Под черным крылом

       Буквы расплываются перед слипающимися глазами. Сон туманит зрение, спутывает мысли. Невозможно! Резко подняться с места, взъерошить и без того взлохмаченные волосы и, одернув шторы, распахнуть окно.        Ночная прохлада вплывает в комнату, практически полностью заполненную тьмой. Танцующий на фитиле свечи янтарный язычок пламени испуганно дрожит. Сон с усмешкой ослабляет хватку, но не на столько, чтобы о его присутствии можно было позабыть. Довольно потянуться, услышать хруст костей и наконец осознать, что голова давно ничего не соображает. А раз так…        Посмотреть на черное небо с пришитыми к нему крупными, яркими звездами, полной грудью вдохнуть пряного воздуха, на минутку прикрыть глаза и…        Жалобный не то вздох, не то всхлип ножом разрезает установившуюся в доме тишину. Кто? Старинные напольные часы давно пробили полночь. Стало быть, приходящие слуги давно разошлись, а проживающие в поместье постоянно наверняка смотрят десятый сон. Мгновенно напрячься, отвернуться от окна. Ненароком вспомнить об истории строительства особняка. Было ли здесь раньше кладбище? Мысленно отругать себя за глупый испуг и еще раз прислушаться. Различить шаги, тихие, осторожные, приближающиеся.        Пересечь комнату, рывком открыть дверь и, переступив порог, окунуться во мрак коридора. Оглянуться, чтобы заметить у высокого окна тонкую фигуру, залитую светом луны. Слишком хрупкую, слишком белую, чтобы быть настоящей. Призрак? В этом доме? Ерунда. Ведь правда? Медленно сосчитать до пяти и окликнуть. Увидеть, как фигура, застигнутая врасплох, крупно вздрагивает, оборачивается и оказывается… Всего лишь Иваном. В очередной раз от души пнуть внутреннего труса и приблизиться. — Ты… — схватить себя за язык, готовый разразиться потоком возмущения. Подметить странный блеск широко распахнутых глаз, бледность лица и кровь на губе. — Что случилось, Ваня?        Говорить как можно мягче, чтобы еще больше не напугать и без того перепуганного мальчишку. — Простите, господин… Мне приснился дурной сон, но я совершенно не помню, как оказался здесь.        Успокаивающе улыбнуться. Юноша должен понять, что не навлек на себя господского гнева. Понять и успокоиться. — Тебе не за что извиняться. Тем более, что я вовсе не злюсь. Хочешь, провожу до комнаты? — Было бы здорово…        Уловить робкую улыбку и благодарный взгляд. Кошмары… После того, что ему пришлось пережить, это вполне естественно. Должно быть, скоро пройдет. Рано или поздно все плохое, что случается в жизни, воспринимается с меньшей остротой. — Подожди немного, я поменяю свечи.        Идти по спящим коридорам уже вдвоем. Заметить, что Иван обнимает себя за плечи, и присмотреться внимательнее. Ну конечно! Конечно, он босиком! Что неудивительно, впрочем. Остановиться, свободной рукой опереться о стену, начать стаскивать ботинок. — Что вы делаете, господин?        Промолчать. Стянуть и второй ботинок, пододвинуть обувь к Ивану. — Обувайся. Врач говорил, что у тебя слабое здоровье. Поэтому не думаю, что такая прогулка пойдет тебе на пользу.        Заглянуть в лицо, принявшее весьма растерянное выражение. Такое частенько возникало у брата, когда тот был еще совсем маленьким. Понять, что мальчишка хочет возразить. Нахмуриться. — Это не обсуждается. Обувайся.        Смотреть, как юноша неловко всовывает ноги в ботинки, которые ему велики. Ничего, что прибавится шуму. Лишь бы не заболел. Случается, что люди умирают и от самой обычной простуды…        Начать спуск по лестнице на второй этаж. Успеть ухватить за руку, не позволяя упасть. Дать прийти в себя, услышать сбивчивые слова благодарности. На всякий случай не выпускать холодной ладони. — Мне приснился горящий дом… Чужаки уводили сестер, смеялись над ними, а я ничего… Совсем ничего не мог сделать. Просто стоял и… смотрел. Они звали, а я…        Слова падают с искусанных губ у самой комнаты. Но в срывающемся на шепот голосе столько боли и отчаяния, что невозможно сделать вид, будто не расслышал. Какой же ты к чертям господин, если позволишь себе просто уйти, когда твой подчиненный в таком состоянии?.. Осторожно коснуться чужого, мелко подрагивающего плеча. Мальчишка остервенело трет глаза. Плачет?        Открыть дверь. Обнять за плечи и мягко, но настойчиво ввести в комнату. Поставить подсвечник на стол. Усадить юношу на сбитую постель. Устроиться рядом. Услышать тот же не то вздох, не то всхлип, что и тогда, в коридоре. — Послушай меня, — говорить уверенно, проникновенно. — Сны всего лишь отражение наших переживаний. Ты наверняка очень много думаешь о том, что произошло с твоим домом и твоей семьей. Ты наверняка винишь себя за бездействие. Но ведь все уже случилось. Подобными мыслями ничего не изменить. От того, что ты будешь во всем себя винить, дом не восстановится из пепла и ничего не станет так, как раньше. Ничего не изменится. А тебе будет больно, очень больно. Я этого не хочу. Ты слышишь меня, Ваня? — Да, господин, — голос все еще дрожит. — Оплачь потерю, если это принесет облегчение. Но не кори себя.        Улыбнуться в ответ на не слишком уверенный кивок. Наклониться, чтобы распутать узел на шнуровке скинутого ботинка. Позволить юноше отвернуться лицом к стене и подтянуть колени к груди. Не услышать еще одного сдавленного всхлипа.        Странная ночь. Ночь, в которую ты, кажется, разделил чужое горе.