Между небом и землей

      — Меня сегодня не жди. — Оборачиваюсь на звук его монотонного голоса, отрываясь от очень увлекательного завязывания шнурков.       — Почему? — искренне недоумеваю, бросая начатое и выпрямляясь ровнее.       Темка стоит совсем рядом, настолько, что ощущаю запах его одеколона и аромат кофе, еще оставшийся на губах с раннего завтрака. Как всегда, идеальный, по моим меркам, не придраться, разве что рубашку я бы выбрал для него посветлее, а то иссиня-черный его порядком старит.       — Много работы, — пожимает плечами, отводит взгляд и тянется за шарфом, дабы заполнить образовавшуюся между нами тишину.       — Работай здесь.       — Не могу, — усмехается невесело и, закинув шарф на шею, поворачивается обратно, понижая голос до шепота: — Ты меня отвлекаешь.       Мурашки лениво скатываются по спине, обдавая плечи дрожью, во рту сразу пересохло, только от одного такого сексуально-неподъемного взгляда сглатываю.       — А если я не буду приставать? — Самому смешно делается, и губы напротив копируют мою улыбку практически стопроцентно.       Теплые ладони ложатся мне на пояс, согревая поясницу и распаляя внизу живота с таким трудом затоптанные утром угли.       — Тогда, — усмехнувшись и приблизившись вплотную, касается губами моих губ, мешая легкий поцелуй с теплым дыханием, вдохом застрявшим в горле, — приставать буду я…       Пока я собирал мысли в кучу, попутно расстегивая на нем пальто, меня нагло чмокнули в нос - так, что я чуть не подавился от возмущения, и, развернув на сто восемьдесят, вытолкнули из коридора. Через секунду я остался один, жутко неудовлетворенный, злой и уже успевший соскучиться.       На работу я сегодня не поехал. В том не было необходимости, к одному месту я не привязан и решаю проблемы прямо на ходу, поэтому очередной поход в спортзал решил не откладывать на завтра. Это Артем у нас любитель тягать железо дома, я же предпочитал пользоваться услугами профессиональных тренеров, да и люди там интересные собираются…       Да, признаю. Гая я видел в том зале много раз после нашей встречи. Он всегда был вежлив, здоровался первый, но на внимание не напрашивался, впрочем, ему это было и не нужно, я сам искал его взглядом по всему залу, стоило только отвлечься. Находился он почти сразу, взмокший, раскрасневшийся, распластанный на очередном тренажере, изгибаясь так, что меня самого выворачивало изнутри, ломало до дрожи, так хотелось заменить снаряд собой, чтобы вот так же, до пота, до хрипов изгаляться над ним… это дыхание, выдохи при нагрузке… этот взгляд, который я ловил на себе. Да меня буквально имели морально, причем с тем же фанатизмом, что и я его. Но дальше взглядов и мимолетных улыбок у нас не заходило. Он, словно чувствуя преграду, не шел на близкий контакт, а у меня в голове эта самая «преграда» формировалась в настоящий такой любимый образ. Чувствовал ли я себя сволочью после этого? Возможно. Но желания моего это не унимало.       Сегодня все шло неправильно. Действуя по отработанной схеме, я переоделся, разогрелся, начал занятие, но выложиться или настроиться на работу не смог. Все время шастал взглядом с одного на другого и ждал. Сам себя выматерив, как сопливый мальчишка, нервничая и кусая губы, забрасывая штангу снова вверх, напряжением скрывал дрожь, пока не увидел его улыбающуюся физиономию прямо над собой.       — Привет, — склонив голову к плечу, он прошелся взглядом по моему обнаженному торсу, при этом как бы невзначай теребя лямку своей белоснежной майки, и эти его движения очень натурально походили на дрочку — меня повело и бросило в жар.       — Привет, — любезностью на любезность, возвращая штангу на место и садясь к нему спиной, растирая пылающее лицо полотенцем. — Провоцируешь? — спрашиваю так, чисто для справки, и без того видя, как в его блядских и в то же время невинных глазах черти пляшут.       — Провоцирую, — даже не пробует отпираться. Я усмехаюсь. Скорее над собой, над своей реакцией на него, над всей ситуацией в целом. Смешно. Правда. При том, что у меня есть охрененный мужик, души во мне не чающий, так я еще сейчас плыву от возбуждения, теряя остатки разума только от одной мысли, что меня хочет этот малец с той же силой, что и я его. А потом я вернусь домой… и буду смотреть на Артема теми же влюбленными глазами. Потом. Позже. А сейчас…       Гай обходит меня спереди, складывает руки на груди и ждет, ждет, пока меня или уже прорвет откровением, или я развернусь и уйду. Но я сижу. И знаю, что, пока он будет стоять здесь, я не сдвинусь с места.       — Не боишься нарваться? — не без угрозы интересуюсь у него, поднимаясь на ноги и вставая вплотную, заглядывая в его глаза сверху вниз. Руки сводит от желания смять его в своих объятьях, сдавить, чтобы до боли, чтобы раствориться, но я только улыбаюсь, пока его палец вырисовывает на моей влажной груди немыслимые узоры.       — Скорее, теряю терпение, — понижает голос, когда мимо нас проходят двое и косятся подозрительно. Один из парней плотоядно разглядывает Гая, за что получает от меня воодушевляющий посыл при помощи взгляда, и больше посягательств к моему… моему?.. собеседнику не следует.       — Так уверен в себе? — начинаю злиться на него за дерзость, на себя за слабость и на Тему за то, что его нет рядом и меня некому остановить. Время замедлилось. Мышцы — в камень. Нервы — в тугую звенящую пружину. Еще немного, и меня начнет подкидывать прямо на месте…       — Знаешь, почему тебя ломает, Денис? — Мне не нравится его интонация, не нравится, как он зовет меня по имени, но мне нравится его голос и губы… на которых залипаю на несколько долгих секунд, прежде чем вернуться к глазам. — Почему ты так хочешь… этого? — Отступает на шаг, и меня вслед за ним дергает. Обхватив его рукой за талию, тяну на себя, вторую до боли сжимаю в кулак. — Почему сам ищешь встречи, почему не можешь выкинуть меня из головы, почему перестал смотреть на других? — Прильнув ко мне, такой расслабленный, спокойный, послушный, на раз крошит последние остатки здорового мозга.       — Это бред! — Мысли вяло шевелятся в голове, сильнее всего чувствую протест и панику.       — Это не бред, Денис, — привстав на носочках, обнимает за плечи и шепчет мне в ухо едва слышно: — Ты веришь в истинных?..       — Ты веришь в истинных? — оттолкнув заспанного Артема плечом, прохожу в его съемную квартиру и, быстро скинув кроссовки и ветровку, ухожу в зал, занимая собой весь диван.       Теплая обивка еще хранит запах хозяина, закрываю глаза покрепче, жадно втягивая воздух носом, тело все еще вибрирует и тянет каждую мышцу… и вовсе не от тренировки. Меня трясет как в лихорадке, спину заливает холодным потом, и все, чего хочу, чтобы Артем не заметил моего больного состояния.       — Ты про вас с Гаем? — его голос совсем рядом. Закрытый и нечитаемый, как и всегда. Я знаю, что он стоит надо мной, что смотрит, оценивает засосы на моей шее, что сложить для него два плюс два не составит труда, а еще этот запах, терпко-сладкий запах Гая я никак не могу перебить даже пропитавшим каждую часть этого дома ароматом Тёмы.       — Не знаю, — отворачиваюсь к стене и открываю глаза.       Это как нарыв — нужно вскрыть раз и навсегда, иначе будет только хуже. Мой собственный способ сделать больно нам обоим. Ему — показав правду, себе — эту правду прохавав так, что дышать не выходит и легкие спазмом душит: без Артема я не смогу, не захочу уже, но и врать ему я не стану.       