Учитель

POV Хосок Намджун тычет пальцем в график, уже замасленный пятнами, потому что в столовой ему точно не место, бухтит возмущенно, а мне под тяжелым взглядом хочется выбраться из-под его дружески заброшенной на плечо руки, потому что глаза напротив мечут молнии. Тэхен так смотрит, будто стакан с соком сейчас лопнет в его длинных пальцах, лицо угрюмое донельзя, а Намджун привычно беззаботно склоняется ближе и продолжает вещать о переработках бедных преподов, не замечая ничего. — Он тебе кто? — ожидаемо звучит, когда он догоняет меня на пути от кабинета к кабинету на перемене. — Друг. — Близкий? — Ближе некуда. — Вот как. — Он не мой парень, Тэхен. — А я так сказал? — Ты так подумал. И, предвещая твой следующий вопрос — у меня вообще нет парня и давно. — Очень странно. — Почему? — Ты красивый. Умный. Я бы мимо не прошел. — Спасибо. Но, видимо, все остальные — не ты. — Точно. Не я. Зависли, стоим, друг на друга пялимся, и у меня в мыслях мелькает — а чего я, собственно, кочевряжусь? Вот же он — тот, кого очень хотелось, и запретов уже никаких, и сам к тебе просится, чего тебе еще надо, Хосок? Тэхен смотрит будто в самую душу, словно мысли прочитать пытается, или не пытается, а читает. Я ловлю себя на том, что разглядываю его бессовестно, резко отвожу взгляд и пытаюсь вспомнить, куда шел. Получается не очень как-то. Он красивый такой, что пипец. Он выше на полголовы и совсем не похож на деревенщину. Это ведь видно, заметно, когда человек, как дикарь, всему на свете удивлен, попадая в мегаполис, а Тэхен не такой. Он стоит уверенно, одет неброско и стильно, в глазах истинно надменное равнодушие горожанина со стажем, а той милой неуклюжести подростка давно нет, вместо нее — отличное телосложение и гордая осанка. Мой мальчик вырос таким потрясающим, боги милостивые… — Звонок, хен, — улыбается прекрасное лицо напротив. — А? — Звонок, говорю, прозвенел, — Тэхен улыбается еще шире, чуть наклонившись, как к глухому деду, а в глазах — ирония. Спохватываюсь, чуть не роняя бумажки из рук, делаю поворот на сто восемьдесят и мчу хрен знает куда с умным видом. Ну, мне так кажется, что с умным. Он улыбается мне вслед и даже ничего не говорит вдогонку, хотя что тут скажешь — и так понятно, что я, как идиот, залип на разглядывании. Вот же! — Ты меня не знаешь совсем. Садится напротив на обеде, а Намджун, как назло, куда-то запропастился. — Ты меня тоже, Тэхен. — Я знаю человека, который умеет поступать правильно, мне достаточно. — Как давно ты уехал из дома? — Переехал в Пусан когда перешел в старшую. — Вот как. — Так что больше не говори мне пойти куда-то на что-то посмотреть. Смотрел. — Тэхен. — Да? Я вдруг захотел сказать ему, какой он красивый, но запнулся на полпути, снова неосознанно им залюбовался, вслушиваясь в тихий низкий голос и глядя, как аккуратно он ест, разговаривая со мной. Будто всегда мы так сидели, изо дня в день, болтая о ерунде и жалуясь на жизнь друг другу. Мне стало резко жаль, что я не приехал в его шестнадцать. В восемнадцать… — Ты должен был приехать. Отмираю, вздрагивая, пугаюсь опять, подозревая, что у меня на лбу есть проектор мыслей, иначе как он все это узнает? — Приехать, чтобы хотя бы сказать, чтобы я еще немного подождал. Это было жестоко. Захлебнусь сейчас темнотой этих больших глаз… Такой серьезный, мама дорогая, словно видел каждый раз, когда меня таращило в обнимку с его фото. — Я так скучал… — вырывается обреченно из меня. Он