Расправь крылья свободы

      Просто невыносимая жара. Воздух дрожит, будто его тоже жарят на медленном огне, и мне кажется, ещё шаг и я растекусь по пыльной мостовой. Может, стоит всё‑таки дойти до воды? Холод хоть на пару минут остудит мысли и кожу.       Свесив ноги с деревянного настила и опустив ступни в прохладную воду, я наконец чувствую медленное, ленивое облегчение. Холод ползёт от пальцев ног выше, к коленям, смывая липкую дневную усталость. Я прикрываю глаза и на вдохе почти убеждаю себя, что вокруг — не вонючие трущобы, а старый сад у нашего дома, где фонтаны никогда не пересыхали.       Как же раздражает жить среди этих глупых, вечных нищих. Они копошатся, как муравьи в яме, — и даже довольны. И всё‑таки иногда за ними забавно наблюдать. Вон та парочка, что визжит и плескается почти у самого берега: парень, который, кажется, даже не умеет толком плавать, и девчонка, что брызгает ему в лицо, громко смеясь. Они так нелепо счастливы в своей грязной воде, что это даже пугает. Наверное, они и правда предназначены друг для друга — с головой, набитой соломой, и карманами, набитыми воздухом.       В голове мелькают слова бабушки: — И запомни, моя маленькая принцесса, когда ты повстречаешь свою истинную пару, это будет самый лучший день в твоей жизни. Ты почувствуешь, как сильно забьётся твоё сердце, и тогда ты поймёшь, что значит быть самой счастливой в мире, потому что твоя пара подарит тебе настоящую любовь!       Она всегда говорила это одинаково — с мягкой улыбкой и тем самым тоном, от которого хотелось верить даже в сказки про драконов. Эх, бабушка… где же эта истинная пара сейчас? Может, он уже где‑то бродит по этой вонючей Шиганшине и даже не подозревает, что должен вытащить меня из нищеты. Прижать к груди, укрыть от всего этого хаоса. Вернуть ту жизнь, когда мрамор был холодным под босыми ногами, а золото казалось таким же обычным, как хлеб. Полгода назад       Солнце уже давно взошло, и люди за стенами — Мария и Роза — приступили к ежедневным делам. Вот только знать, проживающая в пределах Шины, всё ещё нежилась в своих роскошных постелях. Верно, вся эта приближённая к Королю аристократия могла позволить себе вставать только к обеду, любезно накрытому многочисленными слугами. Все беды, которые приходится решать людям беднее, просто неизвестны богачам.       Именно такой была и семья Коинг.       Чета аристократов проживала в огромнейшем особняке, находящемся в самом центре столицы. Чтобы не привлекать излишнего внимания простых людей, снаружи дом выглядел почти так же, как и все остальные, но стоило заглянуть внутрь, как у любого захватило бы дух. Лучший мрамор украшал пол, стены были покрыты редчайшим ягодным тисом, который можно было достать только за крайней стеной Марией, а с высоких потолков свисали драгоценные люстры.       Всё то, о чём простые люди могли только мечтать, наследница рода Коинг, Риа, видела ежедневно и считала нормой. Она никогда ни в чём не нуждалась: желание едва успевало родиться, как его уже угадывали и исполняли. Девушка, как и полагалось, до обеда нежилась в постели, утопая в подушках и мягком белье, а затем переходила к привычным ритуалам: тёплая ванна с маслами, от которых кожа пахла цветами и фруктами, приведение в порядок ноготков, тщательное расчёсывание гребнем густых волос. Вода ласкала её, слуги молча стояли наготове. Мир был выстроен вокруг неё — аккуратно, правильно, безопасно       Риа была самой обычной, как и любая другая, — так, по крайней мере, ей хотелось думать. Но в ней была одна деталь, которая постоянно напоминала, что она не совсем «как все». Её глаза. Слишком яркие, слишком пёстрые, словно кто‑то смешал в одной радужке несколько красок и забыл остановиться. С детства Риа всматривалась в лица гостей и слуг, пыталась поймать знакомый отблеск, похожий на её собственный феномен. Но всё было тщетно. Казалось, что только у неё одной — этот странный изъян, как когда‑то позволила себе назвать его одна из служанок. За эти слова женщину тут же уволили, но слово уже вцепилось в девочку. Изъян. Эти чёртовы глаза, в которых сплетались синий, коричневый и даже зелёный, будто внутри жил чей‑то чужой, неугомонный взгляд.       