Поэтому сейчас он молча уходит курить к окну, а я методично себя пожираю, виня и не ища оправданий своему поступку. В голове полнейший диссонанс…       …дернувшись назад, врезаюсь в стену спиной, вздрогнув от неприятных ощущений, тут же сменившихся вязким, сладким, как патока, поцелуем, в котором даже помыслить нельзя, что он попробует перехватить инициативу. Покорный, послушный, нежный, как шелк, тянется за каждой лаской, которую едва могу выдавить из себя через страсть, через хрип и ругань, когда теряю его губы, пока он хватает воздух ртом…       — Считаю, что человек сам волен выбирать, с кем ему быть, — вещает от окна, поразмыслив пару минут.       Меня бьет озноб. Бросает то в жар, то резко в холод. Злость поднимается из самых глубин, мне сейчас так нужны его эмоции, нужны крики, нужен скандал, чтобы я понял, чтобы разобрался, что сделал правильно, придя сюда, что не должен был оставаться там…       — Именно поэтому ты кипятком ссышься, когда нас видят вместе.       …по коридору послышались шаги, первый испуг, что нас увидят, растаял, как лед в кипятке, от его улыбки. Голоса за дверью лишь усмехаются понимающе и оставляют нас одних…       — Это другое, — старается защищаться, но без особого энтузиазма.       — Не вижу разницы, — резко сев, поворачиваюсь к нему, сверля взглядом его закаменевшую спину, обтянутую черной помятой ото сна футболкой.       …ткань тонкой майки рвется под пальцами, узкие спортивные брюки стаскиваю со стройных бедер рывком, сминая нежную кожу и затаскивая его на себя. Рывок, усилие над собой… приятная тяжесть в моих руках. Вдавив его спиной в стену, клеймлю поцелуями-укусами тонкую шею, он пьяно просит не останавливаться, стонет в голос, когда, теряя контроль, трусь об него членом, не ведая, как смог натянуть презерватив, и уже ненавидя всем сердцем эту проклятую преграду, забирающую часть ощущений себе…       — Зато ее вижу я. Вижу для себя и, в первую очередь, для тебя, Деш, — раздавив окурок в пепельнице, оборачивается ко мне, обжигая арктическим холодом в уставших потускневших глазах.       — Еще скажи, что благословишь нас, — выплевываю слова будто яд кобра и подскакиваю с места. Нет возможности усидеть на месте, нет возможности унять обезумевшие чувства, и каждый раз встречаясь с ним взглядами, только сильнее злюсь, теперь уже на него.       …толкаться в него восхитительно-трудно, тугие мышцы расступаются с неохотой, пропуская меня по миллиметру, каждый из которых я чувствую как никогда раньше… от члена, по мошонке — уколов судорогой… вниз по ногам и резко в голову прошибает экстаз! В глазах темнеет! Рывок! Глубокий толчок!!! Его вскрик… следом мой…       — Именно так, — кивает утвердительно, скрещивая руки на груди и присаживаясь на подоконник. — Я изначально тебе говорил, что так и будет.       Темные шторы забирают слишком много света. Атмосфера вокруг нас сгущается, тьма пропитывается насквозь, будто теплая кровь сквозь одежду, и от нее все сложнее отмыться…       — Как "ТАК?!"       — Так предсказуемо. Так закономерно. — Ну же, родной, начни орать, хоть что-нибудь, мысли оглушают, их надо перекричать! Эти проклятые воспоминания!!!       …хочу видеть его глаза, пьяные, совершенно безумные, отражающие меня, не менее спятившего, в зеркале потемневшей радужки. Держать его в руках одно удовольствие, мять, лапать, нагло вторгаясь пальцами и языком в каждый уголок воспаленного от истомы тела. Его выгибает на весу от более глубоких толчков, крепче сжимает голени у меня на пояснице, сжимаясь весь изнутри. С выдохом слетевшего дыхания рвется стон, такой порочный, провокационный, искренний, и хочется продлить это все до бесконечности, истязать его взмокшее соленое от пота тело, целовать раскрасневшиеся губы, толкаясь так, что ноги судорогой сводит, но в какой-то момент, почти полностью