вскакивает с места, берет за руку и тащит за собой, я опомниться не успеваю, занятый удивленными взглядами вдогонку, как оказываюсь в пустой лекционной, под задом — стол, перед лицом — тэхеновы губы, а из глаз на меня смотрит мальчик, плакавший на прощание, когда вопреки запрету пришел меня провожать на поезд. — Ну почему не приехал, чтобы сказать это? Просто сказать, обнять еще раз, чтобы я не думал, что ты правда сбежал! — Но я правда сбежал… — Зачем? — Потому что больше не мог бы сдержаться. Больше бы не мог… — Поцелуй меня. — Тэхен… — Поцелуй так, как хотел тогда. — Но… — Уже не хочешь? Да к черту, какого рожна я и правда ломаюсь, как девственница? Тэхен стоит близко, очень близко, но не касается, не трогает, ждет и просит, заглядывает в глаза умоляюще, меня коробит и придавливает это ощущение, что я вот-вот воплощу в жизнь свое давнее желание. Хочется запомнить. Растянуть время и разобрать мгновение на кадры, потом сложить в памятный альбом и переживать снова и снова, когда никто не видит. — Хен… — Может, все же сонсенним? — Хен. — Иди сюда, малыш. Я думал, он меня сожмет в руках с разбега, завалит на стол, получив зеленый свет пропуска, а он осторожно запустил свои руки под мои, скрестил их на моей спине и слегка прижался, касаясь щекой моей. — Я так давно хотел это сделать… Так хотел узнать, какой ты на ощупь. — Ну и как я на ощупь? — Я еще не понял. Но пахнешь как и тогда. — Как можно это помнить? — Я все помню. Как ты сидишь, ходишь, форму твоих рук и эту ямочку на щеке, — он потерся ласково, все еще не касаясь губами. — Если не открывать глаза, кажется, что мы снова там, в школе. — Ты был таким маленьким… — А ты так боялся меня. — Я не тебя боялся. Себя. Рядом с тобой. — Я иногда даже злился на тебя и назло провоцировал. Думал, ты избегаешь меня, потому что я надоел. Хмыкаю. Удивительно, как просто он говорит об этом. Как будто все и правда было так просто. Но я помню его родителей, помню красавицу мать, всегда радушно угощавшую меня выпечкой, отца со строгим взглядом, хлопавшего по плечу и благодарящего за заботу об «их хулигане». И помню, как представлял себе, что их лица искажены гневом, потому что они узнали, что я сделал с их сыном. Каждый раз меня от этого в дрожь бросало, но зато отрезвляло отлично. — Знаю, Тэхен, все знаю, — я втянул носом запах его волос, — я все видел и понимал. — Ты плохой учитель, хен. Ты научил меня, что люди должны поступать правильно, а они не всегда такие. — Тогда, пожалуй, поступлю неправильно. Улыбаюсь, поднимаю руки и беру в ладони его лицо. Его взгляд мечется от моих губ к глазам и обратно, я оттягиваю момент до последнего, медленно приближаюсь и не целую — касаюсь слегка. Тэхен прикрывает глаза, стоит, чуть нагнувшись, только руки непроизвольно сжимают меня сильнее в ответ. — Я хотел, чтобы ты был первым… — тихий шепот в губы. — Лучше молчи. — Так сильно хотел. — Тэхен… — В свой первый раз я напился, как свинья. Даже толком не помню ничего. Перекашивает почему-то от этих слов, от того, что, пока я засыпал в обнимку с фото, он тоже продолжал пытаться жить как обычно, в чьи-то руки отдавался от безысходности. — Прости. — Прощу. Если поцелуешь нормально, наконец. — Мой большой маленький мальчик… Ребра трещат, когда мальчик сжимает в ответ на поцелуй, которого мы оба столько лет хотели, послушный такой — до ужаса. Даром, что больше меня, я для него хен, взрослый и недоступный, и он будто покоряется мне, боясь