Гардероб Рии тоже мало походил на то, что носили другие. Ей были доступны лучшие платья, сшитые на заказ искусными портными столицы. Ткани струились, как вода, кружево цеплялось за воздух, как паутина. Баснословные суммы уходили на украшения, которые девушка, кажется, любила чуть ли не больше собственной свободы. Кольца, браслеты, серёжки, цепочки — каждый камень имел свою историю, а каждая история вплеталась в её жизнь незаметно и крепко.       Нежные и ухоженные ручки Рии никогда не знали труда. Всё за неё выполняли слуги, вечно снующие рядом и готовые выполнить любой приказ за считанные минуты. Риа никогда не была глупой или ленивой, но не положено было такой особе работать и делать что-либо самостоятельно.       Сейчас Риа так же вальяжно спустилась по широкой лестнице в просторную столовую, где её уже ждал завтрак. Стол ломился от яств, но ей всё это казалось скорее декорацией, чем едой. Девушка медленно проводила взглядом по блюдам, как по строкам давно выученной книги, и выбирала лишь то, что вызывало хоть какой‑то отклик. Один сочный плод, тонкий ломтик сыра, немного сладкой выпечки.       Распорядок её дней был не особенно разнообразен. Строго отобранные книги, которые прошли цензуру короля и его советников, давно перестали приносить удовольствие. Одни и те же сюжеты, правильные мысли, удобные концовки. Верховая езда утомляла: лошади казались слишком свободными по сравнению с ней. Танцы… танцы не нравились Рие с детства. Слишком много чужих рук, слишком мало воздуха.       Одно только дело могла Риа делать часами — петь. Любовь к музыке родилась у неё почти незаметно: ещё маленькой девочкой она стояла у стены на балах и приёмах, слушая оркестр, пока взрослые кружились в бесконечных танцах. Сначала это были тихие напевы украдкой, когда она повторяла услышанную мелодию, чтобы не забыть. Потом — долгие часы в комнате, где вместо игрушек у неё были только ноты и собственный голос. Она искала новые произведения, упросила родителей выделить ей учителей. Годы тренировок подарили ей голос, от которого у гостей на приёмах по коже бежали мурашки. Риа стала маленькой звездой в мире, где звёзды зажигают только по разрешению короля.

***

      Семья Коинг прибыла туда, как всегда, чуть позже остальных — ровно настолько, чтобы подчеркнуть своё положение, но не оскорбить хозяев. Джонатан и Сара Коинг в высших кругах считались одной из самых красивых пар. Они всегда появлялись рядом, одетые так, будто продолжали друг друга: цвет его жилета перекликался с оттенком её платья, узор на её перчатках повторял рисунок на его галстуке. Глядя на них, никто не удивлялся, откуда у дочери такая внешность.       Риа, как только вошла в зал, почувствовала на себе десятки взглядов — тяжёлых, оценивающих, восхищённых. Её платье, расшитое камнями, мягко шуршало по полу, золотые украшения едва слышно звенели при каждом движении. Туфельки на каблуках делали её выше и, казалось, ещё недосягаемее. Она шла, как по сцене, и понимала: сегодня она снова будет главным украшением вечера.       Ей нравились балы. Нравилось это почти удушающее чувство богатства и красоты. Живая музыка струилась по залу, слуги с безупречными улыбками носили подносы с закусками и напитками, пары кружились в танце, статные юноши острословили, напудренные девушки смеялись чуть громче, чем того требовала шутка. Но больше всего Рии нравилось другое: это было её пространство. Её вечер. Её голос. Сегодня снова будут смотреть на неё и слушать её.       