отключившись от реальности и зациклившись лишь на его голосе, держась за его слезный плач удовольствия, вся выдержка, все чувства, весь я, содрогнувшись и опалив жаром пах, кончаю! С воем! С криком! С болью в яйцах и в душе — кончаю так, что Гай дергается в моих руках и соскальзывает на пол. Реальность почти сразу лупит по башке разводным ключом — злюсь! Рывком развернув его к себе полубоком и шлепнув по ягодице, трахаю его уже пальцами, с жадностью маньяка-извращенца наблюдая, как мои пальцы, вымазанные смазкой, погружаются в его плоть то скрываясь полностью, то почти покидая его тело…       — Мы с тобой разные, Денис. Не в плане увлечений или вероисповедания, а в плане… испорченности. Я не такой, как ты, — слова даются ему тяжело, но он с упорством барана начинает один за другим вскрывать в себе старые шрамы. — Мне никогда не нравились омеги. Я не пьянел от их течек, спокойно относился к хрупкой красоте и далек от семьи и детей.       — Я не…       — Нет, родной, дело не только в тебе, — усмехнувшись, он прикрыл глаза, переводя дух, а мне хотелось обнять его и спрятать от всего мира, но я боялся сделать даже шаг, боялся быть отвергнутым. — Мне всегда нравились более сильные представители нашего пола. Сколько себя помню. И это не изменится. Я пробовал, — улыбается сквозь грусть, убирая пряди взмокшей челки со лба, — пробовал себя ломать, заводить романы, пробовал вывернуть себя наизнанку, пока не смирился со своим образом жизни. Я смирился с одиночеством… — Похлопав по подоконнику, нащупывает пачку, но так и не достает из нее сигарету. — Ты другой, Денис. Ты нормальный. Нор-маль-ный, понимаешь? Тебе повезло! Созданный для семьи, для интриг, для любовников. Ты можешь себе это позволить! — Подхожу к нему вплотную, и так вмазать хочется по скорбной небритой роже, что руки чешутся. — Ты должен себе это позволить.       — Да ну? — хлопнув ладонями по подоконнику по бокам от него с такой злостью, что Артем вздрагивает, кошусь снизу вверх, шипя сквозь зубы: — Неужели?! — Он неуверенно кивает. — Прям щас на амбразуры.       — Именно это ты и сделал пару часов назад. — Из меня как весь воздух вышел, и больно, прямо под легкими больно, как тупым лезвием по спине. — Я пытаюсь объяснить, что произошедшее — это нормальная реакция организма на понравившегося тебе человека, — сжав мои плечи, выпрямляет и прижимает к себе, но не так, как я хочу, как это мне нужно, а до отвращения по-братски. — Ты не виноват… — Стук сердца в висках, нехорошее предчувствие душит горло. — Но участвовать в твоей жизни я больше не буду…       Отскочив от него, не сразу понимаю, почему остаюсь на месте. Он держит меня. Держит за плечи, до хруста сжимая их, и смотрит… смотрит так, будто хочет одним таким взглядом выжечь мою душу дотла. А я бежать хочу! Нестись куда угодно не от него, а от себя подальше, потому что не могу оспорить ни одного его слова. Словно услышав мои мысли, он жалит вновь, раз за разом, не жалея ни меня, ни себя…       — Тебе же понравилось? — Ком в горле, к глазам слезы. — Всегда нравилось… — Огонек его души будто тает прямо передо мной. — Это сильнее тебя. Так и должно быть, Деш, — трясет меня как переспелую грушу, а я рук поднять не могу. — Это я неправильный! Это меня лечить надо. А тебе семью завести, детей нарожать! Чтобы дома ждали. Чтобы ты себя мужиком чувствовал, а не… не ломался под меня.       Голова кружится. Переносицу ужасно щиплет, и сводит челюсти от напряжения. Хочется заорать. Из глубины заорать, но в воздухе по-прежнему только его голос.       — Мы попробовали, Деш. У нас не получилось. Все к лучшему. Этот самообман не мог длиться вечно. Так будет лучше. — Спокойный, тихий, такой родной голос. — Уходи, Денис. — Самый родной. — Навсегда уходи.