Учитель

Я уезжал, а он смотрел пронзительно, будто навеки прощался. Я смотрел в его глаза, а они плакали обидно и горько. — Ты не можешь… — шептали беззвучно его губы. Я знал, что у него там, за этими огромными глазами, и бежал именно от этого. Невыносимо было больше держаться, страшно было вот-вот рухнуть в пропасть запретного. — Прости, кроха… Я должен. Его руки тянутся коснуться, замирают испуганно на полпути, будто вспомнив, что нельзя. Будто этим выдадут мне то, что он скрывает, только не знает, что я все прекрасно вижу в его глазах. Бежать. От этого ребенка — бежать. Пока не стало поздно поворачивать назад и исправлять ошибки. Дверь поезда с шипением закрылась, и слезы, текущие по щекам там, за ней, я запомнил на долгие годы. Слезы на лице тринадцатилетнего ребенка, который глупо и необдуманно позволил мне стать ему важнее всего мира. Учитель не должен выбирать любимчиков. Ученики не должны так смотреть на учителя. И уж точно не должны приходить к нему домой поздно ночью, не зная, как объяснить, не понимая, что все и так заметно, долго сидеть на диване с остывшим чаем и во все глаза смотреть на то, как ты сжимаешь до боли зубы, потому что обжигающе близко и доступно, но тебе двадцать три, а ему тринадцать, и ты уже видишь заплаканных родителей на суде, затасканного по психологам ребенка, который будет упрямо преданно смотреть на тебя, пока тебе будут зачитывать срок. Один только раз позволить себе обнять. Прижать так, чтобы он тоже все понял, чтобы не думал, что его боль невзаимная, втянуть носом запах волос и запомнить его тоже. И бежать, сломя голову. В другой город, преследуемый призраком за стеклом двери, плачущим так горько, потому что ты оставил ему свое сердце, забрал его взамен, и теперь вам двоим больно вдвойне вопреки убеждению, что разделенная — она уменьшается. Ложь. Наглая бессовестная ложь. Долгая тягучая тоска сквозь годы, один день бесцветнее другого, одно фото у кровати, украденное из личного дела, и снова ложь, что да, друг детства, когда спросят. На фото большие честные глаза, пухлые щеки и выгоревшие до каштанового под солнцем волосы. У меня — очередная истерика после залипания на него. Снова хватаюсь руками за волосы, больно и зло, скулю и реву от обиды, от того, что не проходит, от того, что он, скорее всего, давно это все перерос, а мне все еще больно. А потом принимаю группу студентов по обмену на консультацию, обвожу взглядом аудиторию, где двадцать бугаев двадцатилетних скучают на вводном, и спотыкаюсь о взгляд, который распахнут еще шире, чем мой. Комок в горле размером с мяч, в голову ударяет кровь, дрожащие руки подносят к глазам список фамилий… И приговором на повторный срок в середине списка — Ким Тэхен. Глаза ждут, пока я снова посмотрю, убежденный, что не сплю и не брежу, и в них столько всего невысказанного, что хочется прямо сейчас бежать, не оглядываясь, по коридорам универа, кричать «спасите кто-нибудь, остановите Землю, я сойду с нее, чтобы бедного идиота Чон Хосока больше не преследовали встречи с тем, кого ему не суждено было себе позволить!». Дружище Намджун, благослови его боги, разбирает в моем паническом хрипе просьбу провести за меня консультацию, когда вваливаюсь, взмокший, в деканат, сажает на стул и дает водички. Уходит за меня работать, а я ползу по сиденью вниз — вижу, как живой, образ моего повзрослевшего кошмара, и мне плохеет окончательно. — Не смей убегать. Голос низкий и бархатный, от него по спине бежит холодок, и можно было бы свалить на прохладу вечернего университетского парка, но нет. Приходится обернуться к неизбежному, нарваться на цепкий взгляд и задыхаться от того, каким красивым он вырос. — Если так вышло, что мы снова встретились, не смей убегать, — повторяет он. — Не буду… — Ты не забыл меня. Утверждение более, чем безошибочное. — Не забыл. — Насколько не забыл? Тону и захлебываюсь в огромных глазах, ставших такими грустными с годами. Что он хочет услышать? Что я все еще им болею? — Насколько, хен? Хен. Он называл меня так втайне от всех, будто пытаясь сравнять наш возраст. — Семь лет, хен. Сейчас, когда я уже не ребенок, скажи, насколько все было серьезно? — Тэхен… — Не смей. Руки теперь уже смело хватают за локти, вжимают в