В сопровождении родителей Риа осторожно поднялась по ступенькам на открытый балкон, служивший сценой. Зал внизу будто отодвинулся. С яруса верхних окон падал свет, от которого её глаза вспыхнули ещё ярче. Она встала в центре, привычным движением выпрямила спину, вдохнула. На секунду встретилась взглядом с родителями — в их глазах было всё: гордость, надежда, тихое счастье. Она кивнула и запела.       Её голос мягко накрыл зал. Сначала — как шёлк, скользящий по коже, потом — как сильная волна, захлестнувшая всех разом. Музыканты играли, и казалось, что весь мир сузился до этой мелодии и этих стен. Гости замолкли, кто‑то едва заметно улыбался, кто‑то зажмуривал глаза от удовольствия. Риа пела, и в этот момент у неё было ощущение, будто она наконец‑то делает что‑то по‑настоящему сама, без подсказок и без приказов.       Казалось, ничто не могло испортить этот идеальный вечер.       Но на самой высокой ноте что‑то изменилось. Сначала Риа почувствовала лёгкую вибрацию под ногами, словно мрамор вздохнул. Потом — чужой, тяжёлый звук, не похожий ни на аккорд, ни на аплодисменты. Лязг металла. Глухой удар. Ещё один. Огромные двери распахнулись так резко, что одна из створок ударилась о стену, заставив дрогнуть хрустальные подвески люстр. В зал буквально вломился отряд Военной полиции. Люди в форме шли ровным шагом, не сбавляя темпа, отбрасывая гостей в стороны. Чей‑то бокал с вином разбился о пол, расплескав алое пятно — слишком яркое, слишком похожее на кровь.       Разгневанные, ошеломлённые аристократы расступались, но медленно, как во сне. Улыбки слетали с лиц одна за другой, словно их смыли ледяной водой. Добродушные, приветливые выражения сменялись презрением, настороженностью, страхом: никто не хотел оказаться тем, к кому пришли.       Солдаты шли прямо, не оглядываясь. Их цель была очевидна давно, просто никто не хотел в это верить. Они остановились у подножия лестницы, ведущей на балкон, а затем, не церемонясь, поднялись наверх. Один из них грубо схватил господина Джонатана Коинга за руку, выворачивая, будто у него не было ни титула, ни имени. Другие так же холодно подступили к Саре и Рие.       Массивные мужчины буквально выволокли семейство из зала. Платье Рии зацепилось за край ступеньки, послышался тихий треск ткани — совершенно неуместный звук на фоне громких возмущений. Кто‑то из бывших друзей семьи отвернулся, делая вид, что не видит происходящего. Кто‑то, наоборот, жадно следил глазами, как за театральной сценой. В толпе посыпались шёпоты, хмыканья, злые усмешки — всё то, что раньше пряталось за учтивыми поклонами.       Их быстро, почти бесчеловечно, затолкали в небольшую повозку. Внутри пахло сыростью, гнилой соломой и чем‑то тяжёлым, сладковатым, от чего подступала тошнота. Маленькое окно с решёткой пропускало узкую полоску света, которая резала глаза. На деревянных, жёстких, ужасно неудобных скамьях сидеть было больно, но это была уже другая боль — та, к которой Риа ещё не успела привыкнуть.       Она была в таком шоке, что не могла вымолвить ни слова. Губы словно перестали ей принадлежать. Прижавшись к матери, она пыталась поймать хоть какую‑то опору — запах духов, тепло рук, дрожь в пальцах. В голове вспыхивала одна и та же мысль: «Это шутка. Глупый розыгрыш одного из отцовских приятелей. Сейчас двери распахнутся, все засмеются, попросят не сердиться». Но повозка тронулась, и глупая надежда заскрипела под колёсами.       После короткого свиста плётки повозка медленно покатилась в неизвестность. Никто не решался нарушить повисшую тишину. Только иногда слышались едва сдерживаемые всхлипы Сары Коинг; она искоса смотрела на мужа, будто пытаясь прочесть в его лице хоть какие‑то ответы. Он сидел слишком ровно, слишком тихо, и только побелевшие пальцы, сжимающие край скамьи, выдавали его состояние.       Лошади, наконец, остановились. Дверь повозки распахнулась, впуская серый свет. Другие стражники, чуть более сдержанные, помогли дамам выбраться наружу, но их руки были такими же крепкими и настойчивыми. Семью провели по холодным коридорам вниз, туда, где воздух становился тяжёлым и влажным. Стены сливались в одну чёрную массу, шаги гулко отдавались под ногами.       