ночью без сна в машине.       — Во время эпидемия чумы здесь погибло очень много народу, десятки тысяч, и сначала их всех захоронили, а потом подумали: что-то у нас слишком большое кладбище, давайте их всех перекопаем, — пересказывает Юра по памяти, почти завалившись на Отабека, и попутно показывает на смарте жуткие фото построенной из черепов и костей часовни. — Выкопали огромное количество скелетов и решили, не выбрасывать же, и построили из них вот это. Просто представь — сорок! Тысяч! Скелетов! И на них там всё держится, даже люстру запилили! А снаружи есть классическое кладбище, и там похороненные ждут своей очереди.       — Тебе бы экскурсоводом работать, — тихо смеётся Отабек, придерживая его за кисть, когда Юра слишком эмоционально принимается махать руками, не давая рассмотреть фото. — Имел бы успех.       — А ещё там есть место, куда люди кидают монетки, — не обратив внимания на замечание, продолжает тот и глядит, как внимательно всматривается в экран Отабек, не выпуская из руки его ладонь. — Только я не понял, для чего. Желание загадать?       — Да ну, не в таком же месте. Скорее всего, это как обычай кидать монетки в вечный огонь, как дань смерти.       — А может, для того, чтобы вернуться? Типа мёртвым уже, — озаряет Юру. — Ты бы захотел, чтобы твой череп там хранился? Хотел бы стать частью истории?       — Это лучше, чем в земле гнить, — усмехается Отабек. Юра подталкивает его плечом, и рюкзак съезжает с колен вниз под ноги. Он подхватывает его как раз в тот момент, когда вагон плавно качнулся, останавливаясь. — Выйдем здесь или до площади проедемся?       Юра понятия не имеет и не успевает подумать, а ноги уже сами несут его к выходу, пока не задвинулись двери.       Добираются довольно быстро, даже задницы не успевают отсидеть, и когда поднимаются из подземки на поверхность, Юра набирает полные лёгкие воздуха — они в двадцати минутах от Староместской площади, и даже сюда ветром доносится сладковато-приторный запах, который будет преследовать его всюду.       Они всё-таки умудряются потеряться на вихляющих улочках, свернув не в ту сторону, и до Карлова моста делают громадный крюк, прежде чем выходят к берегу, захваченному утками и лебедями.       Шумные и прикормленные, они совсем не боятся людей, бесстрашно бродя по берегу, путаясь под ногами, и Юра намерен погладить хотя бы одного лебедя и настроен очень решительно. Он приманивает хлебом, охотясь и подыскивая жертву, и вблизи те оказываются не такими изящными, как на воде, где не видно их огромных гусиных лап, на которых они неловко переваливаются по земле. Они подходят ближе, стайкой, чуть не заплетаясь длинными шеями и щипая друг друга за бока, кто понаглее, настороженно косятся глазами-убийцами на протянутое угощение, и Юра подозревает, что это ему надо опасаться их клювов, когда самый смелый вдруг разгибает шею и стремительно атакует его руку, отхватывая от булки и перекусывая жёсткую корку. Где-то сбоку слышится смех, и Юра оборачивается на группу таких же, как они, охотников, более удачливых. Но у самого желание отпадает, когда в руке остаётся совсем мало, а голодные лебеди всё наступают, и он просто кидает хлеб в траву, бросив затею и не рискуя остаться без пальцев. Ударом они могут и череп пробить при желании.       — Они разве не должны на зиму улетать? — спрашивает он у одного, потерянно петляющего между сородичей в поисках еды. Достаёт телефон и снимает на видео то, как Отабек, усевшись на корточки, пытается его угостить. И ловит совершенно потрясающий момент, когда доверчивая птица, решившись, подходит совсем близко, выцепляет добычу и не успевает увернуться из-под руки, и кончики пальцев Отабека касаются его выгнутой шеи. Тот поворачивает голову к Юре и победно улыбается.       А Юру отключает от внешнего мира на долгие секунды. Солнце так удачно подсвечивает воду, роняя блики на лицо Отабека — никаких фильтров не надо. И его глаза при этом такие яркие, счастливые. И у самого во взгляде на Юру будто что-то перещёлкивает.       — Наверное, улетят чуть позже, — говорит он, легко поднимаясь и оттряхивая ладони от крошек, пока тот глаз с него не сводит, с замершим пальцем над экраном. На раздумья — полсекунды, прежде чем видео полетит в сторис, или Юра оставит его лично для себя.       — По-моему, им и тут хорошо, смотри, какие жирные и ручные.       — Это против природы, — Отабек встаёт рядом, сунув руки в карманы толстовки и касаясь его локтем. Юра переводит взгляд на собравшихся в стаю птиц, ворчливо переговаривающихся друг с другом, вертит в опущенной руке смарт.       — Минутка зоологии от профессора Алтына? — усмехается он.       — Да, ты не сдал, придёшь на пересдачу.       Юра вдруг прыскает и хохочет, вспугивая шастающих вблизи птиц.       — Вот так мы заговорили, да? Хочешь вернуться на квартиру?       — Да. Очень хочу.       — Блядь, Бек, — Юра сдаёт назад, не ожидав такого откровенного ответа и смутившись его взгляда. — С тобой невозможно разговаривать. У тебя все разговоры ведут к сексу.       — Ещё скажи, что тебе это не нравится. Ты сам меня провоцируешь.       — Неправда!       — Правда.       Правда. Юра умолкает, пряча улыбку и глядя на то, как двое грязно-серых лебедей, распростав крылья, семенят друг за другом к воде. Пинает камушек под ногой и смотрит на группу молодых людей поблизости от них, прислушиваясь к разговору и пытаясь понять, на каком языке они разговаривают. Убирает мигающий уведомлениями телефон поглубже в карман джинсов и идёт за Отабеком вдоль берега.       Ветер усиливается, разгоняя облака по прозрачной лазури неба, и дальнейшая прогулка превращается в короткие перебежки из пункта а в пункт б.       По Карлову мосту, протяжённостью шестьсот метров, проходят максимум двадцать, дойдя до легендарного места, где можно загадать желание, потерев облупившийся позолоченный крест, закреплённый на чугунной решётке. Но у Юры так замёрзли руки, что прикасаться к холодному металлу не хочется совсем, да и желания сейчас сводятся к одному — добраться скорее до тепла и выпить чего-то горячительного. И они целенаправленно идут на главную Staroměstské площадь, круглогодично заполненную праздно шатающимися людьми, попадая в водоворот шумного муравейника, нескончаемый и никогда непрекращающийся базар, предлагающий развлечения на любой вкус и кошелёк.       Они петляют между уличными музыкантами, играющими свою немудрёную музыку на передвижных шарманках, и живыми статуями, облачёнными в театральные костюмы и неподвижно застывшими посреди тротуара. Но стоит подойти и протянуть купюру — как они оживают, скалят рты и лезут обниматься, разрешая с собой сфотографироваться. Кое-кто из разряженных артистов бродит среди народа, пугая своим чудовищным видом, настырно заглядывая в лица — Юра старается не встречаться с ними взглядом, рыская поверх голов в поисках еды, привлечённый запахами и буквально влекомый ими. Витающие в воздухе, что кажется, можно пощупать, перемешанные с пряным алкоголем и выпечкой, они настойчиво лезут в нос, особенно вблизи лавок с похожими на мангалы пекарнями, где на открытом воздухе крутят трдельники — сахарные трубочки, а в огромных духовках пекут знаменитые на весь мир кренделя. Юра давно хотел такие попробовать. И взяв им с Отабеком по стаканчику горячего глинтвейна, он ждёт, пока снимут с огня их порцию трубочек. А потом взгляд случайно падает на соседний ряд, и от неожиданности Юра открывает рот. Прямо на виду у всех, на огромных вертелах и на крюках, вниз головой висят огромные свиньи туши, со вспоротыми вдоль брюха животами. Он оторваться не может от тошнотворного зрелища выколотых глаз и отрубленных копыт, пока Отабек не трогает его за плечо. И скорее отворачивается, сглатывая хлынувшую слюну и пытаясь скорее развидеть.       Передвигаться по запруженной площади, откусывая от сладкой трубочки и запивая обжигающе-согревающим алкоголем, становится гораздо легче и приятнее, и Юру уже не напрягают толкающиеся со всех сторон люди, не отпугивают раскрашенные мимы. И темнокожие ребята в костюмах матросов, хмуро и неохотно предлагающие речные круизы и больше похожие на барыг, уже не кажутся такими подозрительными. Даже к сладковато-горькому запаху Юра привыкает. Дорога ведёт их по широкой улице, заманивая яркими витринами магазинов. В одном Юра находит коллекционное издание «Тёмного рыцаря» из трёх фильмов Нолана, в большой коробке вместе с машинками, фигурками и прочей приблудой — для Тёмыча. В другом долго рассматривает в качестве подарка Отабеку кожаный байкерский кошелёк с внушительной цепью и трушным орлом, и лежанку-дом с ушами, на ощупь как мягкий валенок — для Шуши. От покупок останавливает только небольшой объём рюкзака и то, что придётся таскаться со всем этим до ночи, и он делает вывод, что на подарки и сувениры придётся брать отдельный чемодан. Или отдельную машину. Но собирается вернуться в этот магазин завтра.       А потом из-за угла на них выскакивает витрина с изображением пресловутого семиконечного листка во всё стекло, сквозь которое виден товар, выставленный на полках, и они просто не могут пройти мимо. И внезапно запах, преследовавший Юру на площади, обрушивается на него со всей силы, стоит ему только переступить порог неприметного по всем другим параметрам магазинчика. И до него доходит только сейчас, хоть он и не видел на площади никого с косяком, но ведь там на каждом углу ходят полицейские!       — Я всё, конечно, понимаю, но чтоб это прям напоказ выставлялось, — бормочет он, бродя вдоль бесконечных рядов разноцветных красивых бутылочек с бехеровкой, медовиной, сливовицей, крепкими ликёрами и восьмидесятипроцентным абсентом, с изображениями черепов на этикетках, разглядывает на полках ниже коробки с печеньками, чупа-чупсами, шоколадом, и на каждой упаковке — тот же лист, который ни с чем не спутаешь. — И это что, прям можно купить? Вот так просто? Это же так всраться можно!       Он берёт с полки увесистую плитку, пытается найти в её составе с обратной стороны cannabis.       — В них от марихуаны один запах, от такого не штырит.       — Вот откуда ты всё это знаешь, скажи, а? — Юра скашивает на Отабека глаза. — Дай угадаю — читал?       — Ну используют же её в некоторых странах в медицинских целях, — смеётся тот.       — Это я и сам знаю, я спрашиваю, откуда ты именно про эти товары знаешь.       — Официально здесь можно курить дурь только в одном баре, ну как официально, негласно, конечно, но все про него знают. А то, что продают здесь, это так, пустышки.       — Ну не знаю, — Юра с сомнением вертит плитку в руке. Поповичу подарить — он и не догадается, наверное. Решит, что шоколадка с крапивой. Есть же шоколад с водорослями и разными морскими гадами, Виктор как-то угощал на работе, Юре понравилось. Он делится с Отабеком своим решением для подарка, тот идею не поддерживает, сказав, что Гоша не такой тупой. Юра пожимает плечами.       На кассе ему кажется, что сейчас их схватят за руку и вызовут полицию, а на выходе Отабек показывает ему нутро своего рюкзака, шепнув, что на концерте будет самое то — согреваться местным алкоголем, который все здесь пьют прямо на улице, не скрываясь.       А после они надолго застревают в соседнем кэнди-сторе, где кажется, можно в шоколадную кому впасть от одного только вида и количества сладостей. И Юра сначала борется с желанием запустить руки по локти в огромные чёрные бочонки с мармеладом и лакричными палочками, жевательными червяками и зефиром, драже всех цветов радуги, маршмеллоу и чем-то ещё неведомым. А потом трётся у полок с членами в натуральную величину, из белого, молочного и тёмного бельгийского шоколада, выставленных в ряд, как в каком-нибудь секс-шопе.       — Хочешь, куплю тебе такой? — слышит Юра за плечом и закатывает глаза.       — Себе купи, — дерзит он и кивает на самый верх полок. — Смотри, там даже с вытекающей спермой есть. Я б посмотрел на чувака, который это лепил.       — Да, натурально смотрятся.       — Купить что ли Бабичевой? А то скоро забудет, как они выглядят, — последние слова тонут в смехе, и плевать, что оба выглядят, как малолетние придурки, ржущие на последних партах в школе.       Но от покупки Юра отказывается после слов Отабека, что члены не доживут до конца поездки. Растают же, уточняет тот, еле сдерживаясь от смеха, пока Юра, не просчитав этот вариант, задумывается над чем-то более извращённым. И он ограничивается тайной съёмкой «хуёвой» полки, тут же отправленной Миле в директ. На всякий случай, чтобы не забывала, хихикает он про себя.       Рюкзак весомо оттягивает плечи, когда выходят наружу, и разгулявшийся аппетит приводит их к гастро-бару в пивном музее на набережной. В сам музей они не попадают — в погребах, где хранится пиво, произошла авария, и посетителей туда не пускают из-за опасных испарений. Не особо расстроившись, Юра собирается распробовать знаменитое чешское блюдо — жареное свиное колено с тёртым хреном и горчицей, и даже увиденное на площади его не остановит. А харизматичный бармен проводит им лекцию о пиве не хуже, чем экскурсовод, дав оценить несколько сортов крафтового пива, от самого светлого до тёмно-гранатового цвета. Совершенно не хмельного, думает Юра после быстро выпитой первой кружки, нисколько не чувствуя себя пьяным, пока бармен ставит перед ними вторую порцию. В приятном полумраке заведения он пытается прочесть на стене плакат с рейтингом самых пьющих стран и очень удивляется, обнаружив, что по количеству потребления алкоголя они ниже Польши и США. На первых трёх местах — Чехия, Ирландия и Австрия, а Россию Юра находит сразу после Канады, на шестнадцатом.       — Странно, мне казалось, мы точно в тройке. Надо срочно поднимать страну! — смеётся он и чокается с Отабеком, сразу отпивая сладкого пива со вкусом карамели и слизывая пенку с верхней губы.       — А я не удивлён, что чехи себя на первое место поставили, в любой стране бы так сделали.       — Было б чем гордиться, — фыркает Юра, а потом тяжко вздыхает: — Серьёзно?! Чё у них тут за мегаломания? — глядя на то, как им несут внушительный кусок мяса, нанизанный на железную конструкцию. Хотя самого мяса там процентов тридцать, а остальное — жи-и-ир! Домой вернётся — обязательно сдаст анализы: холестерин и печёночные пробы после этого отпуска наверняка зашкалят.       Принявшийся за еду Отабек его мыслей не разделяет, потом скинем, говорит он и уворачивается от Юриного тычка в живот и претензий, что на нём ничего не откладывается.       — Нам — туда.       Они выходят на улицу, отвыкшие от дневного света после полутёмного помещения паба, и Отабек указывает за спину Юре, втыкающему в телефон. Он отвлёкся на пришедшие уведомления о куче посыпавшихся лайков и комментариев на запощенные фото и сторис, где Мила восхищается лебедями, а Виктор — собором в его честь. Директ лучше вообще не открывать — он уже знает, что там. Сам виноват, но что поделать, не пропадать же таким красивым снимкам. И такому красивому Отабеку. Пускай все любуются, раз тот ничего не постит. Зато в Юрином профиле красуются несколько фото с ним, одно из которых — на Карловом мосту, где Юра заснял Отабека со спины, пока тот снимал вид на Влтаву, всю высвеченную солнцем.       — С чего это вдруг? — возмущается он, очнувшись, и сам уже почти разворачивается в указанном направлении. — Ты мне тут не командуй, счас моё свид… экскурсия моя.       — Всё-всё, молчу, — смеётся тот, подняв руки и не подавая вида. — Веди меня.       — Командовать будешь, когда на концерт меня поведёшь. А пока я тут главный. — Он выходит из инсты, пряча глупую улыбку и свою оговорку за упавшими на лицо волосами, и сверяется с маршрутом, а после невозмутимо кивает ровно в том же направлении, что показывал ранее Отабек. — Пошли, нам — туда.       Но как Юра и боялся, сразу найти то, что нужно, они не могут. Несколько раз огибают по кругу дом на оживлённой улочке, минуя неприметный вход со скромной красной вывеской даже не на самом здании, а на дверях, гостеприимно распахнутых внутрь. И через них уже можно увидеть табличку, гласящую, что «младым неприступно», и даже часть экспонатов.       — Не то, что у нас, половину здания всех музеев занимает только лестница и бесполезный холл, где ничего нет, а тут почти всё с улицы видно. Далеко внутрь можно и не заходить.       Но они всё же входят. Юра — аккуратно и с опаской, будто ожидая, что на него сразу выпрыгнет стенд с членами. Но после покупки билетов их встречает пока только безобидный на вид «лав тестер» — помпезный красно-золотой трон, с прикреплённой за спинкой шкалой с обозначениями уровня сексуальности. Как аттракцион «силометр» в парке развлечений, где нужно посильнее ударить молотом по кнопке, чтобы определить, «дохляк» ты или «кинг-конг». Только тут орудовать надо не молотом, а другим местом. Юра читал про такой в путеводителе. Всем туристам впаривают, что в сидение вшиты массажёры, которые определяют темперамент. Как тестер работает на самом деле, он не знает, но на это не поведётся.       — Я на это не сяду, — сразу заявляет он, собираясь пройти дальше, и натыкается на Отабека, перегородившего дорогу.       — Ещё как сядешь, — слышит за спиной его тихий голос, — ты меня посадил на тот трон, теперь твоя очередь, Юр.       — Ну бля, Бек, давай потом?       — Почему? Боишься, что он расплавится под тобой?       — Придурок, — беззлобно огрызается, а сам расплывается в непрошенной улыбке. — Давай сначала ты, а я потом, честно.       — Ну хорошо, — голосом, не предвещающим ничего хорошего, если Юра даст заднюю, говорит Отабек и направляется к креслу, отдав свой рюкзак.       Кусая губы и стараясь не засмеяться, он держит перед собой включенную камеру на смарте и до последнего думает, что Отабек зассыт. Но тот вольготно располагается на троне, широко расставив колени и неотрывно глядя так, что Юре хочется отвернуться. И он старательно следит за хаотичными передвижениями мигающих лампочек по панели, с музыкальным сопровождением, как в игрушечном автомате, где хлипкими щипцами надо выловить игрушку. Лампочки быстро и попеременно освещают указатели от «ледяного» до «секс-бомбы». И Юра от неожиданного результата хохочет в голос, чуть не выронив телефон из рук, когда зажигается одна из нижних.       — Ну если ты холодный, то я тогда вообще кусок льда!       Ничуть не расстроившись, Отабек поднимается с кресла, упрямо глядит в лицо Юре.       — Теперь ты.       — А если не пойду, что ты мне сделаешь? Зачем тебе проверять меня? Начал сомневаться?       — Иди уже.       — А что там в сидении? Кто-то щупает снизу? Ты даже не пошевелился.       — Юра.       — Ладно, иду я, иду.       Обречённо отдав оба рюкзака тому в руки и строго-настрого запретив себя снимать, он осторожно присаживается на самый краешек, пока Отабек кивком не показывает, что надо усесться всей задницей. Двигается ближе к спинке, вцепившись в поручни и напрягая ягодицы, готовый убежать в любую секунду, если из кресла что-то вылезет. И чуть не подскакивает, до боли закусив губу, когда, после включения музыки, между бёдер начинает вибрировать, что-то перекатываться. В принципе, ничего страшного, думает он, глядя, как одобрительно показывает ему большой палец и едва сдерживается от смеха Отабек, и смиренно ждёт, когда всё закончится.       — Ну что там? — он выворачивает шею, ища высветившийся указатель в самом низу панели, где-то между «ледяным» и «холодным». А находит почти на самом верху. Не «секс-бомба», конечно, но тоже неплохо.       — Кто бы сомневался, дикий кошак, — улыбается Отабек довольному, но старающемуся это скрыть Юре, когда тот стремительно покидает кресло и собирается свалить подальше от любопытных глаз. — У тебя глаза такие большие были, как будто в тебя что-то пихали.       — Так и было! Но я бы не доверял этой табуретке. Как она могла сказать, что ты холодный? Ты! Холодный!?       — Главное, что ты знаешь, что это не так.       Слегка подтолкнув плечом, Отабек уходит вперёд, не дожидаясь ответа, Юра провожает взглядом его спину, и перманентный жар заливает щёки и, кажется, не сходит с его лица до конца экскурсии. Свидание, блядь…       Довольно обширный, в три этажа, музей секс-устройств явно создан только для туристов: народу в нём немного, местные жители наверняка сюда ходят не чаще одного раза в жизни, удивить их уже нечем. И относительно всё самое невинное собрано на первом, и страшно подумать, что — на последнем, хотя Юра, конечно, всё проспойлерил себе в сети ещё ночью, бегло пролистав все экспонаты. Но не отступать же теперь. И он поражается тому, насколько грамотно использован и плотно заставлен каждый сантиметр пространства. Всё аккуратно расставлено по шкафам, стендам и стеклянным витринам, развешано по красным стенам и даже под потолком, рассортировано по тематике, и каждый уникальный экспонат, собранный коллекционерами в течение многих лет — с табличками на нескольких языках, в том числе и на русском. Юра снова прислушивается, не слышна ли где родная речь. Витя ему однажды рассказывал, как можно проверить наличие русских в чужой стране. Нужно крикнуть «пидоры», и если никто не обернётся — значит, русских нет. Юра ему тогда сказал, что если в любой стране крикнуть что-то, на тебя в любом случае обернутся. Но проверять этот лайфхак он не хочет и перемещается по первому залу, мимо наряженных в цветные боа манекенов, корсетов и чулков, чёрно-белых фотографий, не комментируя вслух, а пока только рассматривая и читая надписи на табличках.       Тем экспонатам, чьё предназначение не может расшифровать, он придумывает свои, рассматривая «написьники», «хуегрелки», «костыли для членов» и «сушилки для гондонов». Кто его за это осудит?       О назначении некоторых устройств Юра догадывается сходу, и ездовые сёдла с тремя насадками и паровые машины, запускающие тренажёры для «самошлёпания», вопросов не вызывают. Он только лишь поражается, это ж сколько надо было дров для того, чтобы подрочить три минуты, и насколько могло в то время надоесть простое ручное передёргивание! Развлекались тогда, конечно, как могли.       А над некоторыми приспособлениями приходится подумать, и Юра пытается догадаться об их применении сам. Над ящиком с сидушкой от унитаза и подушкой снизу под отверстием он думает дольше всего, и когда, сдавшись, подходит к поясняющей табличке, уже по одному слову «копрофаги» ему всё становится понятно, в том числе — и для чего там подушка. Ебать какие заботливые были тогда!       А потом он прилипает к стенду с таким ассортиментом дилдо — «Эротик-сити» со своей заклеенной витриной позавидовал бы. Юре очень нравятся те, что из чешского стекла, каждый — произведение искусства, который не стыдно и на полку дома поставить, и раз в неделю смахивать с него пыль. Но больше всего его поражают совсем древние фаллосы: деревянные, сшитые из кусочков натуральной кожи, и даже каменные.       Одному из них — четыреста лет, узнаёт Юра из таблички рядом с внушительным, гладко обтёсанным булыжником, только отдалённо напоминающим член.       — Интересно, приятно было им? Камень же холодный, — бормочет он, и не рассчитав, попадает в стекло пальцем, оставляя отпечаток.       — Кипятили воду на огне и нагревали. Не спрашивай, откуда я знаю, — поспешно добавляет появившийся рядом Отабек, когда Юра собирается спросить, а откуда он это знает.       — М-м, а я уж было подумал, что ты сам пробовал, — ворчливо говорит он. — Ты же у нас такой опытный. А ты где был вообще? Пропал куда-то.       Отабек ничего не отвечает, только загадочно улыбнувшись, и отходит в сторону, а Юру тянет к следующей витрине, с надувными членами и анальными пробками со шлангами и помпами для накачивания воздухом и даже водой, с вибраторами на заводном механизме и поясами верности. Мимо вылепленных из воска пирсингованных грудей, членов и зашнурованных вагин он проходит не останавливаясь, с содроганием ощутив на себе всю боль от проколов во всех местах сразу, и даже не хочет слушать Отабека, когда тот зовёт его посмотреть на что-то там, «похожее на пасхальный кулич». Нет, спасибо, он не голодный. Хотя периферическим взглядом всё же успевает разглядеть один торчащий хуй, облачённый в широкую полоску кожаного чёрного бондажа. Пройти мимо и не заметить невозможно — он торчит прямо на уровне глаз точно посередине стенда и чуть по лбу не бьёт. Юра даже оборачивается на секунду, сощурив глаза для эффекта размытости, чтобы не увидеть ничего остального. Хотя чем его там можно удивить? Навидался на практике, как парни что только в уретру себе не запихивали и какую херь под кожу не закачивали.       Но — сложно не признать — туго затянутый в бондаж с заклёпками член смотрится эффектно.       — А это что такое? Это как вообще?       — Включи фантазию, Юр, — смеётся Отабек, вместе с ним разглядывая странную конструкцию — расшитую золотой парчой кушетку с парой прикрученных к ней деревянных стелек, а сверху крепится кресло на очень длинных ножках, с распорками, как в гинекологическом, и держателями для рук.       — Не знаю. Кресло для ленивых? Чем кровать не устраивает? Зачем так заморачиваться? — Разъяснительная картинка на штативе сбоку, которую Юра замечает не сразу, наглядно показывает что и как, но он не сразу улавливает, в чём фишка кресла, пока не замечает на рисунке один момент: пока двое самозабвенно трахаются на кресле сверху, под ним на кушетке кто-то третий тоже явно не скучает. — Оу, а третью я и не увидел. Это чтобы жена любовницу не спалила, пока трахается с мужем?       — А я бы для этого кресла ещё позу придумал. Как минимум, две. Тебя бы сейчас на это кресло, Юр, — Отабек понижает голос, склонившись к его уху, прежде чем Юра успевает парировать, — знаешь, как бы я разложил тебя на нём?       — Как бы я тебя не разложил, — скрывая собственное смущение, стремительно ошпарившее щёки, тот отходит дальше и застревает у витрин с чем-то более современным, с разъёмами, как для наушников. «Электрические перчатки для поглаживаний», читает он на инструкции, а в соседней витрине углядывает нечто до боли знакомое — стеклянные трубки разного диаметра, похожие на дарсонваль, и надеется, что это не в уретру заталкивать. — Хорошая штука, кстати. И уже реальнее достать, чем все эти допотопные приблуды.       — Хотел бы попробовать?       Юра обомлевает, осознав, что только что сморозил вслух. Хотел бы он? Он мог бы ответить, что понятия не имеет, ведь он никогда не ебашил себя током.       Но это неправда.       Милка как-то по весне ходила в физиоотделение в их больнице лечить волосы дарсонвалем, а потом купила портативный аппарат и таскала его с собой на работу, используя в перерывах. Конечно, любопытному, но никогда не склонному к мазохизму Юре стало интересно, что при этом испытываешь, застав её за этим занятием и видя, что Мила вовсе не орёт и не дёргается в конвульсиях от ударов тока. И она опробовала аппарат на нём. То, что он испытал тогда, не соизмерить ни с чем: она медленно водила по его голове трубкой с зубчиками на конце — от макушки до задней части шеи, над ушами, раз за разом прочёсывая волосы. И потрескивания и покалывания по его коже, без того всегда сверхчувствительной и восприимчивой к любым касаниям, не были неприятными. Скорее наоборот. Было странно, но не больно. Было так хорошо, что Юра и полминуты не продержался, даром что лежал, закатывая глаза от удовольствия и чуть не постанывая, едва с ума не сойдя от силы ощущений и от обсыпавших тело мурашек. В таком никому не признаешься.       А теперь он пытается представить эти ощущения на оголённой коже, в местах, где она ещё тоньше, ещё нежнее…       И так и не отвечает на вопрос Отабека.       — Я думал, мы насмотримся всякого такого в Амстердаме, — задумчиво произносит он, чувствуя, как щёки уже буквально полыхают, пока глядит в стеклянный шкаф с чёрными резиновыми фаллосами кошмарных форм и размеров. — Нам там скучно не будет?       — Не знаю, от нас зависит.       — Наверное, есть в этом какой-то кайф, иначе бы люди не позволяли с собой такое делать, да? Но говно жрать я бы точно не смог.       — А на всё остальное согласен? — с улыбкой в голосе спрашивает Отабек.       — Просто глянь, — Юра предпочитает проигнорить и этот провокационный вопрос и подходит ближе, кивая в угол рядом со шкафом, — эта мусорка рядом как специально для сравнения стоит. Она мне по колено! А теперь посмотри на этот хуй, — тычет он в тот, что на нижней полке справа, толщиной с хорошее такое человеческое бедро.       — С должной подготовкой, аккуратностью и опытом партнёра, тело может на самом деле принять очень крупные объёмы.       — Значит, вот к этому ты меня готовишь, да? — он косится на Отабека, не зная, куда деть руки, и губы саднят от постоянных покусываний.       — Юр, не готовлю я тебя ни к чему такому, чего ты сам не захочешь, — мягко улыбается тот, — расслабься.       — Сам расслабься. Просто я не хочу у себя там такую дырень, чтобы ведро со свистом залетало.       — У тебя — не будет. Но я думал, тебе тогда понравилось.       Юра шипит на него и отворачивает лицо, матерясь про себя на слишком яркое освещение, из-за которого его лицо, цветом почти слившееся со стенами, может наблюдать любой желающий. И он целенаправленно перемещается в пустой тёмный зал, где крутят старинные эротические чёрно-белые фильмы, невидящим взглядом смотрит на засвеченный экран на стене, а перед глазами проносятся совсем другие сцены.       Сцены той ночи, когда Отабек измучил его до изнеможения, до откровенных слёз и плача — и вовсе не от боли тогда плакал, матерился и извивался на простынях Юра со вздёрнутой кверху задницей. Отабек растягивал его очень долго, медленно, начав языком и закончив четырьмя пальцами, одновременно дрочил его член и на хныкающие мольбы внимания не обращал, пока, за секунду до того, как психануть и уйти, на этих пальцах Юра не кончил ему в руку с криками в подушку. Он не слышал, что нёс потом Отабек ему в ухо, до него долетали только обрывки фраз про то, какой он «фантастический» и «такой же тугой, как первый раз», когда толкался в его дрожащее тело, насаживал на член, держа за бёдра и догоняя Юру. Мозг и все центры тогда отключились напрочь, и стоило только вспомнить об этом где-то в неподходящем месте, на скучных пятиминутках, например, — и бёдра сами сжимались, взгляд рассеивался и вырывался вздох из раскрытых губ.       — Юр, я пошутил, — слышит он шёпот Отабека.       А Юре не до шуток.       Юре, никогда не подозревавшему о своих выпущенных наружу страстях, уже покурить бы от всего увиденного здесь, от этих разговоров, которым место за закрытыми дверьми, наедине с человеком, открывшим в нём эту дикую, неконтролируемую похоть.       И он смотрит в экран, на максимально асексуальное чёрно-белое кино — наглядный пример того, как можно пресытиться всего за одно столетие, прежде чем изобрели кино и порнхаб. И в темноте зала становится немного легче.       — С трудом верится, что вот это всё возбуждало, — произносит Юра тихо. — Хотя мужики тогда в обморок падали при виде кусочка голой кожи. А тут — сразу такое наружу вываливают.       — Далеко не все были такими воспитанными, — хмыкает Отабек рядом.       — Про вас, азиатов продвинутых, я вообще молчу, — смеётся Юра. — Вы знаете толк в извращениях.       — Я бы с тобой поспорил, но сделаю вид, что не слышал. Ты знаешь, что в порно есть такая категория как чешское?       — То, где тонут в болоте? Не смотри на меня так, я сам не видел, кто-то рассказывал.       — Это кто тебе про такое рассказывал?       — Да не помню я, не делай такие страшные глаза, на ютьюбе видел у кого-то. Бля, лучше бы я не уточнял, да? — прыскает он, глядя в бесстрастное лицо напротив. — Наверное, это типа, особое извращение, когда тебя засасывает в трясину, сжимает всего, и ты не можешь ни выбраться, ни пошевелиться. Похожий эффект, по-моему, создаётся вакуумными костюмами, для тех, кто любит обездвиживание и полную сенсорную депривацию.       Отабек, кажется, охуевает настолько, что первые несколько секунд не знает, что ответить, и внимательно смотрит на Юру, развернувшись к нему всем телом.       — Для неопытного ты что-то слишком хорошо осведомлён в таких делах.       — А ты — нет, но я же молчу, — смеётся тот, глядя на выражение «уел» на лице Отабека. — Так что там с чешским порно?       — Я уже жалею, что начал об этом. Ну в общем, это не про болото. Там всё максимально естественно, без прикрас, в обычной квартирной обстановке, между обычными людьми.       — Без отбеленных анусов и с прыщами на жопе? — уточняет Юра, и тот кивает в ответ, усмехнувшись над его словами. — На любителя, если честно. Мне нравится, когда в порно всё эстетично, правда, эмоции у актёров там всегда наигранные. Слишком неверибельно для меня.       — М-м, я б с тобой посмотрел.       — Что? — снова притихает тот, косясь на Отабека, а тот будто только сейчас заинтересовывается действом на экране и крайне будничным тоном отвечает:       — Порно, что.       — Зачем? Я как-то… один привык, ну…       — А я бы посмотрел, как ты это делаешь, — вкрадчивым голосом сообщает Отабек, глянув мельком, — трогаешь себя, и как выглядишь при этом, стонешь так сладко…       — Бля, всё, — в край смутившись, Юра решает, что хватит с него откровений, и выходит из зала в другой, где лучше не становится, но хоть не мельтешат голые мосла на белом экране с выкрученной на максимум резкостью.       Он ходит вдоль витрин, без интереса разглядывая огромные вибраторы для клитора с говорящими названиями «Омега» и «Ниагара»; противогазы с длинными шлангами, вспоминая, что видел такие в клипе у одного исполнителя, известного своими фетишами на подобное; маски разных животных, шипы и наручники. Заинтересовывается антимастурбационной системой для мальчиков со звонком в комнату родителей, предупреждающий, когда вставал член их ребёнка. Юру передёргивает. Сами вон чем занимались, что потомки целых три этажа извращений возвели, а детям — руки на одеяло и электрическую петлю на член. С таким же отвращением рассматривает длинные женские сорочки с прорезями на интимных местах. Для брезгливых, думает он сначала, а потом читает на стенде, найдя родной язык:       «Чтобы совершать половой акт почётным методом, без греха, не касаясь тела, как господь хочет».       — Его ещё я не спросил, как он хочет, — бормочет себе под нос.       А потом видит Отабека залипшим у витрины, незаметно подходит сзади, хотя тот уже засекает его в зеркале и улыбается отражению как-то по-особенному. И Юру развозит от собственной смелости, и тормоза разом срывает, когда он видит, что Отабек замечает это в его взгляде.       — Вам что-нибудь подсказать? — тихо произносит Юра, едва сдерживаясь, то ли от того, чтобы заржать, то ли — рехнуться.       Отабек оборачивается, ошпаривая скользнувшим по его телу взглядом, но моментально вовлекается в игру, улыбаясь уголками губ.       — Да, пожалуйста, помогите выбрать.       — Что вас интересует? Для вас или для вашего…? — он мучительно подбирает нужное слово.       — Вот это устройство, — спасает его тот, кивая на витрину, — расскажите о нём.       — М-м…       Юра в душе не ебёт, для чего это и куда, глядя на нечто, совсем не поддающееся объяснению, похожее на рог из бивня слона, на широкий конец которого прикреплена гравюра с изображением усатого мужика в шляпе. «Годэми́» — гласит табличка рядом, и судя по инструкции, предназначен рог, чтобы смотреть на фото любимого, пока мастурбируешь. А фото можно менять, когда меняется любимый. Юра громко фыркает под неодобрительные взгляды прошествовавшей мимо пожилой пары. А они-то что здесь забыли?       — Ну в общем, всё на усмотрение вашей фантазии… сэр, — прижав зубами губу, чтобы не разулыбаться, возвращается он к роли консультанта, подмечая, как темнеет взгляд Отабека после этого добавленного «сэр», и застывает улыбка на лице. Воздух будто электризуется, и Юра сам как на ножах рядом с Отабеком, стоя вплотную к нему и буквально ощущая пьянящий жар, исходящий от него, и он наблюдает, как медленно разворачивается что-то тёмное и порочное на дне его туманных глаз. Будто мысленно уже примеряет эту приспособу на Юре.       Звуки вокруг приглушаются, и они разговаривают ещё тише.       — А у вас есть какие-то инструкции, как этим пользоваться?       — Я могу сам продемонстрировать, если хотите.       — М-м, а вы неплохой консультант.       — Спасибо, я стараюсь, всё для наших клиентов.       — Блядь, Юра, ты такой… — Отабек прекращает улыбаться и понижает голос до шёпота, выходя из образа и сосредотачивая полоумный взгляд на его губах, облизнув собственные. — Ты так охуенно выглядишь сейчас, как будто готов на всё. Я представил, что можно с тобой сделать…       — И что? — Юра начинает волноваться ещё сильнее.       — Всё. С тобой можно всё…       — Блядь, прекрати так громко думать, тебя уже все услышали, — озираясь, шипит тот, вновь заведённый с пол-оборота от накатившего возбуждения, читая во взгляде Отабека явное: «я хочу тебя, хочу так сильно, ты даже не представляешь». А Юра представляет, о, ещё как представляет! Потому что у самого в паху всё так сладко напряжено, и член твердеет, впечатавшись в жёсткий шов ширинки — он натягивает толстовку ниже и хочет немедленно скрыться. Хочет целоваться, глядя на приоткрытые, налившиеся кровью губы Отабека, его лихорадочные щёки. Забить хер на оставшиеся экспонаты, на концерт, уединиться с ним и воплотить всё то, что он тут наговорил, и то, что ещё не высказано вслух. Но он старается обуздать своё возбуждение и взять себя в руки. Пока что образно, не буквально. Потому что видит, что и сам Отабек — как туго взведённая пружина.       — И не стыдно тебе? — шипит он, едва ли сдерживая восторг от происходящего.       — Мне нет, а тебе, Юра? Это не я повёл нас сюда.       — Ага, на свидание, я помню. На третий этаж пойдём? — Юра оглядывается, думая, есть ли здесь туалет — или потерпеть?       — Да пошли, хуже уже не будет, — усмехается тот.       Клетки с кушетками, старинные балансирующие качели с огромными елдаками под каждым сидением, деревянные столы с кольцами для наказаний и иксообразные распятия с наручниками не впечатляют так сильно, хотя будоражат не меньше. Нет, внутри клетки Юра оказаться бы не хотел, и быть исхлёстанным до мяса плетью — тем более. Но стоит подумать, что бы сделал с ним Отабек, окажись Юра перед ним полностью обездвиженный, беспомощный, покорный — как колени вновь сводит, и опять надо пойти подышать и вспомнить асексуальные картины на втором этаже, чтобы схлынуло. А потом он случайно поднимает голову к потолку и видит…       — Бля, а вот эта вешалка — вообще страх, я ебал! Это что надо сделать, чтобы так провиниться?       — Необязательно было провиниться.       — Ой слушай, не строй тут из себя прошаренного, я тоже не вчера родился. Но всё равно не понимаю, как кто-то по своей воле позволяет зашить себя в такой кожаный гроб.       — Да, доверие нужно очень высокое.       — А меня бы так подвесил? — прежде чем он успевает подумать, вырывается у Юры, и он видит смеющиеся глаза Отабека.       — Кто-то пиздел, что не провоцирует на разговоры о сексе.       — Не перекладывай на меня всю ответственность.       — Даже не собирался, — серьёзно отвечает тот, думая совсем о другом — Юра всё по глазам его бесстыжим видит. — Дальше пойдём? Там ещё есть зал…       — Да и хуй с ним, — Юра смеясь увлекает его на выход.       Время подгоняет, а на улице начинает стремительно темнеть, когда выходят из музея, и Юрины пылающие щёки на воздухе немного остужаются. По тому, как гудят икры, чувствуется, что весь день взбирались вверх на холм, по мостовой, на которой Юра не раз оступается, соскальзывая в промежутки между брусчаткой. До метро идут обратно через Староместскую площадь, и он замечает, что с наступлением вечера с Праги облетает вся праздность, и укрывшись тёмным пологом, город раскрывает свои безобразные стороны. Нехотя подсвечивает лавочки, днём торгующие закусками, а вечером — чем-то запрещённо-легальным. А те матросики, которых он видел на площади продающими речные туры, теперь предлагают нечто более интересное. Отабек рассказывает Юре, пока тот ловит в объектив камеры освещённую часовню на фоне тёмно-синего неба, что те раза два к нему подходили и в открытую предлагали гашиш.       — И ты взял? — шёпотом спрашивает Юра, округляя глаза.       — Нет, конечно, я псих, но не настолько, тут полиция кругом. Да и хер знает, какое там качество.       Юра полностью с ним согласен. Вряд ли на улице продадут качественную дурь.       Он поднимает лицо к налившемуся свинцом небу, вдыхая глубоко и полно. Хмельное, поднявшееся из глубин чувство никак не покинет его, взвинчивая и распаляя изнутри с каждой секундой всё сильнее, взрывоопаснее. Того и гляди — рванёт. Юру дёргает даже от случайного прикосновения пальцев их рук, когда Отабек передаёт ему зажигалку, и они курят за углом, обмениваясь долгими острыми взглядами, которыми можно трахнуть не прикасаясь. Юра неосознанно трогает языком уголок губы, потом — другой. И думает о сотнях, миллионах упущенных возможностей. Но не жалеет, нет.       Залетевший в переулок порыв ветра вдруг сносит с головы капюшон и вздымает распущенные волосы; Юра ничего сквозь них не видит и матерится, запутавшись сигаретой. Отабек быстро выхватывает её у него из губ, пока тот держит волосы в кулаке на затылке, с досадой вспоминая, что не взял с собой резинку после душа. Резинка появляется перед лицом как по волшебству — Отабек сцепляет её с собственного запястья, протягивая Юре.       — Фух, спасибо, я думал, волосы спалю к херам, — он нетуго перехватывает их в неряшливую петлю, из которой тут же убегает прядь, и забирает сигарету. — Спасаешь меня, как всегда.       — Обращайся.       Привычка носить резинки на запястье у Отабека появляется, когда он обнаруживает, что забывчивый Юра перевязывает волосы на работе то куском бинта, то оторванной резинкой от перчатки. Однажды даже маской умудряется завязать. Ну хоть не презервативом, смеётся Отабек, заехав к нему на работу и увидев, как матерится Юра, снимая импровизированную резинку и выдирая вместе с ней половину черепа. Теперь он реже теряет их, но привычка у Отабека остаётся.       — Может, мне подстричься? Совсем. Как думаешь, мне пойдёт коротко?       — Мне нравятся твои волосы.       — На кулак удобно наматывать? — усмехается Юра, сбивая истлевший столбик пепла под ноги.       — Заметь, не я это сказал, — тот зеркалит ухмылку. — И я ещё ничего не наматывал.       Он протягивает руку и проводит ладонью по Юриной голове, пальцами прочёсывая волосы от лба до стыка с резинкой, заставляя волну мурашек стечь вниз по шее и плечам, и колени — подкоситься от этой немудрёной ласки.       А потом, докурив, Отабек вынимает из рюкзака небольшую бутыль и даёт глотнуть прямо из горла крепкой медовой настойки, от которой внутренняя дрожь прекращается.       И начинается что-то новое.       Настойчивая ладонь на затылке и вкус мёда на губах от несдержанных быстрых поцелуев там же, за углом, одуряют сильнее крепкого градуса.       На рок-фестиваль под открытым небом в поле, куда добираются на метро за две остановки, а потом ещё с пятнадцать минут на электричке, врываются уже в самый разгар, когда протолкнуться к сцене и разглядеть на ней музыкантов нет никакой возможности. Как и услышать что-либо в какофонии звуков и света. Но Юра ещё на подходе к историческому месту, где проходит фест и откуда слышит громыхающие басы, моментально заряжается здешней бешеной энергетикой, настраиваясь на нужную волну.       Он смотрит на колышущуюся и рукоплескающую многоголовую толпу, любуется остывшим, укатывающим за горизонт солнцем, и пульс заходится в диком темпе. Мир начинает вертеться в ритме рок-н-ролла.       Он с восторгом слушает проникающую в тело, проходящую по всем нервным окончаниям музыку, чувствует её на кончиках пальцев, каждой клеткой, и действительность размазывается перед глазами, мелькает и растворяется в проносящихся по лицу лучах прожекторов. Юра глядит на Отабека, в чьих глазах путается закатное солнце, сумасшедшая улыбка не сходит с лица, и он позволяет музыке утянуть себя в это безумие, в пучину танцующих тел, заставляя крепче вцепиться, прижаться близко-близко. Он отбрасывает с лица чёлку, смеётся и выкрикивает слова знакомых песен, танцует, прижатый к таким же двинутым, как он, чувствуя рядом Отабека, держа его руку, и ему так кайфово сейчас!       Помешательство в чистом виде.       Толпа раскачивается сильнее, толкает и сжимает со всех сторон, и Юра издаёт вопль, когда слышит приветствие вышедшей на сцену группы и гитарные рифы интро, на него начинают оборачиваться, но — плевать, потому что это лучший день из всех, что доводилось проводить в своей жизни! Такой же одержимый, до охуения сексуальный Отабек — рядом, они танцуют под невъебенно качёвую музыку. И он на таком эмоциональном подъёме, что кажется, взлетит сейчас, и прыгает на месте, лезет к Отабеку с объятиями и поцелуями.       Он просто счастлив сейчас, счастлив настолько, что хочется взрезать грудную клетку и выпустить на волю рвущееся изнутри чувство, подгоняемое первобытными инстинктами.       А ещё хочется в первые ряды, но это кажется нереальным, настолько плотно облеплена сцена.       Отабек однажды делился собственным опытом, довольно травмоопасным: чтобы выйти из такой толпы или пробраться в первые ряды, надо подняться наверх, по головам, и тебя подхватят и на руках донесут до края у сцены и вытащат охранники — по-другому никак.       Юра пока ещё не настолько пьян, хотя бутыль с медовиной они опустошают очень быстро, попеременно передавая друг другу и отпивая с горла. Но вскоре они каким-то волшебным образом оказываются в самом эпицентре, толпа принимает их движущиеся в едином ритме тела, взрывается многоголосыми воплями и визгами вместе с ними, руки взметаются вверх, и они начинают качать — синхронно, слаженно, понимая эту лютую музыку с полузвука. Они все — единый организм, внутри которого нет разногласий, и это тысячекратно умножает ощущения от музыки, заставляющей лёгкие резонировать, делает их острее и ярче — одни оголённые эмоции, один честный восторг, один бешеный драйв на всех. Они дёргаются в одинаковом ритме с музыкантами, орут слова песен. Свет пульсирует и взрывает мозг, и Юра напрочь забывает о внешнем мире. Вся вселенная расширяется, а потом сужается, и сейчас она сосредоточена тут, на этом огромном поле, потрескивая и искря миллионами импульсов.       