Между небом и землей

      Артем больше не остается у меня ночевать… Редко заходит в гости и вывез все свои вещи. Без него в доме стало пусто… И одиноко. Даже когда я не один… Только иногда, спонтанно, без звонка и предупреждения, словно соскучившись так, что не может больше терпеть, приезжает рано утром, захватывая с собой три чашки с кофе из кофейни за углом. Пока сидим за столом, он незаметно морщится от приторного одеколона Гая, оглядывается, будто ищет что-то, когда тот ластится ко мне, и торопливо уходит. Провожая его в коридоре, задерживаю хоть на секунду пустым разговором, со злостью маньяка-сталкера рассматривая его в поисках перемен, начинаю грубить, когда он заводит разговор о ком-то другом. Тёма сносит мои загоны терпеливо, но совершенно безэмоционально. Уходя, он не прощается и не целует как всегда, а лишь хлопает дверью напоследок, и под этот хлопок, под звук его удаляющихся шагов внутри меня что-то рассыпается, словно каркас, удерживавший меня все эти годы, рушится, и я по-детски сползаю по стене, потому что ноги не держат.       Идет второй месяц моего вынужденного заточения.       Второй месяц бесконечного копания в себе. Месяц страха, кошмаров и паники.       Месяц, за который я успел себя возненавидеть и узнать совершенно по-новому.       Полный раздрай.       Я запутался и уже не ведаю, что творю, эгоистично рассчитывая, что в любой момент, когда захочу, все станет как прежде, но с каждым пустым прожитым днем вера моя тает.       Артем больше не приезжает ко мне. Последний раз… Гай же не знал, в каких мы были с ним связях, или делал вид, что не знал… Он жался ко мне, рассказывал о наших планах на отпуск, о том, как здорово мы съездили к родителям и как мне повезло, что у меня есть такой замечательный ДРУГ, как Артем, и он искренне рад за нас. Темка со всем соглашался, даже пожелал нам счастья, а я сидел перед ним, зависнув на его лживой улыбке, и мысленно содрогался от своих фантазий, представляя в одной постели Гая, меня и его. Себя между ними. Как одно целое. Как две части единого в разных телах. Я нуждаюсь в них обоих: в одном физически, в другом морально. Это выбивает из колеи.       Теперь он звонит редко и, в основном, по делу, сухо интересуется, все ли у меня в порядке, и отключается, стоит только попытаться заикнуться о встрече или проскулить о том, как я соскучился. После таких разговоров в сердце разрастается сквозная дыра, и день ото дня она только растет. Эту пустоту — живую, плодящуюся — не могут заполнить даже частые визиты Гая.       Он старается приезжать каждые выходные, всегда отзывчив и внимателен, таскает меня по светским мероприятиям, где все искренне желают нам счастья… В этом новом мире я растворяюсь. Становлюсь прозрачным и нематериальным, пропуская через себя все эмоции и события. Даже так, сидя взаперти в квартире и прячась ото всех, мой мир был больше, значит, дело не в окружающих и не во мне, а в том, кто был рядом?! Кто и был этим миром для меня?..       После случается секс, и в нем тоже нет меня. Есть другой я, ненасытный, требовательный, властный, неосознанно, но как запрограммированный копирую действия Артема. Иногда, наоборот, меня топит нежность, и я часами могу не спускать Гая со своих колен, пока он млеет в моих объятьях, но стоит только ему уйти, сеанс самобичевания начинается с новой силой. Мне становится мало секса, мало эмоций, мало меня во всем этом, мне становится тошно от того, что мозг и тело живут по отдельности. Мне не хватает Его…       — Я не хочу никуда идти, — не заявляю, уже прошу в сотый раз Гая, пока он, отмахнувшись, заталкивает меня в машину. — Я устал, — растекаюсь по пассажирскому сиденью. Состояние такое, что увези меня в ад, я и не замечу, только погреюсь.       — Это ненадолго.       «Ненадолго» затягивается на три часа, я устал пить, устал есть, устал делать вид, что абсолютно счастлив, и хочу вернуться домой. Хочу, чтобы на меня наорали, что шляюсь поздно один, хочу, чтобы пинками гнали в душ, чтобы нудели все утро, и чтобы трахнули меня, я тоже хочу. Эти эгоистичные мысли оказываются сильнее просьб моей сущности, и в очередной момент наших с Гаем переглядок я просто перестаю его видеть. Нет, передо мной все тот же красивый, уверенный в себе юноша, но с него как с тефлона весь лоск стекает.       — Какого хера?.. — недоумение Артема вполне понятно: уставший и слегка пьяный я и недовольный происходящим Гай — не лучшее открытие в три часа ночи.       — Войти можно? — сухо интересуюсь, пряча руки в карманах опостылевшего пиджака, сковывающего движения, хотя так хочется замахнуться…       — Нет, — спокойно отзывается Артем, оборачивается на шорох, что-то говорит, я определенно слышу мужской голос, и мне это не нравится. Так не нравится, что кровь начинает кипеть в жилах.       — И тем не менее, — схватив Артема за плечо, отшвыриваю к стене, благо весовая категория примерно одинаковая. Тёма, растерявшись, не успевает сгруппироваться, бьется затылком о бетон и, прохрипев, сползает по стене, прямо в руки подскочившего Гая.       Пока мой любовник приводит в чувства Артема, я проскальзываю в коридор, встречая уже на выходе из комнаты полуодетого парня, лет на десять младше нас. Отвращение топит по самое горло, и в пору начать орать, да голос сел. Перед глазами кровавые кляксы растекаются, руки сжимаются в кулаки, и парень, будь он неладен, видать, не обделен разумом, боязливо озирается мне за спину, наспех застегивая рубаху.       — Сам уйдешь или помочь? — произношу на удивление спокойно, но Артем, словно прочувствовав мое состояние, сжимает мое плечо до хруста, отвечая болью на недавно перенесенную боль.       — Мне уйти? — интересуется у Артема, замершего за моей спиной, игнорируя мое присутствие. Маленькая стерва внутри меня жаждет скандала, но чувство собственного достоинства резко бьет по тормозам.       — Я позвоню, — кивает ему Тёмыч, грубо заталкивая меня в спальню и закрывая за мной дверь.       Он возвращается один через минуту, Гая, как я понял, в квартире уже тоже нет. Все мое внимание приковано к развороченной кровати, к скинутому на пол одеялу, и в носу свербит от запаха чужого тела и секса, и кулаки не разжать, как переклинило. Отвращение настолько сильное, что желудок скручивает болью и все сильнее душит тошнота.       — Натрахался? — спрашиваю не оборачиваясь, пока Тёма стоит за моей спиной и не двигается с места. Я слышу его дыхание у себя возле уха, слышу его запах, голова начинает идти кругом, злость мешается с чем-то настолько сильным, чему не могу дать название, но хочется скулить и биться головой о стену.       — Да, — тихо и осторожно, что порядком удивляет меня. — А что, нельзя было? — у него не выходит язвить, не выходит грубить или отшучиваться, он сам напуган и в легкой панике, примерно так же, как и я, разве что злости у меня больше… мозг отключается.       — Отчего же, — криво усмехнувшись и рывком сдернув пиджак, рву верхние пуговицы рубашки, отшвыривая тряпки на пол. — Если тебе так хочется, — медленно оборачиваюсь, разминая шею и не переставая улыбаться, хотя в противовес мозгу душа рыдает. — Тебе же этого хочется… — Ремень летит на пол, стуком пряжки о паркет разрывая тишину. Артем не двигается, смотрит недоверчиво и хмурит брови, еще не в полной мере осознав, что все, снесло плотину и вряд ли успокоить себя смогу даже я.       — Деш?.. — то ли зовет, то ли просит, напрягшись всем телом, когда, схватив его за руку, швыряю на кровать, прямо туда, где только что на еще теплых простынях он трахался с другим. — Остынь! — уже более нервно, на повышенных, тут же прикусывая себе язык. Ах да, в квартире же полнейшая тишина, как непривычно.       Не могу ему ответить, и не хочу. Опрокинув его на живот, сдираю с него брыкающегося, но заметно ослабленного, видать, от стресса, брюки, задирая майку вверх и оголяя для себя задницу. Запястья держу над головой, намертво сжав одной рукой, и откуда столько дури во мне, сам боюсь предположить.       Все мое существо тянет к нему. Прижаться к теплой коже, пройдясь россыпью поцелуев от непозволительно чувствительного загривка к копчику, прижаться к искусанным жестким губам и утонуть в поцелуе… Но стоит только вспомнить, кем были заняты эти губы совсем недавно, и ярость вновь возвращается, затмевая голос разума, перекрикивая даже больное возбуждение, и впору взвыть, но я молчу, ловя кайф от тихого мата и сбившегося дыхания Артема, вспоминая и узнавая вновь его голос.       Не сдерживаюсь больше. На это нет сил. Прижав его, брыкающегося, за поясницу к кровати, буквально вминаю собой в матрас, наспех растягивая тугие мышцы, и как мозгов хватило не двинуть на сухую, остается только загадкой.       Трахаемся зло. Сексом назвать то, чем мы занимаемся, язык не поворачивается. Мы царапаемся и кусаемся, рыча и посылая друг друга на хер, сбиваемся наперебой на стон. Артем весь мокрый, обессиленный и, сука, получающий явный кайф от того, что происходит, сносит мне крышу окончательно, в голове что-то щелкает, и, перестав видеть в нем альфу, именно сейчас, деру его как последнюю суку, опрокинув на спину, разведя бедра и не раз ударив по рукам, когда пытался закрыть себе рот, чтобы не орать. Кончил он знатно, залив мне руки и себе живот горячей спермой, продолжая трястись и сжимать мои плечи побелевшими пальцами, пока я, через боль, вколачивался в него на последнем издыхании, уже моля всех и вся, чтобы это болезненное возбуждение наконец вышло.       Кажется, я отключился.       