спугнуть, хотя, я уверен, он способен на многое. Где-то в коридоре хлопает громко кем-то небрежно закрытая дверь кабинета напротив, я прихожу в себя, осознавая, что мы чуть не устроили разврат на преподавательском столе, и, тяжело дыша, с неохотой останавливаю Тэхена. Он так же неохотно отрывается от стаскивания с меня рубашки, отстраняется, и я вижу, как потемнели от желания глаза, вижу красноречивый стояк под брюками и вздымающуюся от рваного дыхания грудь. — У тебя есть еще пары сегодня? — Ты серьезно? — Не пойдешь? — улыбаюсь, любуясь его встрепанным видом. — Снова гонишь? — хмурит брови и делает шаг назад. Эта его послушность пугает, честное слово. — Моя машина на задней стоянке. Бери вещи, жду тебя там. Смотрит сбоку, пока рулю по дороге, подмечает детали салона, игрушку, болтающуюся на зеркале — миниатюрный ловец снов, мягко помахивающий перьями от движения машины. Баночка освежителя на решетке вентилятора с запахом ванили, пачка ментоловых на панели, рядом зажигалка с надписью «Клуб Ривьера. Отдых и развлечения на самый взыскательный вкус». — Это тот, где геи-стиптизеры на шестах танцуют? Закусываю губу и не могу сдержать улыбку. Намджун, задница, вот не мог свое курево забрать? Как всегда оставил после утренней обкурки моей машины и забыл. — Да. — Ну и как там? — Не скучно. Намджуну нравится. Пара секунд на размышление, Тэхен улыбается и слегка кивает, не озвучивая явное «что, и он тоже?». — А тебе? — Скажем так — это чуть ли не единственный бар поблизости такой направленности. — Отвлекаешься иногда? Торможу на красный, поворачиваю голову и смотрю в пытливые глаза. Да, Тэхен, отвлекаюсь. Не всегда, но иногда мне везет выловить там не слишком испорченного жизнью парнишку, не слишком пьяного, не слишком… А что делать, если отношений в классическом смысле не хочется от слова совсем? Хочется, но тебя же не было рядом. Точнее, меня не было… — Мое фото у тебя возле кровати… — М? — Дразнило тебя? — Не понял. Опять улыбается, я торможу слегка, потом доходит, и чуть не пролетаю очередной красный, поворачиваясь и глядя шокированно. — Вот что ты несешь? — Что, ни разу? — Нет. Почему-то это его, в принципе, логичное предположение, встряхнуло. Прозвучало, как святотатство, если честно, как будто в храме кто-то плюнул в лицо статуе Будды, а монах, всю жизнь трепетно ее натиравший, это увидел. Да, я засыпал с ней в обнимку, каждый раз желал спокойной ночи, а потом доброго утра, давно поставил себе диагноз и смирился с ним, но не… Тэхен, кажется, не удивлен моим шоком, и взгляд его странный такой, будто именно такого ответа и ждал. Я хмурю брови и отворачиваюсь через силу, выруливаю в последний к дому поворот, а от возбуждения не осталось и следа, только прежнее чувство неправильности и запретности воскресло и душит. Из предложенных пива, соджу и чая (ну, а что?) Тэхен выбирает чай, залезает на угловой диванчик за столом кухни, подтягивает колени к груди и обхватывает руками. Поза такая детская, что слово «педофил» сигнальной мигалкой в мозгах, я трясу головой, доставая чай из верхнего шкафчика, пытаясь эту хрень оттуда выбросить, но получается плохо. — Знаешь, хен, я ни разу ни с кем не встречался. Замираю с банкой сахара в руке, стоя спиной к нему, и начинаю подозревать, что проекция моих мыслей выводится у меня наружу по всему телу… — В смысле, так, чтобы всерьез, на свидания там ходить, сообщения писать. На одну ночь — и все, потом возвращаться уже не