стену здания, и дыхание мажет горячим по лицу, когда он продолжает: — Не смей снова сказать мне свое «нельзя». Я думал, заору, когда увидел тебя сегодня. Ты хоть представляешь себе, как я жил все эти годы? — Прости… — Ты правильно поступил, да, но мог ты, черт тебя возьми, объявиться хотя бы в мои шестнадцать? В восемнадцать? Я ждал, как идиот! — Я думал, ты забудешь… — А я не забыл! Я сейчас тебя держу, а мне не верится! Ты ведь тоже что-то чувствовал, скажи? — Да, Тэхен. — Так почему не вернулся? — Я не думал, что ты будешь ждать. — А приехать и выяснить? Неужели настолько неважно, что ты не соизволил? — Не смей… — Ты изменился… Семья? Жена? — Нет. — Девушка? — Нет. — Да ладно. Стоит, смотрит на фото у кровати и судорожно дышит, сжимая губы в полоску. Квартира моя будто замерла в страхе, впустив в себя того, из-за кого я задушил столько слез посреди этих стен. Оборачивается, смотрит обиженно, снова на фото, на меня, и будто спрашивает: ну если вот настолько, так почему же ты не пришел? — Пойми меня… Тебе было так мало лет, и часто такие чувства кажутся сильнее, чем есть на самом деле, и проходят быстро. Я думал, что у тебя так и будет, и поэтому мне нет смысла возвращаться. — Я хотел, чтобы ты любил меня, как никого. Я. Я любил тебя, как никого. — Так же, как и я тебя… — А сейчас? — Даже больше. — Теперь ты позволишь мне это испытать? — Тэхен… — К черту сопли, хен! Скажи и все. Дерзкий, высокий (а когда-то был до плеча), стройный и изящный, как хищник, красивый, как ангел — стоит посреди моей спальни, сверкает глазами, а я пытаюсь понять, почему этот мальчик вырос божеством, но продолжает за меня цепляться. — Если ты сейчас скажешь что-нибудь про препода и студента, я тебя ударю. — Ты осознаешь, что мне тридцать? Осекся. Конечно, ты запомнил меня молоденьким учителем, практиковавшимся в вашей маленькой школе. Парнем, за которым бегали практикантки и старшеклассницы, а он смотрел на уроках между рядами, чтобы случайно не встретиться с твоим жадным взглядом. — Ну тридцать. И что? — А тебе двадцать. — И что? Память рисует сцену из прошлого. Подрался с одноклассником, сидит, угрюмо хмурится на кушетке медкабинета, я заматываю содранные пальцы бинтом и отчитываю. — Он назвал тебя выскочкой! — Ты все равно не должен был его бить. — Пусть держит свой язык за зубами! — Я учитель и мне решать, кого наказывать. А ты не смей. Кожа соприкасается с кожей, он замирает и жадно тянется пальцами ближе. Знает и ждет мой быстрый взгляд в глаза, знает, что за этим последует, но все равно снова пытается. Отхожу и незаметно, как мне кажется, делаю пару глубоких вдохов. Он позади молчит и не двигается, доматывая бинт, ждет, пока выгоню. Звонок выводит меня из ступора, подсказывая, я перестаю делать вид, что пялюсь в жутко интересные бумаги на столе, как можно равнодушнее говорю ему идти на урок, и да, знаю тоже, что не уйдет, пока не посмотрю на него. — Иди… Тэхен, — посылаю тяжелый взгляд через стол. Оттуда по моим глазам скачет такой же, только с надеждой, такой неприкрытой и наивной. — Да. Хен… Поджимаю губы, якобы злясь на фамильярность, а карандаш в пальцах скользит, потому что руки резко потеют от этого преданного и влюбленного «хен»… Он уходит, угловатый и неуклюжий, как любой пацан в его годы, когда рост тела скачет от рук к ногам, потом уже догоняя все по пропорциям, но такой прекрасный в своей этой вопиющей честности души нараспашку. Так больно это — влюбляться в таком возрасте. Я знаю, я влюблялся. Тебе кажется, что мир клином сошелся в глазах, в которые заглядываешь с надеждой и ожиданием, что все взрослые — враги человечества, потому что не принимают и не понимают твоих чувств, запрещают и отгораживают, и трагедия, раздутая из ничего, глобальна и невыносима. Но сделать что-либо боишься, боишься первым шагнуть, раскрыться, носишь в себе, не подозревая, что все твои желания как на ладони. Сейчас, глядя на него, вспоминаешь себя самого тогда, и еще больнее становится, потому что и самому невыносимо хочется стать ближе, и его чувства очень даже понятны, но сделать ничего нельзя. — Ну почему нельзя? — спрашивает он, когда в первый и последний раз позволяю себе обнять и рвано обьяснить, что я все знаю. — Потому что