А потом, он сам не понимает как, Юра оказывается на плечах Отабека и становится выше всех, задевая макушкой небо, до которого так близко — руку протяни. Кричит до одури громче всех, пару раз едва не кувырнувшись назад, но падать некуда — толпа плотно сбита. Мимо проплывают кувыркаясь краудсёрферы, и Юра смеётся, попутно отбив одному из них пять. А потом вокалист выступающей группы тычет в него пальцем, что-то кричит в микрофон, а может, и не ему вовсе, но разве это имеет сейчас значение? И Юра вскидывает кулак вверх, сложив из пальцев козу, в понятном всему рок-движению мира жесте, и ему кажется, с ума сейчас ёбнется от переполняющего восторга.       Он держится за голову Отабека, чувствуя его ладони на своих бёдрах, гладит по волосам и вопит во всю силу лёгких, хочет ещё ближе, и обняв за шею, склоняется к нему, прижимается губами к уху, не слыша собственного голоса, проезжается по гладкой щеке, когда тот поворачивает лицо, и они встречаются взглядами, обменявшись одними и теми же мыслями:       Давай сделаем это?       Ты мне доверяешь?       Безраздельно!       Сделать труднее, чем решиться. Но Юра падает, на свой страх и риск, летит в толпу, и его тело с лёгкостью подхватывают, принимают, держат, лапают всюду — и слаженно, в десятки, сотни рук, несут вперёд, качая, как на волнах.       И вот они оба, чудом не потерявшись друг с другом, стоят в первых рядах, впечатавшись грудью в перегородки от напирающей сзади толпы, видят сцену так хорошо, так близко, как это только возможно. Непередаваемое зрелище! Полностью ушедшие в музыкальный угар музыканты рвут струны и связки, до самого края души отдаются музыке и им. И это так заводит! Юра прыгает и орёт вместе с ними, как ненормальный! Только музыка и горячие пальцы Отабека в ладони, и Юра боится сдохнуть от этого разрывающего чувства прямо здесь и сейчас. Или под ногами ликующе взревевшей толпы, когда — просто чума! — фронтмен бросает микрофон, берёт гитару и, спрыгнув со сцены, идёт прямиком к ним, взбирается на перегородки всего в метре от Юры, собираясь сигануть в толпу, и его подхватывают, то ли удерживая, то ли пытаясь снять штаны или разобрать на сувениры, пока охранники не отлавливают и не возвращают обратно…       Одна группа сменяет другую, время стремительно летит, и никто не замечает, как быстро стемнело до черноты, будто ночь решает пролезть вперёд и накрыть бушующее поле тёмно-синим куполом.       А потом так долго готовившееся обрушиться на головы небо наконец проливается небольшим дождём; Юра чувствует на щеках крупные капли, задирает лицо, закрыв глаза и подставляя его прохладе, и широко, счастливо улыбается.       Как итог — синяки на рёбрах и сорванный голос, в довесок к сожалениям о не пойманных медиаторах и пролетевшей над головой барабанной палочке. Там сзади так за неё дрались! Отабек сгребает его в объятия, и потоком гудящей толпы их выносит в сторону, вдоль сцены, за пределы площадки. Оглушённый, Юра дышит зябким воздухом, пахнущим той непередаваемой напряжённой влажностью, которую можно почувствовать только осенью. И его состояние сейчас можно оценить как крайняя степень эйфории. Он не умолкает ни на секунду, делясь впечатлениями, и все мысли крутятся вокруг лютейшего концерта, безумного, прекрасного события, на которое наслаивается не менее прекрасное продолжение. И это намертво застревает в его голове — ожидание, которое смешивается с диким восторгом и дрожью от предвкушения.       Они останавливаются покурить, но не успевают даже сигареты достать.       — Вы же русские?!       На Юру со смесью изумления и какого-то неподдельного детского восторга смотрит очень смазливый мальчик. Рядом с ним стоит его длинноволосый спутник, ещё красивее, держа в руке чёрную го-про и смущённо улыбаясь. Оба будто с модного показа. Юра даже теряется, услышав родную речь, и чуть не забывается сам.       — Да, из Москвы! Юра! — продолжающую греметь в колонках музыку и гомон толпы приходится надсадно перекрикивать, чтобы услышать друг друга.       — О, столичный мажор! Я — Виталий! А это Якуб! — смеясь, по-простому представляется тот, приобнимая друга за плечо, и Юра не успевает возразить насчёт мажора — Виталий переводит взгляд на Отабека, и тот сдержанно представляется сумасшедше красивым парням, пока Юра глаз от них оторвать не может. Такие вообще бывают?       — Мы видели вас там, я сразу понял, что вы наши! — Виталий, видимо, самый разговорчивый из их пары. — Только русские такие психи! Хотели подойти, но не могли протолкнуться! Как хорошо, что догнали! Мы второй день на фесте, и вы первые нормальные люди, которых мы встречаем, все остальные примороженные какие-то! А вы как здесь?       — А мы просто отдыхаем, путешествуем! — Юра наклоняется ниже и кричит в самое ухо Виталию. Смотрит, как Якуб наводит на них камеру, направляя то на себя с Виталием, то на них с Отабеком. Лет шестнадцать на вид, не больше, хотя наверняка он ошибается.       Со всех сторон толкаются плечами, непрерывный гул голосов давит на уши, и хочется уже в тихое место. Хотя что-то подсказывает, что ночь для них только начинается.       — Куда сейчас двинете?       Юра неопределённо дёргает плечом и смотрит на Отабека, с сигаретой в губах хлопающего по карманам в поисках зажигалки, а Виталий продолжает:       — Наши друзья где-то тут должны ждать, нас растащило в разные стороны, мы собирались устроить вечеринку дома! Давайте с нами! Вы где остановились?       — В четвёртой Праге!       — У-у, как далеко забрались! Не на машине хоть?       — Вообще на машине, но сюда приехали на метро!       — Отлично! Так как, вы с нами? — Виталий спрашивает, уже прижимая телефон к уху и с надеждой глядя то на Юру, то на Отабека, и мелко кивает головой, будто упрашивая: ну давайте, соглашайтесь, мы, русские, должны держаться вместе.       Якуб что-то говорит, застенчиво смеясь и глядя на них через объектив камеры. Виталий договаривается по телефону, по-русски спрашивая чьё-то местоположение и оглядываясь по сторонам. Юра снова смотрит на Отабека, затягивающегося дымом, поймав его улыбку и немое согласие во взгляде. И заражается неприкрытым энтузиазмом их новых знакомых. В конце концов, почему не согласиться и дать себя уговорить, позволить утянуть в новое приключение?       В конце концов, разве не всё время — в их распоряжении? И значит, в их силах успеть всё.       По дороге до выезда с поля, где их ждут, Юра узнаёт, что Виталий с Якубом — блогеры и приехали на выходные из Берлина, где живут и работают уже два года, а здесь остановились у подруги. Вон она, Виталий указывает на изо всех сил машущую им и подпрыгивающую на месте темноволосую девушку. Девушку зовут Нацуми, она ещё ниже Юры ростом, очень милая и улыбчивая. Скромно стоящих рядом парней, приветливо представившихся как Сергей и Алексей, один из которых лет на десять старше второго, Юра поначалу смущается — настолько лощёно и изысканно оба выглядят, словно из другого мира, и потому он теряется и не сразу запоминает, кто из них кто.       И вот так они попадают и удачно вписываются сначала во влог парней, а после, сев шумной компанией на метро — на домашнюю вечеринку с абсентом. Их сразу принимают в дружелюбную компанию, ненавязчиво вовлекая в разговоры так, будто знают сто лет, и Юра забывает о том, что всегда можно уйти в любой момент. Желания такого даже не возникает.       Проходя в чужую квартиру где-то в очень фешенебельном районе в самом центре, около площади Мира, как ему говорят, Юра стягивает с плеч чуть влажную толстовку и первое время ходит с ней в руках, не зная, куда деть, и глядя на то, как разбредается переговариваясь народ, включая во всех комнатах свет. Большая, но обставленная очень просто и со вкусом квартира нравится ему с первого взгляда.       — Здесь раньше жили мы втроем с Нацуми, пока не переехали в Германию и оставили квартиру ей, — говорит Виталий, подхватывая на руки радостно выбежавшего навстречу кота и зарываясь носом в шерсть на загривке. — Привет, Шайло! Скучал по мне, маленький говнюк?       Юра улыбается, глядя, как чёрный с белым воротником и лапками кот льнёт к его груди и по-человечьи обнимает за шею. Подходит почесать за ухом — Шайло заинтересованно мурчит, выгнув шею. Дом, где есть кот, нравится Юре ещё больше. Он осматривается, подмечая пианино из благородного тёмного дерева в углу, и проводит по гладкой крышке ладонью, рядом — экран с анимированным изображением горящего камина, несколько мягких кресел с диваном — напротив. А потом его внимание привлекает явно хэнд-мэйд лампа из донышек винных бутылок, зелёного, светлого и тёмного стекла.       — Это мы сами сделали, мы пьём очень много вина, просто неприлично много, — смеётся Виталий, а потом кивает на толстовку в Юриных руках. — Я бы на твоём месте не раздевался, Юр. Здесь всегда ужасно холодно в домах, экономят на отоплении, и мы постоянно с Якубом мёрзнем и болеем.       Юра дёргает плечом, кинув наконец толстовку на подлокотник дивана. Холода он пока не замечает, а ещё чувствует себя неловко без Отабека, который куда-то пропадает. И пока народ впятером собирается на кухне, галдя на смеси из русского с английским, просит показать ему ванну — и сталкивается там с ним в дверях. Отабек пятится назад, утягивая Юру за собой, щёлкает задвижкой на двери. И первые несколько секунд тот рассматривает окрашенные в чёрный стены и стоящие на всех поверхностях просторной стильной комнаты свечи, цветы в кадках. И думает, насколько дорогое здесь жильё. Он подходит к непроницаемо тёмному окну под потолком и пытается в него заглянуть. Ни черта не видно.       — Юр, всё нормально? — тихо спрашивает Отабек.       — Да, — машинально кивает тот, а потом переводит на него взгляд — Не верится, что мы тут русских встретили, я как будто сплю.       — Далеко не отходи от меня и не пей ничего странного.       Юра фыркает.       — За собой следи, кто кого ещё домой потащит.       — Я шучу, — Отабек улыбается. — Вроде они все адекватные.       — Ну да, — он слышит, как за дверью бахнула пробка шампанского, следом раздаётся смех, включается музыка, и он смотрит, как Отабек, повернувшись к нему спиной, споласкивает в раковине руки. — Только я этого стесняюсь, который самый старший из них. Как его, Сергей или Алексей?       — Старший? Алексей.       — У него такой взгляд, — Юра широко раскрывает глаза и пару секунд не мигая смотрит на зеркальное отражение Отабека. Тот усмехается. — И они оба прям…       — Геи?       Юра кивает, намеренно не давая мысли развиться, и отворачивается отлить. Немного ещё пошатывает, хотя выпитый алкоголь успевает выветриться, и в ушах звенит от ставшей непривычной тишины, но ожидаемой усталости от проведённого на ногах дня нет, и хочется его продолжения, будто выпитый утром кофе ещё отдаёт им энергию. Отабек сидит на краешке ванны, подвинув свечи, и тоже многообещающе смотрит, когда он подходит к умывальнику, и взгляд этот ухает сразу в низ живота, наполняя жаром.       — Ты какой-то тихий. Устал? Хочешь уйдём?       Юра мотает головой в ответ на первый вопрос, но решает не уточнять и вместо этого спрашивает:       — Ты не злишься?       — Что? — Отабек сдвигает брови. — Нет, из-за чего?       — Не знаю. Что потащил тебя сюда.       — Я не был против, перестань. Юр, иди ко мне, — Отабек протягивает ладонь, и вытерев руки, он шагает меж его расставленных колен, обнимает за шею, которую тот вытягивает, подставляя губы для поцелуя и обнимая вокруг поясницы. И чувствуя, что инициативу передают ему, Юра берёт в ладони его лицо, проводит большими пальцами по тонкой коже под глазами, любуясь отражением ламп в тёплой кофейной радужке, под густой линией чёрных ресниц; ведёт по бровям и складке верхнего века, нежно, не растягивая кожу. Отабек сидит смирно и глядит так, будто на дне его глаз угли тлеют. Глядит так, что чернота стен сгущается вокруг. И Юра прижимается к его улыбающемуся рту, нетерпеливо и жаждуще забирается меж губ языком, целует, пробует, снова и снова трогая его язык своим и прикусывая мягкие согревшиеся губы, чувствуя, как они подрагивают в улыбке. Руки прижимают крепче, по-хозяйски облапывая всё, что пониже, и Юра вжимается животом в твёрдую грудь, целует напористее, глубже. Отабек горячо, с коротким стоном выдыхает…       Квартира оживает, наполнившись голосами, смехом и запахами домашней еды, загоревшись разноцветными светильниками и фиолетовой неоновой подсветкой; негромко звучит танцевальная музыка, а на большом столе, за которым сидят Сергей с Алексеем, тихо переговариваясь, уже расставлены тарелки и большие пузатые бокалы на тонких ножках. И бутылки самого разнообразного алкоголя — буквально везде, на всех поверхностях, как свечи в ванной.       — Ребят, у нас есть гостевая комната, если что, можете её занять, это лучше, чем по туалетам шариться. Суши сейчас доставят, вы же едите суши? — увидев их, с улыбкой подмигивая, без всякого перехода говорит Виталий, тряся над огнём на плите сковороду с креветками, пока Якуб нарезает перец, а Нацуми натирает гору сыра. Юра смущённо кивает, стараясь не думать о том, как долго они отсутствовали, и проходит на узкую кухню, разглядывая другие детали интерьера: искусственную паутину на дверцах шкафчиков на кухне, наклейки тыкв и летучих мышей на стенах.       — Уже готовитесь к хэллоуину? Так рано?       — Да-а! Мы его обожаем, круглый год бы праздновали! Каждый год костюмированные вечеринки устраиваем. В этом году тоже что-нибудь замутим. А вы празднуете?       — У Отабека день рождения в хэллоуин, так что да, будем.       — Правда? Здорово! Было бы круто вместе это всё провести!       Юра вспоминает, что в этот день они как раз должны быть в Берлине, и думает, что это вполне реально. Оборачивается через плечо к Отабеку, как раз когда того запрягают помогать открывать шампанское, и замечает, как смотрит на него самый молодой из их компании, Сергей, кажется — Юра опять путается в именах. И ему не нравится, как манерный и очень ухоженный парень смеётся, изображая испуг от хлопка пробки, пока его старший бойфренд снимает всё происходящее на телефон.       — Не обращай внимания, это всё для истории, — сообщает тот, замечая Юрин интерес и буквально сковывая его прямым взглядом. Юра отворачивается и смеётся над несерьёзной перепалкой Якуба с Виталием у плиты:       — Надо было немножко потрясти. Немножко! Ты understand? Не-мно-жка!       — Меня дискриминируют, — в шутку ноет Якуб с очень приятным акцентом и изъясняясь немного коряво, — они все разговаривают без меня на русском.       — «При мне», Якуб, не «без меня», а «при мне». Ты уже год изучаешь русский, а знаешь одни только маты! Где твой прогресс?       — У меня сломался айпод.       — Юр, поможешь мне? У меня криворукий муж.       — Нацуми, пни его, — жалуется Якуб смеющейся рядом девушке, — ты же знаешь какое-то японское боевое искусство. Скажи ему, что он всё делает не так.       — Без сопливых разберёмся.       — Вы женаты? — тихо спрашивает Юра, подходя ближе и не зная, чем помочь. Виталий вручает ему лопатку, уступая место у плиты, когда Якуб отходит проверить духовку.       — Да, а мы разве не сказали? А я думал, что сказали, — искренне удивляется тот, открывая белое вино. Юра качает головой, автоматически помешивая креветки на медленном огне и слыша смех из зала за спиной. — Расписались полгода назад.       Он демонстрирует простое золотое кольцо на безымянном пальце правой руки.       — А почему у вас кольца на разных руках?       — А это сейчас кто как носит, кому как больше нравится. Но по традиции, в Германии на левой руке кольцо носят до свадьбы, после помолвки, а на правой — после, поэтому сразу видно, кто из нас серьёзно относится к браку, а кто — нет! — заканчивает он на повышенных тонах, отвесив супругу шлепок по заднице и получив в ответ шипящее «с-сука!» и средний палец. Юра смеётся, догадавшись, что такие подъёбки между ними — в порядке вещей. Косится на Отабека, сидящего вполоборота на кресле и залипшего в телефон, на безопасном расстоянии от другой пары.       — И как оно? — он снова поворачивается к Виталию и тихо спрашивает, не зная, как сформулировать вопрос, чтобы не казаться нетактичным в этой компании, отличающейся от всех его знакомых. Но тот понимает его верно, с нежностью посмотрев на своего мужа, в наклонку ищущего что-то на нижней полке, и снова отшутившись в прежней манере:       — Не знаю, он как не умел готовить, так и не умеет. Отойди-ка, Юр, — он сбрызгивает креветки вином, зажав большим пальцем горлышко бутылки, чтобы не вылить всё сразу, а после — ловко поджигает, подняв столб красивого яркого пламени, и оба задумчиво глядят, как пламя лижет обжаренные креветки. — Вообще, сама процедура оформления документов довольно геморная. Но оно того стоит.       — А родители? — Юра любуется мечтательной улыбкой на губах Виталия, вытирающего пальцы полотенцем.       — Мои знают, мама обожает Якуба, любит как второго сына, и они с его мамой лучшие подруги. Теперь чуть встряхни, но не сильно, чтобы сразу не погасло, да, вот так, хорошо. А отец Якуба не принимает его, хотя мы в хороших отношениях, и он часто бывает у нас в гостях. Но иногда на него что-то находит, он сильно болеет, старческая энцефалопатия или что-то такое, и часто не контролирует себя и то, что говорит, а потом забывает. Он даже несколько раз избивал Якуба, но это потому, что Якуб сам нарывался. Молчал бы — и всё было бы нормально. Секунду, Юр.       Виталий отвечает подошедшей Нацуми, пока Юра рассеянно раздвигает креветки лопаткой, сбитый с толку тем, что только что услышал. Предмет разговора не сходится у него в голове с тем, с какой лёгкостью тот об этом рассказывал. Рассказывал тем же тоном, что и раздавал параллельно кулинарные советы, и как будто бы абсолютно спокойно и нейтрально. Вроде и не защищая Якуба, но даже и не осуждая его отца. Юра напрягает лоб и изо всех сил пытается представить себя в подобной ситуации. Получается слишком живо. Настолько, что он вздрагивает, когда Виталий возвращается к нему и доверительно шепчет ему на ухо:       — Юра, мы креветки жарим, а не тебя.       — Блядь, прости... — Юра отдёргивает руку, чуть не выронив лопатку, заметив, как пламя уже лижет её рукоятку. Виталий укрощает огонь, перехватив сковороду, и профессионально перемешивает её содержимое, спасая креветки.       — Ничего страшного, а о чём ты так задумался?       — Да так, а почему мы разговариваем шёпотом?       — Потому что там сидит твой парень, и если он услышит, что я сказал, он меня прирежет, а вот почему ты разговариваешь шёпотом, я не знаю, — Виталий по-кошачьи расплывается в настолько шкодливой улыбке, что Юра мгновенно заражается ею, и он украдкой оборачивается и видит, что его парень так и сидит в одиночестве, погрузившись в телефон, остальные двое куда-то пропали. А потом Отабек поднимает голову, и заметив, что на него смотрят, вопросительно поднимает брови. Юра качает головой, улыбаясь ещё шире и убирая выпавшие пряди волос за ухо.       — Да нет, он мирный.       — Ну допустим, — продолжая улыбаться, уклончиво отвечает Виталий, а Юра спешит сменить тему.       — А ты сам откуда?       — Я — из Украины, Винница, а Якуб — из Познани. Мы с ним познакомились в Берлине, когда я только переехал туда, а Якуб учился. И когда я его первый раз увидел, решил, что он польская проститутка.       Юра хохочет в голос от неожиданного поворота.       — О, он обожает рассказывать всем эту историю! — недовольно произносит Якуб, стоя в стороне у окна.       — Я бы рассказывал какую-нибудь другую версию нашего знакомства, но я не люблю врать, ты же знаешь, и не умею. А то, что я спас тебя, как принцессу, и вытащил из плохой компании — чистейшая правда! Вспомни, кем ты был и кто ты сейчас, ай блядь!       Юра смеётся, увидев, как теперь Виталий за свои слова получает по заднице, а после шуточной потасовки они обмениваются поцелуями, мяукнув друг другу и ткнувшись носами. Юра смущённо отворачивается к креветкам, весело скворчащим в масле и вине, чувствуя, как теплеет внизу живота. Интересно, они с Отабеком так же смотрятся? Юра хочет, чтобы тот перестал сидеть там на диване один и подошёл уже к нему.       — О чём шепчетесь?       Сергей с Алексеем незаметно появляются на кухне, немного помятые, с расцелованными докрасна губами, но их вид почему-то производит на Юру обратный эффект.       — О дружбе народов, — весело сообщает Виталий, оторвавшись от мужа. — Ты не представляешь, Юра, как приятно на родном языке попиздеть! Хотя русских здесь на самом деле очень много, я часто слышу нашу речь. Но попиздеть получается, только когда наши друзья приезжают, а это бывает очень редко, — с крайним осуждением заканчивает он фразу, выразительно покосившись на вернувшуюся довольную парочку, нисколько даже не смутившуюся и не раскаивающуюся.       — Что поделать, у меня бизнес, а у Серёжи — его ферма, — оправдывается, но с каким-то превосходством старший.       — И мы только из свадебного путешествия вернулись, ты забыл? — довольно ухмыляется Сергей полными, будто бы накачанными губами, и Юра только сейчас обращает внимание на парные кольца на их левых руках.       — Как можно? — притворно ужасается Виталий. — Вы же фотками заспамили мне всю ленту.       — Мы просто завидуем, — со смехом оправдывается за них двоих Якуб. — У нас такого медового месяца не было.       — Конечно, у нас-то получше было, не в каком-то там Тае и Сингапуре. Но ты счастлив теперь?       — Да, конечно, — отвечает Сергей уже без шуток, приобнимая мужа, — я изначально хотел свадьбы. А иначе зачем всё это?       Юра хмыкает про себя, отвернувшись к сковороде, которой занят теперь он один, в то время как остальные толпятся на маленькой кухне, тем не менее не мешая друг другу и завершая последние приготовления.       — Юрий, а вы с Отабеком чем занимаетесь? — спрашивает вдруг Алексей, и тот вдруг снова теряется под его взглядом. Но отвечает за него подошедший Отабек, спасая Юру:       — Мы — врачи.       Юра усмехается. Коротко и по делу.       — Ого, какая благородная профессия!       — Врачи? Серьёзно? А я думал, вы модели какие-нибудь. Или блогеры. Нет? — смеётся Виталий после того, как Юра отрицательно машет головой. — А могли бы стать, вы такие красивые.       — У вас наверное от пациентов отбоя нет, — вмешивается Нацуми и громко хохочет, — я бы только к вам ходила лечиться.       — Отбоя и правда нет, но по другим причинам, — смеётся Юра, продолжая перемешивать креветки, не давая им прилипать ко дну.       — И в какой больнице такие красивые врачи работают? В частной клинике или государственной? — продолжает Алексей допрос, и он чувствует его взгляд затылком.       — Второе.       — А по специальности вы кто?       — Отабек — реаниматолог на скорой, а я — в приёмном отделении, — отвечает Юра, смущаясь от повышенного внимания и чужого восхищения, слушая, как остальные наперебой говорят, что думали, что они с Отабеком стоматологи или пластические хирурги.       — Круто! Теперь мы можем пить и не опасаться за своё здоровье, с нами сегодня профессионалы, йей! — смеётся Виталий, вскинув руки и умудрившись не пролить вино из бокала в одной из них.       — Значит, вы на работе познакомились?       Да чтоб тебя.       — Ну да, мы вместе работаем, — не отрывая взгляда от креветок, отвечает Юра Алексею.       — О-о, я обожаю такие истории любви, начинающиеся с дружбы! — восклицает Сергей. — Это всегда такое сексуальное напряжение сначала.       — Тебе-то откуда знать? — по-доброму язвит его муж. — Со мной ты не дружил. Или ты со всеми своими бывшими дружил сначала?       — А чего ты стрелки переводишь, — хохочет тот, — я хочу узнать, как это у других происходит, но мне кажется, у них так и было, да ведь?       — Народ, отстаньте от людей, мы их уже заебали расспросами, — громко произносит Виталий, — давайте выпьем в конце концов! Юра, вырубай огонь, креветки уже пьяные, а мы всё ещё нет. Идите все сюда!       Они собираются у стойки, огораживающей кухню от зала. Звонко соединяются краями бокалы с искристым шампанским под аккомпанемент голосов и смеха — и урчащего голодного Юриного желудка. Свиное колено давным-давно провалилось.       — За встречу!       — У нас сегодня прям интернациональная кухня. За дружбу народов!       — А кто-то нам абсент обещал.       — Мы начнём с вина, Якуб, а потом разгонимся, не переживай.       — Мы тут у вас уже накупили много разного бухла, — зачем-то сообщает Юра, стоя плечом к плечу с Виталием с одной стороны, и Нацуми — с другой.       — О, мы вас угостим настоящим бухлом, а не этим пойлом, которым только туристов травить.       — За знакомство!       — А кстати, в Швейцарии есть традиция: когда пьёшь, надо смотреть в глаза друг другу, — растягивая ударные гласные, говорит Сергей и окидывает каждого взглядом, будто призывая. — Не знаю почему, но у нас так принято.       — Потому что иначе не будет три года удачного секса? — подхватывает Виталий. — Я знаю, я уже совершил эту ошибку. Так что смотрим, пьём и смотрим, чтобы у всех сегодня был классный секс!       — У всех, кроме меня, наверное, — радостно вскрикивает Нацуми.       Они дружно смеются, совсем не обидно, и Юра расслабляется в этой душевной компании, пригубив очень вкусного шампанского. И не сводя при этом глаз с Отабека, стоящего напротив и отвечающего таким же, прицельным и выстреливающим в упор тёмным взглядом.       Когда приканчивают две бутылки подряд, и в голове начинает шуметь, а креветки посыпаются сыром и отправляются в духовку, из которой уже вытащена курица, доставляют суши, и все наконец рассаживаются за стол, вновь наполняя пузатые бокалы на тонкой ножке лёгким вином со вкусом земляники.       — Как вам Европа? Первый раз здесь? — Алексей всё не угомонится, но слегка поплывшему Юре уже становится по приколу.       — Да. Мы на самом деле ещё мало где были, только из Польши приехали, но пока всё очень нравится. Только с отелями здесь туго, нам пришлось в машине ночевать.       — Это да, вы попали в неудачное время. Зато будет что вспомнить!       — А в Польше где были? — с набитым ртом спрашивает Якуб.       — В Варшаве, и ещё на экскурсию в польскую Прагу попали случайно, прибились к группе, — Юра улыбается воспоминаниям, встречаясь взглядом с Отабеком.       — Я всю жизнь там прожил и ни разу не был в той Праге.       — Серьёзно? Там очень атмосферно, обязательно побывай.       — А в чешской Праге что понравилось?       — Музей секса, — не задумываясь, отвечает Юра, глядя Алексею прямо в глаза и слыша, как сидящий по левую руку Отабек фыркнул, и как присвистнули остальные, и торопится добавить: — И стена Джона Леннона. И соборы здесь очень красивые.       Отабек рядом фыркает ещё выразительнее, словно говоря: да-да, Юра, давай расскажи всем про соборы ещё.       — Я никогда не была в этом музее. И как там?       — Есть на что посмотреть, — говорит Юра, ожидая встречный вопрос от Алексея, что ему там понравилось больше всего. Но вопроса не следует, тот просто загадочно улыбается, опустив взгляд в тарелку.       — Каждый уважающий себя гей должен там побывать, — смеётся Виталий. — Рай для фетишистов.       — Я б поспорил, — кривит губы Якуб, вертя в руке бокал.       — Кому как, нам понравилось, необычное место.       — А потом вы куда?       — Завтра, — вспоминает Юра и вопрошающе смотрит на Отабека, — завтра же, да? Выезжаем в Швейцарию, а потом в Италию, Францию, Германию, Испанию, Голландию, только я забыл, в каком порядке.       — А мы в Швейцарии живём, — говорит Сергей, наливая всем ещё вина. — В Лугано, в пятнадцати минутах от границы с Италией, кстати.       — А почему именно там?       — Это одна из гей-френдли стран в Европе, и я специально туда переехал, потому что дома стало невыносимо. Я из Челябинска.       — А в Германии как с этим? — неожиданно спрашивает Отабек Виталия, и Юра едва не давится вином, услышав его следующие слова: — Я слышал, очень много людей из России бегут именно в Германию, потому что геям там дают политическое убежище.       — Мне, слава богу, не пришлось убегать, я переехал добровольно. Но с этой миграционной политикой, — печально качает головой Виталий, взмахнув рукой с бокалом, — это полный ужас на самом деле, потому что все гомофобные высказывания как раз идут от самих беженцев, мусульман и всех прочих национальностей, которые приезжают и вносят сюда свою историю.       — Но геям здесь легче получить политическое убежище, если дома их притесняют, — добавляет Алексей.       — А как доказать, что тебя притесняют? — не понимает Юра, откладывая вилку, наевшись, и тянется за вином.       — Хороший вопрос, Юрий, — улыбается тот, держа бокал перед собой. — А как доказать, что ты гей?       — Здесь живётся легче, — продолжает Виталий, пока Юра задумывается, с силой отведя глаза от забирающего взгляда Алексея, — но всё равно иногда в метро едешь, и кто-нибудь обязательно тыкнет в тебя: вы пидоры? Вы в жопу трахаетесь? Якуб может полезть в драку, он без тормозов, а мне насрать, пускай что хотят говорят.       — А я вообще удивляюсь, как они ещё живы, — говорит Нацуми, — постоянно пьяными на метро возвращаются, ещё и влоги свои при этом снимают.       — В общем, если надумаете к нам, — говорит Сергей, переводя тему, — в Швейцарии очень строгий регламент о тишине. Если не дай боже после десяти вечера, простите, воду в унитазе спустите, соседи в лучшем случае по батарее постучат, — смеётся он. — А в худшем — позвонят в полицию.       — Серьёзно?!       — У нас даже собаки лаять не умеют, — подтверждает Алексей, разрезая ножом кусочек мяса на тарелке.       — Это как?!       — Воспитание и дрессировка, — спокойно пожимает плечом тот. — А на крайний случай — операция на голосовых связках. Зелёные одно время шум подняли из-за этого, но было доказано, что операция никакого вреда животным не причиняет.       — Охренеть.       — Да, это очень тихая пенсионерская страна, шум там не любят, но нам там нравится.       — Проблему со звукоизоляцией мы, конечно, решили в некоторых стратегически важных комнатах, — ухмыляется Сергей, скромно и всё равно как-то по-блядски опустив глаза, — но в ванных это не работает.       — А вы ещё не выбрали город? — спрашивает вдруг его муж, и Юра подвисает:       — В каком смысле?       Виталий вдруг поднимает бокал, отвлекая внимание на себя, и просит налить всем, пока до него доходит смысл вопроса. Он смотрит на Отабека, странно молчаливого, и тихонько трогает его коленом под столом, добиваясь ответного взгляда.       И постепенно, бокал за бокалом, вечер приобретает нужное настроение, исчезает скованность. Кажется, что они и правда знают друг друга давно, необидно подшучивая и перескакивая с темы на тему, позируя для фото и снимая дурацкие видео, и общаясь на ядрёной смеси из разных языков. Якуб и Нацуми только иногда не понимают, о чём идёт речь, когда все переходят на русский, но их это, похоже, не сильно парит, хоть Юра, решив прокачивать свой английский, и старается общаться больше на нём, чем на родном.       Тихий и спокойный Якуб нравится Юре, нет, не в том смысле, одёргивает он сам себя и даже головой зачем-то трясёт. Нравится тем, что несмотря на молодость и кажущуюся очевидной пассивную роль в их семье, он тем не менее перетягивает на себя место главного, уравновешивает чересчур эмоционального Виталия. Чего не скажешь о другой паре, где всё понятно с первого взгляда. И Юре интересно узнать, так ли для других очевидны их роли с Отабеком?       Когда позже разбредаются покурить у открытого окна, Виталий говорит Юре не обращать на их друзей внимания. Они своеобразные, говорит он, но безобидные и не злые, просто они такие, в своей скорлупе. Хотя тот уже чувствует себя гораздо свободнее, спокойно отвечая взглядам Алексея, и при виде их с Сергеем пары уже не хочется выпрямить спину и говорить о высоком. Или о сексе.       — А они всегда говорят о сексе?       — О, Юра-Юра, сразу видно, что нет в твоём окружении лгбт-пар, — пьяно смеётся Виталий, и Юра не успевает возразить, что вообще-то есть, и не одна. — Тема секса — это камень преткновения для нас, это воплощённая в жизнь сериальная теория о том, что все гейские разговоры сводятся только к нему. А у вас разве не так? Не поверю.       Юра хмыкает, вспомнив сегодняшний день, точнее, вчерашний — время перевалило уже за полночь, — и их бесстыжие провокационные разговоры с Отабеком даже в самых безобидных местах.       — Вот скажи, Юр, что для тебя секс?       Тот задумывается, наглаживая вспрыгнувшего на подоконник Шайло и стараясь выдувать сигаретный дым вверх.       — М-м. Это способ выразить свою любовь, быть ещё ближе с человеком, которого любишь.       — Во-от, ты очень красиво сказал. И ты частично прав. А ещё это очень приятное времяпрепровождение, не так ли? Но когда ты замужем, это превращается в обязанность, — небрежно говорит Виталий. — Вы же встречаетесь не так давно, как я понимаю, да? А знакомы дольше?       — Знакомы где-то года полтора, — Юра напрягает мозг, а потом смотрит на подошедшего к ним Отабека. — Полтора же?       Тот кивает, одновременно пожав плечом и закуривая. За окном температура, кажется, падает ещё ниже, и клубы дыма почти не растворяются в воздухе, сворачиваясь причудливыми вихрями. Где-то далеко на окраине города сверкает гроза, освещая вспышками графитово-чёрное небо.       — И к чему ты клонишь? — присоединяется Отабек к разговору. — Что это не работает, когда ты замужем?       — Не-ет, это работает, — вдруг разражается смехом Виталий, указав на собственный пах, и Юра хохочет, чувствуя прижавшийся к локтю тёплый меховой кошачий бок, — ещё не в том возрасте, чтобы не работало. Все любят трахаться, и в первую очередь потому, что любят кончать. Поэтому о сексе столько разговоров. Но я, кажется, проебал свою мысль, не слушайте меня.       Якуб утаскивает пьяного мужа на диван, выключив часть верхнего света, они обжимаются друг с другом, перешучиваясь одним им понятными фразочками. На красивых парней и их поцелуи приятно смотреть. Это как прелюдия к порно в VR. И оставшись наедине у окна, Юра поворачивается к Отабеку, смотрит, как тот курит, чувственно обхватывая губами фильтр, обжигая мимолётными взглядами. И подавляющее желание оказывается сильнее голоса разума, сильнее всего остального в его голове. И пока он ещё соображает, делает шаг к Отабеку, прислонившемуся задницей к подоконнику, целится точно в губы — и дымный, с примесью горечи поцелуй оказывается таким вкусным, пряным. Отабек весь будто выдыхает, наклоняет голову, подстраиваясь и будто опешив от его действий, а потом исступленно стискивает его в своих руках, словно это всё, что ему необходимо сейчас. Юра тянется ближе, толкаясь облизанным языком в рот Отабека, целует так, будто заявляя свои права на него, и в голову ударяет от собственной смелости. Люблю тебя, как же сильно я тебя люблю, крутится в голове, а может, и не только, когда Юра слышит, как Отабек шепчет ему признания в ответ.       