Держи мою руку

      Сидя у окна и небрежно раздвигая планки жалюзи скрюченными пальцами, я с упоением наблюдала, как слегка грузноватого вида тётка, которую за глаза я называла Крюкохваткой, с возмущенным видом катила свои чемоданы к выходу. Такое незатейливое прозвище она заслужила своим поразительным сходством с одноимённым гоблином из банка Гринготтс из книги про «мальчика, который выжил». Не знай я, что гоблинов на свете не существует, сочла бы Крюкохвата родным братом этой бабищи: такой же длинный кривой нос с бородавкой, из которой торчал одинокий волосок, такие же крысиные глазки, такой же широкий рот с постоянно напряженными губами.       Она то и дело открывала и закрывала свой рот и бурно жестикулировала свободной рукой, но до меня не доносилось ни звука: окно было закрыто. Я могла лишь предполагать, что именно исторгала Крюкохватка. Наверняка проклинала меня за то, что парализовало мне только ноги, и в красках описывала, как бы она была рада, если бы у меня ещё и язык отсох. Да, слышала я уже такое.       Сумок-то, сумок… Неужели она действительно решила, что задержится здесь надолго? Вообще поражаюсь, как она со своей немалой массой собиралась ещё и меня тягать. Непродуманно.       Небрежно поставив впритык к куче остальных последнюю клетчатую сумку, похожую на рыночную сумку для картошки, Крюкохватка достала из кармана своего деревенского платья скукоженный, как она сама, платочек и вытерла мокрый лоб. Ну да, осень оказалась на редкость жаркой, потной… На улице температура за двадцать.       Засунув платочек обратно в карман, женщина резко обернулась и буквально вперилась в меня своими злобными чёрными глазками, грозящими вылететь из орбит. Я взвизгнула, оттолкнулась руками от окна, откатилась вглубь комнаты и чуть не шмякнулась, зацепившись колесом своего седана за ковёр. Седаном я называю своё злосчастное инвалидное кресло-коляску, с которым не расстаюсь уже больше восьми месяцев. За это время оно стало частью меня, так сказать, моей родной нижней конечностью, ага. В какой-то момент стало мерзко называть это креслом, а уж тем более инвалидным, и я решила дать этой моей половине своё название, немного поиграв словами. Седан, сидеть, сижу. Ну как-то так. Хоть не так болезненно звучит.       Ух, успела вовремя дернуться в другую сторону, предотвратив падение, не то пришлось бы тут валяться до конца жизни. Или до того момента, когда в дом войдёт очередная бесчувственная, корчащая из себя мать Терезу женщина, затащит груду своего личного хлама, натянуто улыбнётся во весь рот и станет изводить меня своим навязчивым присутствием. В принципе, я ни на что не жалуюсь, ведь без этих часто сменяющихся сиделок мне пришлось бы худо. Сама я не умела ни мыться, ни еду из холодильника доставать, ни даже туалетом толком сама воспользоваться не могла — сложно.       Иногда меня накрывала волна безысходности от собственной беспомощности в таких интимных вопросах. Ну какой девушке семнадцати лет понравится, что на унитаз её сажает какая-то бабка? Только психически нездоровой извращенке. Ага.       Я подъехала к кухонному столу, взяла из вазы сосательную конфету и сунула её в рот. Лесные ягоды — вкусно!       Услышав шум мотора, посмотрела в окно — Крюкохватку погружали в грузовик вместе с её чемоданами. Скатертью дорожка. Пока я сосала конфету и наблюдала за отбытием своей бывшей сиделки, стало темнеть. Ну да, время уже к одиннадцати, поздновато.       Из школы пока не звонили, и это меня радовало. Я бессовестно пропустила последние две недели учёбы, о чем ни капельки не жалела. Зачем мне учиться, если я всё равно нормально жить не смогу? Кто такую кривоногую на работу возьмёт? Да никто. Тем более университет отсюда далеко, на седане и в два часа не доберешься, даже при огромной тяге к учению. Нет, я вроде бы не дура, но что-то внутри меня изменилось. Погас тот последний огонёк, что теплился во мне и помогал хоть как-то позитивно относиться к жизни. Надоела мне моя беспомощность, инвалидная ограниченность. Надоели постоянные жалостливые взгляды одноклассников и других ребят из школы. Зуб даю, что проходя мимо меня, они дьяволу спасибо говорят, что это не у них ноги отрофировались. Тьфу, черти!       