хотелось никогда. Сердце у меня колотится, как у воробушка в ловушке, а понять — радоваться или нет — не может. Чему радоваться? Что ребенок, как и я, за все это время не имел нормальных отношений? Я хотя бы имел их до… — А тебе хотелось бы писать мне по вечерам «спокойной ночи»? Застываю на минуту, поставив перед ним чашку на стол, смотрю в глубокие умные глаза, и поражаюсь, как просто он умеет говорить о том, что обычно кажется сложным. Он смотрит в ответ и ждет, а я думаю, что хочу закричать «да!» на его вопрос, но так просто о таком не умею, как он. — Я часто представлял, как пишу тебе всякую ерунду. Ты поел, хен? Ты хорошо доехал, хен? Я бы, наверное, не удержался, и правда писал, только у меня не было твоего номера… Боги, у него такой взгляд, я сейчас упаду на колени и начну рыдать. Соберись, Хосок, твою мать, ты пасуешь перед ребенком! Нет, я пасую перед его искренностью. Сажусь напротив и продолжаю молчать, не находя слов. — Я погорячился насчет восемнадцати. Мы ведь переехали в Пусан, когда мне было шестнадцать. — Я все равно не приехал… — Ты задница, хен. Улыбается. Отпивает чай, облизывает губы, а воздух в кухне будто перестал быть разреженным, стало легче дышать. Но чувство, странное такое, будто ты стал отцом, а потом пропустил взросление своего ребенка, пришло на смену скованности. Я запомнил его маленьким и наивным, а теперь он вырос, проницательный и очень умный парень, прежним осталось лишь одно. Нет, два — он все такой же настоящий, с открытой душой, и все еще влюблен в меня. — Мне хотелось бы, Тэхен. Всегда хотелось. Вопросительный взгляд. — Писать тебе «спокойной ночи». Замирает, отставляет чашку, а я теряюсь, когда он, обогнув стол, опускается на пол, вклинивается между моих колен и обхватывает длинными своими руками за талию, утыкаясь лбом мне в живот. — Тогда перестань меня прогонять, ладно? Пожалуйста, — слышу приглушенный голос, отдающий вибрацией внутрь меня. Несмело, будто боясь обжечься, кладу руку на его волосы, он прижимается ближе и тихо мурчит. — Я все еще не верю, что ты здесь… — Я здесь, хен. — Да… Ты здесь… Поднимает голову, смотрит снизу, как тогда, очень давно, огромными своими глазами, и нет, не кот из Шрека, скорее принц Чарминг, только умный и без вишневого блеска на губах… Интересно, фея-крестная прилетит бабахнуть мне по башке волшебной палочкой, чтобы очнулся от наваждения, или эликсир, скрепленный поцелуем любви все же успеет подействовать, и все будет «долго и счастливо»? Эх, жаль, нет рядом болтающего всезнающего осла, чтобы спросить. А раз спрашивать некого, придется действовать по ситуации, а ситуация такова, что удержаться и не поцеловать так умоляюще ожидающие губы невозможно. И я сдаюсь. — Если честно, я думал поначалу, что ты закинешь меня на плечо и где-нибудь отымеешь в темном углу. — Ты же так не сделал, — хмыкает Тэхен. — Какой прилежный ученик у меня… — А у меня хороший учитель. — Знать бы еще, чему ты научился без меня. — Намек? — Любопытство. И сожаление. — Хочешь, привезу фотоальбом? — смеется, засранец, снова безошибочно улавливая мои мысли. — А вот хочу! — Договорились. Взамен ты разрешишь мне сегодня остаться. Хмурюсь на секунду, поддаваясь урагану всяких бурных мыслишек, подразумевающихся под этим «остаться», но Тэхен снова надо мной смеется, разворачивается спиной и укладывается затылком чуть выше паха. Это так дико и непривычно для моей одинокой квартиры — что я в ней с кем-то, ведь никого