тебе слишком мало лет, малыш… Сейчас «малыш» смотрит сверху вниз на меня, а глаза все те же, у меня внутри коллапс как будто, не дышится как-то и не стоится спокойно, упасть бы или сесть хотя бы, что-то ноги не держат. — Выдохни, хен. Звучит низко и бархатно когда-то тонкий голосок, и вот теперь точно не выдохну. — Я и сам уже в курсе про всю эту хрень с первой любовью, хен, только я, кажется, исключение, потому что помнил тебя до сих пор. Так что, не читай мне лекции, ладно? Мне их и в универе хватит. Сознания хватает только на то, чтобы с силой потереть лоб и хрипло выдохнуть, нажимая пальцами на глаза до цветных кругов. Ну что он хочет от меня услышать? — Тэхен… — Да. — Ты… — Я. Перестаю пытаться что-то связно сказать, упираюсь в него взглядом, и понимаю, что до сих пор воспринимаю его, как ребенка, и разговаривать так же пытаюсь. А он парень, мужчина, взрослый и уже не наивный, пресекает попытки его лечить и ждет конкретного ответа на конкретный вопрос. — Да, ты. И да — не позволю я тебе ничего, можешь смело начинать меня бить. — Почему? — Ты думаешь, что снова начнешь оттуда, где я ушел. Но ты хоть представляешь, как ты изменился? — Ты о чем? — Я выгляжу почти также, как тогда. Ты был ребенком, теперь тебя с трудом можно узнать. — Но ты узнал. — Узнал. А ты только вчера приехал сюда из своего городка. Иди, живи, смотри в жизнь, узнай ее, а потом, когда распробуешь, еще раз подумай — настоящие ли твои чувства, или они — просто волнующее воспоминание, которое ты бережно хранил. Хмурит брови, обдумывает сказанное, и я уже жду этих юношеских максималистических воплей о любви до гроба и обиженных чувствах, но он смотрит с болью на свое фото у моей кровати, бросается оскорбленным взглядом и уходит. Дверь хлопает, отдаваясь гулом в пустоте внутри меня, я прикрываю глаза и готов реветь. А еще обзываться идиотом на самого себя, но еще никто не отменял переоценки ценностей юными горячими сердцами, попадающими в мегаполис из окраин. Я не хочу стать брошенным старпером. Не после стольких лет искреннего неискоренимого чувства. *** Чувство дежавю преследует. Снова смотрю на занятиях между рядов, избегая взгляда. Разница лишь в том, что тогда дети не могли догадаться, что происходит, а теперь стоит только раз оступиться, станешь пищей для острых зубов сплетен. Мне, по большому счету, плевать: репутация неплохая, не замечен, не привлекался, не нарушал, но все равно как-то страхово — видимо, остаточное восприятие Тэхена, как все еще мелкого, дает о себе знать. Но еще не было того, кто избегал бы чужого взгляда, но сам не попытался бы посмотреть, и я, конечно же, попытался. Сердце сбилось с ритма в момент смелости, но тут же провалилось в бездну разочарования. Он сидел в наушниках, опершись головой на одну руку, и со скучающим видом что-то черкал в тетради. Как будто и не было вчера его признания. Я почувствовал себя брошенным старпером несмотря на то, что, вроде как пытался как раз от этого и защититься. Зло. Я зло, блин. — Ты чего? — спрашивает Намджун на обеде, а я рву зубами лист салата, свисающий из сендвича, и поздно осознаю, что выгляжу, наверное, дико. — Эм… ничего. Студенты борзые какие-то в этот раз… — Не говори! — тут же поддерживает друг. — Я им «На доску смотрите», а они в телефоны уперлись, гуглят и меня исправляют! Прикинь! — Сволочи! — киваю, соглашаясь, хотя сволочь у меня в мыслях всего одна, и не сволочь вовсе, но блин, как же обидно-то, а! Топаю на взводе по территории универа, сжимая папки подмышкой, чую тонкий, но уловимый с подветренной стороны запах дыма, и уже предвкушаю, как появлюсь внезапно перед еще не знающими фишки новичками и вломлю за курево. Выпрыгиваю из-за угла, как черт из табакерки, раскрываю рот и вижу, как Тэхен красиво пускает кольцами дым, лениво слушая стоящего рядом однокурсника, вещающего о «гаде таком Ким-сонсенниме». Тэхен смотрит сквозь дым на меня, медленно бросает окурок и уходит, не вспомнив о товарище, испуганно хлопающем на меня глазами. Это что, война? — Это проверка для тебя, — отвечает мне на это Тэхен, когда вылавливаю его в коридоре после пар, чтобы предъявить наезд на тему «будешь меня доставать в отместку?». — Не понял. — Ну ты мне сказал свои проверить. Я