Между небом и землей

      Сентябрь.       Уже довольно прохладно, погода вообще перестала радовать своими красками, забрав с ранней холодной осенью живое тепло и свет.       Домой не спешу. Не потому что не хочу, а потому что есть о чем подумать, что взвесить и совершенно нет никакого желания заниматься самокопанием в родных стенах.       Иду неспешно по серым скучным улицам вдоль закрытых витрин магазинов, разглядывая грязь под ногами, в хаотичном порядке облепившую дорогие кожаные туфли. Протекшее сквозь пальцы рабочее время этого дня неустанно давит на плечи, прямо поверх пальто. Расстегиваю пару верхних пуговиц, срываю шарф и ослабляю галстук. Полегчало?.. Если только физически. Вернув доступ кислороду в голову, ощутил, что мысли зашевелились с новой силой, — отвлекает от самовнушения «все нормально». Я почти убедил себя в этом.       Пробираясь к подъезду по бордюру, единственному сухому островку среди озера луж, вскидываю голову вверх, в окно четвертого этажа панельной многоэтажки, понимающе усмехаясь. Район уже давно спит, время глубоко за полночь, и только темный силуэт перед шторкой и вспыхивающий фитиль сигареты наперекор темноте выдают наблюдающего.       Я знал, что он будет там, за стеклянным барьером, ждать меня, накручивая себя час за часом. А он знал, что, как и вчера, я задержусь, приду замерзший, злой и опустошенный, чтобы в следующую секунду меня пусть и грубо, но прижали к себе, укрыв теплом под тенью пустого лестничного коридора, где никого нет, только он, я и наши мысли, скрыть которые просто невозможно от того, кто видит тебя насквозь.       Его действия знаю практически по секундам. Знаю, что сейчас он затащит меня домой, продолжая обеспокоенно-нервозно прислушиваться и оглядываться в темном коридоре, где сам же выкрутил все до единой лампочки, а потом, матерясь и плюясь ядом, вкручивал подсветку в ручку двери. Будет ворчать сквозь зубы, сдирая с меня отсыревшее пальто и отправляя его на вешалку, с психу дернувшись, выпустит ткань из дрожащих рук, и поднимать её придется уже мне. Успокоится он нескоро. Пока не согреет в горячей ванне, пока силком не заставит пожрать, пока, отобрав все документы, не спрячет меня под одеялом, зажав в теплом кольце между собой и матрасом… пока с выкриком и слетевшим напрочь дыханием под звуки орущего телевизора вместе с оргазмом из нас обоих не выйдет все напряжение. Потом он долго будет курить, молча стоя у окна, перетасовывая в тысячный раз одни и те же мысли в своей голове, пока я уже сквозь сон не протяну к нему руку, знакомо позвав: «Иди ко мне»…       Так происходит раз за разом. Из года в год. Сколько нас помню, провожая наше спокойное временами существование, каждый этап нашей жизни, следуя тяжелой поступью за нами. Проблема в том, что мы оба альфы. Для кого-то это пустой звук, для кого-то вызов обществу, развлечение, а для нас — испытание. Но давайте по порядку.       Меня зовут Денис, тридцать лет, мужа нет. Следуя по стопам отца, потянулся за ним в семейный бизнес, неплохо преуспел и заработал себе солидный для моего несолидного возраста авторитет в узких кругах. Есть своя квартира, купленная два года назад, и любимый человек, сейчас самозабвенно жгущий кофе и засирающий плиту, активно делая вид, что все нормально. Нормальнее некуда… Ну вот, конфорку залил, балбес!       — Тема, срули, я сам! — забираю турку, отправляя ее прямиком в мусорку — спасать там больше нечего, купим новую, а вот если запах газа усилится, то на квартиру заработать сложнее… Твою ж… он еще и закурил!       Перекрываю газ, выдыхаю пару раз и, щелкнув кнопкой на электрическом чайнике, шлепаю пакетики чая в приготовленные кружки. На его скорбную скривившуюся мину только пожимаю плечами — время поджимает, некогда уже.       