На часах — почти два, когда они опустошают неизвестно какую по счёту бутылку вина. А потом переключаются на более крепкие напитки, собравшись за стойкой, и Юру учат правильно пить абсент. Алексей наливает в бокал немного зеленоватой жидкости на дно, грамм пятьдесят, не больше, а на край кладёт ложку с кусочком сахара, на который тоже капает из бутылки.       — Немного, чтобы смочить и убрать горечь, — объясняет он, попутно рассказывая, что работал когда-то бартендером, пока Юра делает вид, как ему охуенно интересно, дайте уже скорее выпить. Он обменивается тайными взглядами с Отабеком напротив, не замечающего знаки внимания со стороны стоящего рядом Сергея, и Юра мстительно улыбается. Хотя желание кое-кого уебать мелькает где-то на задворках.       Кубик сахара поджигается, и синеватое пламя лижет ложку, пока карамель тягуче капает в бокал, смешиваясь с абсентом. Алексей быстро размешивает ложкой с длинной металлической ручкой, разбавляет холодной водой и протягивает Юре, который только что видел, как Якуб с Виталием глушат неразбавленный и заметно отъезжают.       — Ну, до свидания, увидимся завтра, — под общий смех салютует всем Юра и залпом, долго не раздумывая, опрокидывает бокал в себя.       Крепко.       Сладко.       Вкусно!       — Слабак, — Виталий уже двигает Алексея с места бартендера и демонстрирует собственный способ. Поджигает налитый в бокал абсент с третьей попытки и накрывает сверху бокалом диаметром побольше, собирая на его стенки конденсат. Подзывает жестом Юру, говоря, что пить надо очень, максимально быстро. И даёт выпить сначала из первого бокала обжигающей горечью жидкости, придерживая ладонь у краёв второго, заперев внутри пар, а после даёт его вдохнуть. И вот это уже чувствуется совсем по-другому.       Границы размываются, смазывая очертания окружающей действительности, но фокусируя лишь на одном объекте. Юра не пьян, но его качает прибоем, то приближая к Отабеку, то отдаляя, хотя он сидит на месте. В руку вкладывают новый бокал, подносят к губам, и он охотно отпивает, зажмуривая глаза и уже не чувствуя крепости и вкуса.       И всё происходящее дробится на отдельные сцены, отрывочно мелькая перед глазами в неправильном порядке, как в сломанном проекторе… 02:54       — …«Kurwa» — это на все случаи жизни, как у вас «блядь», — говорит Якуб, едва шевеля языком. — А так, «chuj» — это и по-вашему хуй, «suka» — тоже понятно, «pierdole cie w usta» — ебать тебя в рот.       — А я знаю, что буду делать сегодня ночью, — Юра перевешивается через подлокотник кресла, дотягивается губами до уха Отабека и впечатывается в него, имитируя идеальный, по его мнению, польский акцент. — Пердолить тя в у́ста.       Наблюдать за тем, как у Отабека округляются глаза и как он едва не давится — бесценно. Юрин локоть от его хохота соскальзывает с подлокотника, смеша ещё сильнее, и он едва не переваливается на пол, утыкаясь лбом в его плечо… 03:24       — …А пойдёмте в клуб? Я б потанцевал.       — Не, я для этого ещё не достаточно убитый, — Виталий отрицательно машет головой, развалившись на диване в обнимку с Якубом. Юра тащит Отабека в ванную замывать его футболку, залитую вином. Юра не специально, он сам такая же свинья.       — Ну давайте сходим куда-нибудь, мы и так редко с вами видимся и всё время дома сидим, — слышит, как уговаривает Сергей и кричит после Юре в спину. — Вы пойдёте? Или вы такие же домоседы, как они?       — Мы пойдём? — спрашивает Юра Отабека, уже закрыв за ними дверь в ванную комнату, толкает его к ней, стаскивая с него футболку и кидая её на пол, и тут же забывая вопрос. Забывает, зачем они в этой ванной.       — Понятно, с вами тоже каши не сваришь, — слышит он разочарованный вздох за дверью.       — Иди свари с кем-то другим, — пьяно хихикает, дёргая за пряжку ремня Отабека, тычась губами ему в шею. — А он подкатывает к тебе.       — А к тебе — его муж. Может, они рассчитывают на гэнг-бэнг?       — Фу блядь!       — Юра…       — Тихо. Молчи.       А потом скользит губами выше, вовлекая в грязный, сладкий и совершенно невыносимый поцелуй — такой глубокий и влажный, отзывающийся сразу во всём теле, заставляющий мгновенно опьянеть и оплавиться. Юра не находит сил отстраниться, придерживаясь рукой за шею Отабека — оглушительный прилив крови бьёт в пах, когда тот скользит пальцами под пояс джинсов, через раздёрганную молнию, сминая его в кулаке через трусы, забирается дальше, за резинку, и он чувствует, как дёргается член в упругом хвате чужой ладони. Отабек касается кончиком носа Юриного, опаляя губы дыханием, заставляя задыхаться и скулить, глядя с таким пылом и тяжело дыша.       И его накрывает, когда Отабек берёт его ладонь и прижимает к собственной вздыбившейся ширинке; он смотрит на поехавшую перед глазами стену, чувствуя беззастенчивые пальцы под своими яйцами ниже — и дальше, между ягодиц, самостоятельно добирается и обхватывает член Отабека. Стоит на подкашивающихся коленях — ещё немного, и съедет на пол. И это не походит на дрочку, это больше походит на жадность, с которой они трогают друг друга, дорвавшись будто впервые, и не могут никак наиграться, лаская и оглаживая пальцами, толкаясь, цепляясь за уздечку, буквально выгибаясь на месте, дыша в рот и не расцепляя взглядов. Юра утыкается лбом в его, чувствуя, как Отабек водит кругами по головке — остро и невозможно приятно, размазывая влагу по краям, дразня. И его трясёт так сильно, выворачивающими наизнанку ощущениями, он чувствует, как течёт в его кулаке Отабек, двигает рукой по его члену, кольцом — по его навершию.       Господи… Блядь… Он так хочет кончить. Посмотреть, как кончит Отабек, тот уже так близко — он чувствует. И Юра громко выдыхает, когда Отабек начинает двигать рукой быстрее, шумно задышав, обнимая его и не отпуская, толкая к оргазму каждым движением. И сумасшедше улыбается, ощущая, как течёт горячее по пальцам, как дрожит Отабек, гася стоны в поцелуе…       Когда выходят, оба — в мокрых футболках, с написанными на лицах доказательствами, чем они только что занимались, в квартире погашен весь свет, кроме свечей, и Виталий импровизирует на пианино что-то очень красивое и грустное, а потом к нему подбегает Нацуми, и в четыре руки они играют «Собачий вальс», пока Сергей с Алексеем химичат на кухне с новыми коктейлями.       Ночь и не думает заканчиваться, только набирая новые обороты.       И Юра пропускает момент, когда начинает слышать чужие разговоры, как сквозь вату, полулёжа на диване и залипнув на рисунке на обоях и, увидев вдруг, как бабочки перелетают с цветка на цветок, пугается не на шутку. Допился...       — Пиздец, Бек, я всё, — он находит его курящим у окна с Алексеем, такого ошеломительно красивого, пьяного, с окрасившимися от вина губами.       — Плохо?       — Не-ет, наоборот, слишком охуенно, — хихикает он, мстительно ловя заинтересованный взгляд Алексея, и слышит обеспокоенный тон Отабека:       — Сколько ты выпил?       — Я не помню. Много.       — Ты что-то ещё принял?       — Нет. Вроде.       — Идти можешь?       — Не.       Юра лукавит, притворяется, совсем немного, и наверное, перегибает палку, когда чуть не делает кувырок вперёд головой, вдевая ноги в кроссы, слыша, как их уговаривают остаться ночевать. Юра непреклонен. Он хочет проблеваться в своём туалете и проснуться утром в своей кровати. Провожать идут всей компанией, чтобы консьерж на первом этаже не вызвал полицию, и Юра очень старается не разоржаться от слова «консьерж», а ещё — не дать в рожу Алексею, которого прижимает к нему в тесном лифте, куда они набиваются всемером, и только сильнее цепляется за руку Отабека, надеясь, что не отрубится на свежем воздухе.       — Обязательно приезжайте ещё, — слышит он голос Виталия, когда Юра уже загружен на заднее сидение такси и мутными глазами глядит перед собой на расплывающуюся панель с цифрами. — Когда в Берлине окажетесь, пишите, вдруг получится встретиться.       Юра не помнит, попрощался он со всеми или нет. Нехорошо как-то, если нет. Почему он такой пьяный?       — Я думал, я рожу ему набью.       — Кому? — он прижимается к плечу Отабека и затылком — к подголовнику кресла, когда такси резко трогается с места.       — Алексею, он пялился на тебя весь вечер.       — А я думал, он Сергей, — Юра фыркает и тычется носом в шею Отабека на повороте. — И это я рожу ему хотел набить за то, что к тебе клеился. Бе-ек, почему ты такой трезвый?       — Юра, я тоже в хлам, просто я пил разбавленный.       — А я нет?       — А вы с Якубом нет, он за столом уснул.       — Бля-адь, Бек. А я телефон забыл там на зарядке.       Отабек матерится как-то изощрённо и выкриком тормозит такси, пока Юра ржёт, и его мотает по сидению. Какие клёвые огоньки за окном! Уи-и-и!       — Не отвечают, — Отабек держит у уха телефон. — Спят что ли уже все?       — Или трахаются, — хихикает Юра.       А потом Отабек поворачивается и так странно смотрит на него, что тот пугается.       — Что?       — Мы сейчас вернёмся, вы спуститесь? — вместо ответа говорит Отабек в трубку, не отводя взгляда. Юру укачивает, и он всего на секунду закрывает глаза, пока мчат обратно. А потом слышит, как Отабек его зовёт.       — Ты как? Дойдёшь до лифта?       — Я нормально.       Они выбираются из такси на пустую дорогу перед входом в двор, где стоит их дом, и когда шум двигателя отъезжающей машины исчезает вдали, на улице становится тихо и спокойно. Небо светлеет по краям, и утренним воздухом дышится так легко.       — Я просто хотел оттуда уйти. Если бы мы ещё в клуб пошли, я бы точно срубился. А ещё боялся, что те двое тебя утащат куда-нибудь.       Отабек смотрит долгим взглядом, а потом разражается громким смехом.       — Ах ты маленький обманщик. — Юра ухмыляется, приваливаясь спиной к стене их дома, рядом со входом, и глядя, как тот подходит ближе. — А галлюцинации?       — Они были, правда, я так пересрал. Но в целом, я в норме. Бек, — он первым без предупреждения хватается за его толстовку, заводит в темноту арки, подтаскивая и роняя Отабека на себя, глядит так умоляюще. — Поцелуй меня.       Его губы такие вкусные, винно-сладкие, Юра и сам весь пропах крепким алкоголем и табачным дымом, и он запойно целует, слыша шуршание их трущейся одежды.       — Юра.       — М-м?       — Год и четыре месяца.       — Что?       — Мы с тобой знакомы, — шепчет Отабек ему в губы, убирая волосы за уши и умостив горячие ладони на шее, — год, четыре месяца. — Он ещё что-то подсчитал в уме, отведя взгляд, и добавил: — И четыре дня.       — Охренеть. — Юра шарит по его лицу, обжигаясь о серьёзные глаза и приоткрытые губы. — Ты что, считаешь?       — Я помню день, когда познакомился с тобой. И день, когда первый раз поцеловал. И когда занялся с тобой любовью. Пиздец, да?       — Да уж. Вот теперь мне неловко, — Юра смущённо смеётся.       — Это было лучшее свидание в моей жизни.       — А у меня — первое.       Мысли царапаются в голове, а потом Отабек улыбается, мягко и удовлетворённо, будто разглядел что-то в его глазах, и на душе становится так легко, когда он, легко поцеловав напоследок, тянет его через двор к подъезду, и окна провожают их слепыми взглядами.       — Юр, а как я записан у тебя в телефоне?       Юра притормаживает на ходу, перед тем как зайти в подъезд. Он вспоминает странный взгляд Отабека в машине и хмурится, шаря в кармане и нащупывая смарт, уже догадываясь, в чём дело.       — Вот ублюдки! Когда успели?!