и твои заодно проверю. — То есть, если я тебя сейчас пойду сдам за курево, то проверку я не прошел? — А ты сдашь? И смотрит тяжело так, чугунно прямо смотрит, как будто и так непонятно, что я в жизни этого не сделаю. Закатываю глаза, разворачиваюсь и ухожу, бросив на прощание: — Будешь снова игнорить мои лекции, вспомни, что экзамен буду принимать не я. *** POV Тэхен Мой. Ты мой, слышишь? Смотрю ему в спину, пока уходит, и хочется словить, затащить куда потемнее, и… Он еще красивее, чем память мне хранила. Все такой же по-кошачьи гибкий с этой его мягкой поступью и плавными движениями, а ямочка на щеке… Ты мой! Никуда не сбежишь теперь. Это странно — смотреть на него сверху, будто полюса поменялись, помнить его взрослым и недоступным, а теперь он ниже и слабее даже, и недоступность только в нежелании, но хрен там плавал, мистер учитель, в этот раз ты не сбежишь! Прячет глаза на парах, смешной такой. Аккуратно причесанный, кожа идеальная, будто кукольная, ему тридцати не дашь даже с натяжкой, посади между нами — даже за младшего примут, но все меняют глаза, если в них всмотреться. Там усталость и нагромождение забот, как обычно у взрослых в глазах, и куда-то подевалась искорка, та, что сверкала во взгляде тогда, когда с ним пытались заигрывать старшеклассницы их маленькой захолустной школы. Сейчас, в огромной аудитории универа, он выглядит таким маленьким. — Если вы прошлепаете то, что я сейчас объясняю, я вам не завидую на зачете! И смотрит в упор. Да понял я, понял, слушаю. Хрен там. Как можно тебя слушать, если я не могу от твоих ног оторваться? Подбери слюни, Тэхен, до пола уже отвисли, палишься. Познать жизнь, говоришь? Ты же не в курсе, что меня перевели не из нашего местного колледжа, а из Пусана, и видал я этой твоей жизни там дофига и больше. Но таких как ты не видал. Ни одного. Бухающие, озабоченные, погрязшие в крайности от зубрежки до прожигания жизни — я насмотрелся, пробовал, знаю. Не знаю только никого, кто бы, как ты, вот так правильно поступил, наступив себе самому на глотку, никого, кто отказался бы от соблазна, когда тебе его на блюдечке приносят прямо. Семь лет мое фото у тебя возле кровати стоит, серьезно? От одной мысли об этом мурашки по рукам бегают. Это так… трогательно? Наивно? Искренне. И не говори мне «нет», раз мне выдала судьба второй шанс — держите меня семеро. Ты же любишь меня? Любишь? Замираешь, увидев этот вопрос у меня в глазах, путаешься в бумагах, забываешь, что хотел дальше сказать, а мне смешно становится. Любишь. На всю аудиторию слышу, как твое сердце колотится, чувствую это, вижу на твоих вспыхнувших щеках. Ты вообще хоть с кем-то был все это время, что так реагируешь на мое внимание? Кто из нас старше, а? Ловлю на отрезке от тебя до меня заинтересованный взгляд чувака, награждаю выражением «че надо, епт?», он тушуется и отворачивается, позволяя тебе облегченно выдохнуть. Ты все еще боишься, что кто-то узнает, хах. Я здесь, за партой универа, а ты все еще видишь меня за школьной? — Ты представлял себе что-нибудь пошлое, когда смотрел на меня тогда? Его передергивает, глаза по блюдцу, испуганно оглядывается, сидя за учительским столом. — Да ушли уже все, учитель, расслабьтесь, — смеюсь, потому что он такой испуганный, что умилительно. — Нашел что спросить! — шипит гневно. — Что интересно, то и спрашиваю. Так представлял? Слежу за кадыком, пока он нервно сглатывает, выдерживая мой взгляд, и улыбаюсь. Представлял. — Я тоже, — шепчу, чуть наклонившись. Он снова судорожно глотает и смотрит сквозь меня, прожигая взглядом воздух, — я закрывал глаза и представлял, как ты гладишь меня по щеке. Делал это своей рукой… — Тэхен… — А что делал ты своей рукой под своим одеялом, думая обо мне? POV Хосок Вот гад! Идет к выходу, виляя задом, заброшенный на спину рюкзак покачивается, а у меня перед глазами эта хитрая улыбка, расцветшая, когда я покраснел до ушей. Я прямо ощутил это. Черт! Теперь мне уже не так настойчиво кажется, что он все еще ребенок. Скребу ногтями по столешнице, под руками список опоздавших и прогулов, журнал и ручка, а голове — волнующие и постыдные воспоминания о «делах под одеялом». На тринадцатилетнего пацана ты делал эти дела, Хосок! А он на тебя…