Второпях несемся одеваться, изредка переговариваясь ни о чем. Путаемся в наших рубашках, Темка психует, отбирает свою, хотя я зубами вгрызться готов в ее ворот, чтобы хоть недолго поносить на себе его запах, надевает то, в чем пришел вечером. Уходит не в духе, коротко мазнув сухими губами мне по виску. Уходит раньше. Как и всегда. Ах да, мы же просто друзья. Не между собой, а для остальных, — и это вторая проблема.       «Темка, Темка», — задумавшись сминаю в хлам рубашку, которую он мне всунул перед уходом, и с психу отшвыриваю ее на диван. Сам плюхаюсь сверху, сгребаю в горсть Темину домашнюю футболку, зарываюсь в нее лицом, сжимая ткань так сильно, что пальцы ныть начинают, и просто вою в голос — от тоски, от невозможности стать ближе, от мерзкого чувства ревности, не оставляющего меня ни на секунду, даже когда он рядом. Черт, как же я попал.       Его зовут Артем Сергеевич, и тех, кто знает его как «Тему», всего единицы. Замкнутый, упертый, требовательный, немного резкий начальник пусть и небольшой, но довольно твердо стоящей на ногах юридической конторы. Брюнет. Высокий, сероглазый, надежный… Даже сейчас, обнимая его всего десять минут назад, я по-детски хочу повиснуть на его плечах и не отпускать. Просто закрыть глаза и довериться.       Он всегда был таким скрытным, холодным внешне, слишком близко принимающим все к сердцу, сколько его помню еще с вузовских времен. Тогда мы только узнавали друг друга, тайно переглядываясь, правда сдружиться у нас так и не вышло: разные интересы, разные жизненные ситуации. Он пахал на износ, я же куролесил на отцовские бабки, прожигал жизнь, чудил — не буду отрицать, но тянул учебу, — он же пропадал постоянно, но исправно в конце сессии приходил и сдавал хвосты. Ему вообще присуще безграничное обаяние, которое всегда выручало его в сложных ситуациях.       На пару лет мы потерялись, изредка созваниваясь, всегда инициатором был он, набирая меня по праздникам или напоминая про даты, про которые я благополучно забывал. Я смущался, слушая его уверенный, тогда уже взрослый голос, отвечал односложно, старался скорее закончить разговор, а потом часами мог ходить с дебильной улыбкой на лице и распугивать прохожих, не зная, как самому себе объяснить такой прилив позитива. Что это было, я понял позже, на свой двадцать четвертый день рождения, когда, отметив еще с утра и дождавшись его звонка, пригласил отпраздновать к себе…       Мы отмечали на отцовской даче, людей было море, алкоголь лился рекой, развлечения всех мастей на любой вкус, омеги… Я так и не дошел с парнем до спальни, хотя о-о-о-чень хотел, обтирая мелкой, но сексуальной до невозможности тушкой все горизонтальные поверхности. Тогда я в первый раз видел Артема настоящего. Циничного, язвительного, колющего насквозь, без страха обидеть или задеть отпускающего шуточки по поводу нашей парочки, предлагая гордому омеге деньги и занимая очередь на него за мной. Стерпел ли я побег пугливого любовника?.. Если бы алкоголя в моей крови было чуточку меньше, если бы при взгляде на этого мужчину адреналин так яростно не хлестал в кровь… если бы он только заткнулся… возможно, но так… До этого не вступая с ним в конфликты, я был в шоке, выхватывая от него удар за ударом, пока пытался пьяным мозгом сообразить, что делаю не так и почему бьют меня, а боль — настоящая, живая, грызущая до костей боль — читается на его лице. Потом шок усилился, когда вместо очередного закономерного удара я ощутил его злость через поцелуй. Через первые боязливые, но жесткие объятья. Через грубую ласку. Через взрыв чувств, доселе неизведанных, располосовавших меня насквозь на до и после.       Мы переспали той ночью. Грубо, нервно, спонтанно. Прямо у стены, едва не подравшись, повторно решая, кто будет сверху, и тут меня опять подвел алкоголь. Сколько потом я ни пытался, но никак не мог вспомнить его одеколон, внешний вид или голос, но одна фраза, всего одна вымученная через боль фраза, подстегивающая меня все эти годы: «Прости. Я люблю тебя», — въелась прямо под кожу, и как бы я ни старался, не стерлась из памяти.       