Вскоре Риа оказалась в небольшой, мрачной камере. В углу стояла узкая лежанка, накрытая грязной тряпкой, по которой, казалось, уже проходили десятки таких же чужих жизней. Стены облипала плесень, в трещинах проступал мох. Сырой, удушающий запах бил в нос, лип к горлу, поселялся в волосах и одежде. Где‑то в темноте скреблись крысы.       Риа медленно подошла к своей новой «кровати», будто ступала по льду. Присела на край, аккуратно, как садилась бы на дорогую софу в гостиной, и только тогда позволила себе заплакать. Слёзы катились по раскрасневшимся от волнения щекам, оставляя мокрые дорожки, которые она торопливо стирала ладонями, будто боялась, что кто‑то увидит её слабость. Она не заметила, как провалилась в чёрную, рваную дрему. Не знала, сколько ещё плакала, сколько раз в тумане сознания всплывали глаза матери — влажные, блестящие, с тем самым выражением, которое раньше появлялось только на балах, когда дочь успешно пела очередную арию.       Разбудил её шёпот. Такой знакомый, тихий, как когда‑то в детстве, когда она просыпалась от грозы. Риа резко распахнула опухшие глаза. Над ней склонилась мать. Лицо Сары казалось усталым и неожиданно хрупким, но в её взгляде всё ещё теплилось то же тепло, что и всегда.       Женщина пригладила несколько выбившихся русых кудрей дочери. Затем осторожно вложила в её ладонь небольшой золотой кулончик на цепочке — тот самый, что в их семье передавался из поколения в поколение. Металл был немного тёплым, как будто его только что держали у сердца.       — Дорогая моя девочка, — голос матери дрогнул, но она заставила себя говорить ровно. — Запомни: ты сильная. Ты справишься с любыми трудностями. Знай, мы с папой очень тебя любим. И… прости нас, малышка.       Эти слова повисли в сыром воздухе, как приговор и благословение одновременно. Риа хотела что‑то ответить, схватить мать за руки, удержать её здесь, в этой мерзкой камере, лишь бы не отпускать в неизвестность. Но губы снова отказались ей служить. Она только сильнее сжала кулон, так, что тонкий металл больно впился в кожу.       Это был последний день, когда двадцатилетняя девушка видела свою мать. С отцом ей больше не суждено было встретиться.

***

      Ещё один мучительный день тянулся в этой чёртовой камере, как растянутая струна, готовая вот‑вот лопнуть. Потолок давил. Сырость проникала в кости, и от холода сводило пальцы. Время перестало быть понятным: его можно было измерять только сменой тусклых отсветов у двери и тем, как часто приносили жуткую, безвкусную еду, которую Риа даже собаке бы не дала.       К вечеру дверь скрипнула. На пороге появился мужчина. В нём, с некоторым трудом, угадывался главный пастор Ник — тот самый, чьи проповеди когда‑то казались Рие бесконечно скучными. Тогда она считала минуты до конца службы, теперь — считала удары собственного сердца.       Пастор открыл рот, и первое, что он произнёс, было:       — Родителей ты больше не увидишь. Два часа назад их казнили. Повесили.       Слова упали в камеру, как камни. Сначала Риа даже не поняла смысл. Звук дошёл, смысл — нет. В ушах поднялся глухой шум, будто кто‑то медленно заливал её головой в воду. Пространство расплылось. Губы пастора продолжали шевелиться, но язык перестал помнить человеческую речь. Она слышала только гул и собственное дыхание — короткое, рваное, чужое.       Дверь хлопнула. Кажется, он ушёл. Что‑то говорил ещё, объяснял, оправдывался, но эти слова навсегда растворились в сыром воздухе. Одна мысль, как ржавый гвоздь, вбилась в сознание: «Их нет».       Мир рухнул.       