здесь обычно не бывает, разве что Намджун иногда остается после общей пьянки отоспаться. А то, что этот кто-то — Тэхен, вообще вселенское смещение полюсов. Пришел, вписался, как родной, сидит вот, болтая коленями, зыркает весело на меня и просит чашку подать — вкусный, говорит, чай. POV Тэхен У него такое умильное лицо, когда он смотрит на свои домашние штаны, которые мне коротки, я, наверное, похож на бабульку в бриджах, но как-то пофиг. Это же штаны хена. Дом хена. Глаза хена, которые смотрят на меня, и краснеть даже перестал, а то прямо вспыхнул, когда я из душа в трусах выполз. Как будто эти штаны больше скрывают, ага. Ну да ладно, раз тебе так проще — на здоровье. Стою, смотрю на кровать, возле которой фото, и как-то накатывает. Представляю ночи, когда он засыпал здесь, глядя на меня мелкого. Грустил? А у меня не было даже фото. И что самое дебильное — я со своим «хен», таким привычным, начисто забыл его фамилию. А когда дорос до мысли найти самому — забыли и родители, а потом переезд, суматоха, перевод в другую школу и с полсотни новых имен, в том числе учителей, среди которых я никого не слушал так же внимательно, как его… Белая болтающаяся кофта съезжает с плеч то справа, то слева, штаны тоже под стать — широкие. Заходит в свою спальню, а смущается, как школьница в гостях у парня. Схватить, повалить, обернуть ногами и руками — и вот уже нет смущения, улыбается, бурчит для приличия что-то про наглую молодежь, а мне вдохнуть нужно срочно запах волос, ощутить теперь уже всем телом тепло и растаять от осознания, что вот он, мой хен, в руках у меня, так часто представляемый ночами, так болезненно недосягаемый, чье отсутствие я заменял фантазиями о том, как все могло быть, они не помогали особо, но позволяли каждый раз забываться сном под сказку разума об очередной встрече и теплых объятиях… Не поддавайся, хен. Не позволяй мне пойти дальше, прошу, я ведь не сдержусь, мне так трудно, но ты не позволяй. Давай уснем просто, я хочу просто в руках тебя держать, я слишком быстро проскочил из «жизнь без хена» в «вот он весь мой», я хочу не спешить и влюбиться снова. В твои тонкие черты лица, в изящную фигуру и тихий добрый голос. Хочу, чтобы ты был главным. Протягивай руку, касайся меня, запрещай мне наглеть и ругай за косяки, как тогда. Давай наверстаем все, что упустили. Давай заходить в этот океан медленно, погружаясь сантиметр за сантиметром, чтобы растянуть удовольствие погружения. Только не смотри так, будто сейчас заплачешь. Нет, нет, не смей… — Если не перестанешь, я следом начну, хен! Не слушается. Не может, никак не остановится, сжимает пальцами рукава и размазывает ими же влагу по щекам. Дошло, да? — Люблю тебя. Я, кажется, плотину сломал. А река за ней, кажется, была здоровенная, потому что хлынула с шумом — меня чуть не смыло. Да я всегда несу, что думаю, ну чего ты, хен? Ну блин… Остается только прижимать к себе и захлебываться чувством восторга от того, что он тоже любит, но сказать не может сейчас, потому что тоже взахлеб, только еще и слезами. Так бывает вообще? Ни разу не слышал такой истории, как наша, но если и правда нет — будем первыми, че. Ты только давай уже, прекращай, ну. — Только дети засыпают, наревевшись, хен. Шепчу тихо, улыбаясь, и боюсь двигаться, чтобы не разбудить. Он безмятежный такой во сне, красный нос только картину портит, но это ничего. Впервые в жизни вижу, как он спит. Счастье есть, все-таки. Его ж не может не быть.