Сколько меня не было, не берусь сказать, но очнулся я на Артеме, лежа на его мокрой груди, пока он бережно массировал мне затылок, губами собирая капли пота с моего виска. За секунду мы вновь поменялись местами, и мне еще никогда не было так уютно рядом с ним, пускай и проявляя слабость, но в то же время чувствуя себя самим собой.       — Тём, прости, — сделав глубокий вдох, прошу негромко, на секунду переставая даже дышать.       Только было подумал, что больше всего на свете боюсь сейчас посмотреть ему в глаза, как Артем, прижав меня к себе, поднимает мою голову, заставляя смотреть себе прямо в глаза. Чувствую себя нашкодившим ребенком и так боюсь наказания, что челюсти сводит от напряжения.       — Это мне надо просить прощения. — Внутри все замирает от его голоса, от мягкой интонации и от теплого, любящего и светящегося искренностью взгляда. — Деш, ты сам хоть понял, что произошло? — Отрицательно мотаю головой, честно признавая свой тупизм. — Я сломал тебя, малыш. Боясь этого больше всего на свете, просто взял и сломал. — Прижав меня намертво к себе, оставляет ожог от горького поцелуя на губах.       — Объяснишь? — Мозг медленно разжижается, и вся информация доходит не полностью. Залипаю на его губах, млею от нежных и в то же время сильных рук на своей спине, Артем все понимает правильно и лишь осуждающе улыбается.       — Что ты сейчас делаешь? — шепчет едва слышно, подтаскивая меня повыше и заваливая на лопатки.       — Не знаю. — Не могу перестать улыбаться, как под кайфом все воспринимаю. — Но мне очень хорошо.       — Родной, ну поговори со мной, — уворачивается от поцелуя и кусает меня за руку, когда упрямо тяну его к себе. — Мне надо разобраться. Денис! Бля… — отскочив от меня, ладонями упираясь мне в грудную клетку, нажимая до боли. — Я пытаюсь объяснить, что-то, что ты сейчас чувствуешь… что происходит с тобой… Денис, твою мать!.. Это ненормально! Так не должно быть, и тебе должно быть противно! — Мне противно от грязного белья, на котором ты трахался с тем пацаном, все остальное меня устраивает.       — Но я не хотел так! — Впервые вижу, чтобы он так фонтанировал эмоциями. В голову закралась мысль, что надо бы его так почаще еб… — Денис! Я тебя сейчас ударю! — Как по заказу, растекаюсь по кровати, строю щенячий взгляд, томно закусывая губу и невинно хлопая ресницами… Артем тяжело выдыхает. — Хотя не факт!       — Я не хочу лишать тебя возможности жить нормально, — выдает, когда я уже почти засыпаю на чистых простынях, напитавшись запахом его сигарет и им самим.       — Нормальность — вообще понятие относительное, — говорить до того лениво, что глотаю окончания каждого слова.       — Мне нравится, что ты альфа, нравится, что сильный и… — Его взгляд, до невозможности тяжелый, буквально раздавливает. — Мне нравится видеть тебя слабым, ломать, самоутверждаться — пусть так.       — В постели? — уточняю у него серьезно, Артем кивает, соглашаясь. — Тогда справимся.       После примирения у нас состоялся неприятный разговор с родителями, на котором настоял именно я. Как Артем ни старался меня переубедить, я был непреклонен. Не хотел, чтобы в нашей с ним жизни были новые лица, навязанные предками, хотя и слабо верил, что они так просто сдадутся. Отец коротко, но емко окрестил нас педиками, папка покраснел и вылетел из квартиры, а Гай - да, он тоже был там - честно признался, что зла на меня не держит, что выбор у меня хороший, и вообще… из-за того, что мы с Тёмой часто трахались (на этом моменте батя начал глушить коньяк уже из горла), наши запахи смешались, и он не сразу смог определить, что его истинный не я, а Артем. Артем так обрадовался, что курить бросил, Гай же наоборот повеселел, пообещал, что палки нам в колеса вставлять не будет, но когда надумает заводить детей, обратится к Артему. Я, будучи взрослым мужиком, на Артемово согласие обиделся, хотя и понимал, что сидеть бы мне и не дергаться.       Вообще, я последнее время часто думаю о случившемся, особенно когда Тёмка рядом, обнимает меня перед теликом или просто прижмется там, где приспичит, что, не отпусти он меня тогда, я бы вряд ли когда-то всерьез начал видеть в нем свой смысл жизни, свою вторую половину, видя в противоположном поле возможную замену. Он поступил мудро, я же… он просил больше не думать об этом.       — А-а-а-а! — вскрикиваю и разливаю кофе на плиту, подпрыгнув от ощутимого удара по заднице. Артем стоит лыбится как ни в чем не бывало, схватив меня за бедра, прижимает к себе, недвусмысленно так упираясь стояком мне между ягодиц.       — Сдурел? — все еще возмущаюсь, только уже не пойму, на что именно.       — Угу, — мурлычет мне в шею, прихватывая кожу зубами.       — Кстати, — замечает как бы между делом, отводя взгляд, я инстинктивно напрягаюсь, — тут Гай звонил…       — Что, прости?..       — Он будет тут проездом… Может, сообразим на…       — Лучше заткнись!!! — рявкаю на всю кухню, Артем от смеха пополам складывается. Злопамятный он у меня.