Когда истерика отступила — Риа не знала, сколько она длилась: час, день, вечность, — в голове осталась только тяжёлая тупая пустота. Она подняла взгляд туда, где через узкое отверстие в потолке был виден кусочек неба. Ночь уже вступила в свои права; в тёмной глубине равнодушно мерцали звёзды. Когда‑то они приводили её в восторг, она придумывала им имена, связывала между собой в воображаемые узоры. Сейчас звёзды казались чужими глазами, смотрящими на её боль с холодным любопытством.       Мысли метались, как птицы, запертые в доме. Что будет дальше? Почему она жива, а они — нет? За что? Ответы, возможно, звучали в речи пастора, но в тот момент её разум был слишком занят тем, чтобы просто не развалиться на части.       Постепенно небо начало светлеть, отбирая у неё последнюю ночную отдушину. С первым тусклым светом в камере снова появилась еда — какая‑то странная, вязкая кашица. Риа с отвращением отодвинула миску: раньше она придирчиво выбирала лучшие блюда, теперь даже это подобие пищи казалось унижением.       Стражник, принесший еду, лишь хмыкнул и ушёл. Дверь снова закрылась, но ненадолго. Спустя несколько мучительных мгновений она отворилась вновь, и на пороге, словно сам призрак, появился всё тот же пастор.       Седоватый мужчина оглядел миску, затем перевёл взгляд на девушку и жестом позвал её за собой. Риа встала, ощущая, как подкашиваются ноги. Шла по едва знакомому коридору, цепляясь пальцами за холодный металл кулона в кулаке. Серые стены, влажный камень под босыми ступнями, запах сырости — всё это казалось частью кошмара, из которого нет выхода.       И всё же выход нашёлся.       Они вышли на улицу, и яркий свет ударил ей в глаза так резко, что она зажмурилась. Солнце обжигало кожу, но после подземного холода это жжение было почти приятным. Воздух был тоже другим — тяжёлым, но живым. Словно мир наверху и мир внизу никогда не должны были пересекаться. Ник остановился, развернулся к ней и, глядя прямо в глаза, произнёс:       — Не в наших правилах убивать ни в чём не повинное дитя. Но ты и сама знаешь, что не так чиста, как хочешь казаться. Твои глаза — взор дьявола. И всё‑таки ты жива. У тебя есть один шанс.       Он сделал паузу, позволяя словам проникнуть глубже.       — Покинь Шину, Риа Коинг. Никогда, слышишь, никогда не возвращайся. Иначе тебя ждёт та же петля, что и твоих родителей. А предлог… — уголки его губ дрогнули в ядовитой ухмылке, — предлог найдётся всегда. Беги, маленькая бывшая аристократка. Беги и не оглядывайся.       Её имя, произнесённое вслух, прозвучало как чья‑то чужая участь. Риа сжала кулон так, что ногти впились в ладонь, и сделала первый шаг в мир, где у неё больше не было ни дома, ни имени, ни права вернуться. Настоящее       — Какая же жарень… да сколько это может продолжаться?!       Кажется, я сказала это вслух. Слишком громко. Пара людей обернулась, смерила меня непонимающими взглядами — кто‑то с раздражением, кто‑то просто с любопытством, как на сумасшедшую, которая жалуется на солнце, когда всем давно уже всё равно. Я фыркнула и отвернулась, чувствуя, как по спине стекает тонкая струйка пота.       Лучше бы вернуться домой. «Дом»…       Моя нынешняя берлога даже с натяжкой плохо подходила под это слово. Небольшая перекошенная халупка на окраине: крыша течёт при первом же приличном дожде, стены пропитаны запахом сырости и дыма, в углах — вечная грязь, в которой, кажется, уже прописалась целая цивилизация тараканов. Кровать — жалкая пародия на постель: жёсткая, узкая, со старым матрасом, пружины которого норовят вонзиться прямо в спину. О ванне и говорить нечего. Если очень постараться, можно набрать в старый таз тёплой воды, но это не то тепло, в котором тебя ласково укрывали когда‑то слуги.       Как вообще можно так жить?       Я здесь уже почти месяц, но окрестности Шиганшины всё ещё кажутся мне грязным сном, от которого невозможно проснуться. Узкие, кривые улочки, дома, будто сложенные из обломков чужих жизней, заборы, по которым лезет облупившаяся краска. Всё это больше напоминает свинарник, чем место, где пытаются существовать люди.       