Думал ли я тогда, подыхающий с бодуна, с адской болью в заднице и истраханными нервами, что это было неправильно? Что так нельзя и мы оба альфы? Да нифига! Я савраской гонялся за ним по всему городу, сгорая от желания повторить то, что было, вернуть хотя бы сотую часть того безумного драйва, бешеной эйфории и чистого кайфа, что испытал с ним. Но то ли я, охреневший от своей влюбленности, плохо искал, то ли он, охреневший от своей выходки, слишком хорошо прятался, но нашел я его не раньше чем через год. Весь этот год выслушивая от него, что так нельзя, что это неправильно, что поставит крест на моей карьере, что… Что! Что! Что!!! Это чертово «ЧТО» бесило настолько, что бился головой о стену, орал ему в трубку, срывая голос, что сам способен решать, в чем нуждаюсь, а потом бухал беспробудно, снова звонил, и он всегда брал трубку, но так и не говорил, как его найти. А я хотел. Как же я хотел к нему!!!       «Если я приду, то уже не смогу уйти», — сказал он, когда я в пьяном бреду очередной истерики после разрыва с новой пассией стал кричать, что покончу с собой. Я знал, что блефую. Он знал, что я блефую, но все равно приехал… чтобы остаться. Остаться пусть ненадолго, приезжая поздно вечером, когда соседи спят, врубал телик на полную, пока был со мной, и я уже почти не помню, как он стонал. Он боялся, что нас услышат, не поймут, осудят. Постоянно менял места жительства, пока мне все это не надоело и я не перевез добрую половину его барахла к себе, обосновавшись здесь навсегда.       Сложнее становилось когда приезжали мои родители. Тему они невзлюбили сразу. Его частое присутствие рядом со мной их напрягало, а его нежелание угождать им или плясать под их дудку — откровенно бесило.       К двадцати семи годам они решили меня женить. Тема тогда месяц не появлялся, говорил, что примет мое решение, что мне это надо и что он все равно будет рядом, если я позволю. Придурок. Я матом объяснял ему, что выбор свой сделал, он кивал, соглашаясь, душа меня в объятьях благодарности, но не верил, до конца никогда не верил. Хуже стало, когда предки начали приезжать в гости чуть ли не каждые выходные, таща за собой очередного «сынка-лапочку» их близкого знакомого. Парни были все как на подбор: улыбались, шутили, блистали обаянием. Артем активно подыгрывал, с некоторыми даже заигрывал сам, исполняя роль «друга» на ура, а после пил, как сука последняя, и я ни черта не мог с этим поделать. Он болел этим. Болел хронически. А я травил себя ревностью, ощущая ее горечь буквально на языке.       В последний раз все обострилось. Обострил именно я. Но видит Бог, это было ненамеренно. Очередной приезд родителей должен был состояться в субботу, но, переиграв свои планы, они заявились на день раньше. Втроем. Отец, как всегда, великолепен даже в своем почтенном возрасте, папа сияет, как дорогой бриллиант, и… он. Невысокий, стройный, немного дерзкий, косящийся на нас из-под полуприкрытых век, пряча выразительные глаза за густой рыжей челкой. Как бы я ни старался, но не мог отвести от него взгляда. Я не разговаривал с ним, больше вещали родители, донимая Тему (или же отвлекая его внимание), когда же он уже женится, и даже предлагая ему пару кандидатур, я же только смотрел. Сначала прицельно в глаза, затем грудь, бедра, к концу вечера придя к неутешительному выводу: «ХОЧУ!» По-свински, жестоко, просто взять и трахнуть. Меня заклинило на его внешности, хотя по сути меня и так мало интересовал его внутренний мир. Я знал, что Артем видит все, я кожей чувствовал его напряжение и крик сквозь улыбку, знал, что Гай видит, как я на него смотрю, и сам в ответ смотрел примерно так же, и я ничего не мог поделать с собой. Как переклинило. С того дня и начались наши проблемы…