Наклонившись, я за голень подняла правую ногу и попробовала ударить ею об ножку стола. Ничего не почувствовала, скривила губы. Могла бы — пнула.       Нахохлившись, я отъехала от стола и тут же остановилась. Немного подумала, дала задний ход, сгребла всю вазу с печеньками и конфетами себе на колени и устремилась в коридор к моему личному «лифту». Так как давным давно мои покойные родители построили двухэтажный дом, моя жизнь была усложнена в несколько раз. Спать приходилось в гостиной на неудобном кожаном диване практически возле выхода, о вещах личного гардероба и туалета я была вынуждена на время забыть, ибо поднимать меня на моём кресле наверх никто из соцслужбы не хотел, а ползать на руках я физически не могла. А ходить тем более. Зато по моему требованию спустя неделю после того, как меня привезли домой, половину лестницы снесли и поставили в освободившееся пространство пандус, или что-то типа подъемника. Заезжая в клетку этого подъемника, я чувствовала себя цирковым слоном, которого срочно надо транспортировать из циркового шатра в фургон, а без этого самого пандуса никто этого сделать не может. Вот так вот.       Нажав на кнопку «вверх» внутри кабины моего «лифта», я почувствовала легкую вибрацию — поднималась задняя стенка, по которой я, собственно, и заезжала на седане внутрь. Послышался щелчок — закрылся шпингалет. Сейчас поедем…       Кабина плавно поплыла наверх, немного дёрнулась и… встала.       — Не поняла, — икнула я, удивлённо таращась по сторонам.       Перспектива застрять на этом чёртовом пандусе меня не прельщала. Ведь уже глубокий вечер, даже Крюкохватка уже уползла, оставив меня с моими «инвалидными заморочками» одну. Я начала тыкать поочерёдно на кнопки «вверх» и «вниз». Ни-че-го.       Кнопки вызова диспетчерской тут не было: не подъездный лифт-то, а всего лишь девчачий слоновий подъёмник. Засунула руку в небольшую сумочку, где обычно хранила всякую мелочь вроде антисептика для рук, разных ключей, магнитных пипок и прочего барахла. Здесь должен быть мой телефон. Так, помада, щипчики, бутылка воды, резинка для волос, крем для рук…       — Да куда делся телефон-то? — возмутилась я и тут же раздосадованно шлёпнула себя по лбу, потому как вспомнила, что сдуру оставила его на столе на кухне, когда проверяла пропущенные звонки от классной руководительницы.       Ага, а вазу с печеньем забрать не забыла. Идиотина безголовая. И безногая. Ох… Что же делать-то? Ну зато голодной не останусь — вон сколько Крюкохватка конфет навалила в честь знакомства. До полудня как-нибудь переконтуюсь, полежу зюкой на полу металлического подъемника — не умру. А умру — и ладно, всё равно никому я в мире не нужна. С этими мыслями я сползла со своего седана, уперлась попой в угол, положила под голову скомканную флисовую толстовку и закрыла глаза. Твёрдо, холодно, одиноко. Не привыкать.       Оттянув горловину футболки, залезла рукой за шиворот и достала небольшой серебрянный медальон на цепочке. Повернув две половинки сердечка, открыла и поцеловала фотографию, на которой были родные лица. Сейчас в темноте я ничего не видела, но знала, что они там и никуда не делись. Мама, папа, почему же вы меня покинули?       Всхлюпнув носом и вытерев слезинки, на мгновение обжегшие глаза, я засунула медальон обратно и попыталась уснуть.

***

      Когда проснулась, уже было светло. Точного времени я не знала, но по ощущениям где-то часов десять. Приподнявшись на руках, заняла устойчивое положение и достала бутылку воды. На донышке оставалось на несколько глотков, и я, запрокинув голову, начала жадно её пить.       Не успела я проглотить последний глоток воды, как внезапно появившееся из-за стенки пандуса и прямо у меня над головой Нечто заставило меня с воплем выплюнуть фонтаном содержимое рта. Нечто тут же скрылось за пределы подъемника.       — Твою мать, ты что творишь? — донесся до меня извне возглас какого-то парня.       Ой.