За всё время я не встретила ни одного человека, который умел бы хотя бы читать. О письме или счёте я уже даже не мечтаю. Здесь у людей другие заботы: выжить до следующего утра, накормить детей, залатать очередную дыру в крыше. Иногда мне кажется, что я одна во всей Шиганшине помню, как пахнет новая книга или как звучит голос учителя, читающего вслух.       И всё же в этой груде грязи есть одна маленькая радость: здесь нет высоких домов. Чтобы увидеть звёзды, не нужно взбираться по лестницам на балконы или прятаться в саду. Достаточно просто выйти за городок, поднять голову — и небо разворачивается над тобой, огромное, бесстыдно прекрасное. Это единственное, что хоть немного напоминает о прошлой жизни и одновременно безжалостно подчёркивает, как далеко я от неё ушла.       Питаюсь… чем придётся. Овощи, фрукты, куски чёрствого хлеба, какая‑то странная похлёбка, в которой сложно разобрать, что именно плавает. Конечно, можно есть, чтобы не умереть. Но иногда я смотрю на грубую деревянную миску и вспоминаю тонкий фарфор, серебряные ложки, сладкий запах свежей выпечки. В горле встаёт ком. Захотелось бы чего‑то изысканного — хотя бы раз. Просто чтобы убедиться, что я всё это не выдумала.       До боли не хватает родителей. Мамы, которая умела одним движением руки снять с меня весь страх и весь стыд. Её ладони — тёплые, уверенные — когда‑то гладили мои мягкие кудри, заплетали их в причёски, достойные балов. Теперь в моих волосах чаще застревает пыль или солома, чем чьи‑то заботливые пальцы.       Моя семья снится мне почти каждую ночь. Сны не приносят утешения — скорее, выдирают оставшиеся силы. Я просыпаюсь в слезах, с бешено колотящимся сердцем и разорванным голосом, иногда от собственных криков, иногда от того, что меня трясёт за плечо домовладелец, мистер Кент. Он ругается, что я пугаю жильцов, потом смягчается, словно вспоминает, кто я такая, и уходит, бурча себе под нос.       Спасибо хотя бы ему. Этот старик оказался единственным человеком, который не выгнал меня сразу, как услышал мою историю. И то, в этом мало моей заслуги.       Я помню, как впервые назвала ему своё имя. «Риа Коинг». Слова, которые раньше открывали двери, теперь прозвучали почти как обвинение. Кент долго смотрел на меня, глаза его расширились так, будто он увидел призрак. Он не мог поверить, что встретил меня здесь, в пределах Марии, среди этих разваливающихся домишек.       Позже, немного оправившись от шока, он рассказал мне, что когда‑то мой отец спас ему жизнь. Буквально вытащил из петли смертного приговора. И теперь этот добродушный дед, чьи руки давно привыкли к тяжёлому труду, счёл своим долгом приютить меня — в память о том долге.Так бывшая наследница роскошного дома оказалась в убогой комнатушке с протекающей крышей и благодарностью, которую не знает, как отдать.       Почти дойдя до дома, я услышала грохот.       Это слово слишком слабое для того звука. Казалось, будто сам замок короля взлетел в небо и, разверзнувшись, рухнул обратно, раздавив всё под собой. Земля дрогнула у меня под ногами, по стенам ближайших домов побежали трещины, из окон повалили встревоженные лица.       Я сорвалась с места и, обогнув пару домишек, выскочила к главной дороге. На секунду мне показалось, что я всё ещё сплю. Что это один из тех кошмаров, от которых обычно будит Кент.       Огромные деревянные ворота, те самые, что ещё утром неторопливо распахивались, впуская внутрь отряд — кажется, разведчиков, — теперь были изуродованы. В их массивной толще зияла чудовищная дыра, словно кто‑то снаружи просто оторвал кусок стены и выбросил его, как ненужную игрушку.       Я ещё не успела до конца осознать, что смотрю, когда увидела его.       Первого титана в своей жизни.       До этого я только слышала страшные истории, шёпотные россказни, которые взрослые считали слишком грубыми для детских ушей. Видела грубые рисунки в книгах учителя, где эти твари были всего лишь кривыми линиями на бумаге. Но ни один из этих рисунков не мог подготовить к тому, что я увидела.       Он протискивался через пролом, как чудовище, рождённое самой стеной. Это существо мерзко растянуло рот, демонстрируя зубы, и если это была улыбка, то только той, от которой хочется отвести взгляд. Скорее звериный оскал, чем человеческое выражение. Из его рта капали вязкие слюни, оставляя светлые следы на голой коже. Длинные, жирные патлы липли к его лицу, закрывали часть глаз. Тело — обнажённое, бесстыдное, лишённое каких‑либо признаков пола, как у ужасной куклы, сделанной без понимания, что такое человек.       Когда он выпрямился, стены рядом с ним казались игрушечными. Я пыталась на глаз прикинуть его рост — десять метров? Больше? Какая, в сущности, разница, если одно его движение могло раздавить десяток людей?       Я стояла как вкопанная. Ноги отказались подчиняться. Воздух стал густым, липким, как патока, и каждый вдох давался с боем. В груди медленно зарождалось вязкое, липкое чувство страха — того самого, о котором я когда‑то читала в книгах, но никогда по‑настоящему не испытывала. Народ вокруг меня вдруг ожил, кто‑то закричал так, что голос сорвался, и этот крик, будто взмах плётки, пронзил оцепенение.       Первый толчок в плечо я даже не поняла — просто кто‑то ударил меня, пытаясь пробиться мимо. Затем второй, сильнее, ещё. Люди бежали, толкались, рвали друг друга, стремясь только в одну сторону — подальше от пролома, от титана. А ещё через мгновение второй гигант уже протискивался в брешь, а первый, кажется, успел схватить кого‑то с кромки толпы.       Тогда я по‑настоящему поняла, что происходит.       Поддавшись всеобщей панике, я сорвалась с места и побежала в глубь Шиганшины, даже не представляя, куда именно. Город, который ещё утром был просто грязным, но привычным фоном, теперь превратился в ловушку, лабиринт из улиц, в котором на каждом повороте мог ждать конец.       Не знаю, сколько я бежала. Время сжалось до череды ударов сердца и шагов, до обрывков криков и хруста, который я старалась не идентифицировать. Титаны заполняли узкие улочки с немыслимой скоростью, их огромные силуэты мелькали между домами, как кошмары, вылезшие из детских сказок, чтобы доказать, что никакой король не в силах их остановить.       Я видела, как они хватали людей — молодых, старых, детей, — и это зрелище выжигало всё внутри. Как минимум семь раз на моих глазах кого‑то поднимали, как куклу, и подносили ко рту. Я пыталась не смотреть, отворачиваться, зажмуриваться, но каждый раз взгляд всё равно цеплялся за чьи‑то глаза. Наполненные ужасом, безмолвным вопросом: «Почему я? Почему не ты?»       Этот немой приговор жёг сильнее, чем крики.       Я неслась из последних сил. Лёгкие горели, горло сжимало, ноги казались свинцовыми. Когда впереди, между домами, показался силуэт небольшой церквушки, в голове мелькнула отчаянная мысль: спрятаться. Хоть ненадолго. Хоть перевести дыхание.       Добежала до дальней стены, юркнула за неё и, прижавшись к холодному камню, жадно хватала воздух, как будто меня только что вытащили из воды. Сердце стучало так громко, что я почти не слышала шума снаружи. На мгновение мне показалось, что, может быть, у меня есть ещё минута. Всего одна. Переждать. Собраться.       Мои надежды разбились так же быстро, как стеклянная ёлочная игрушка.       Сначала был глухой, оглушительный грохот. Здание вздрогнуло, пыль посыпалась сверху, где‑то треснула балка. Я сжалась в комок, инстинктивно закрывая голову руками, и краем глаза увидела, как справа от меня падает небольшой титан. Его тело рухнуло на землю с таким звуком, будто обрушился целый дом. По воздуху пронеслись странные звуки — шипение, свист, металлический лязг. На долю секунды мне показалось, что я увидела человека, парящего в воздухе, прикованного к чему‑то невидимому над нами.       Но времени всматриваться не было.       Слева от стены показалась голова. Маленькая — по сравнению с теми чудовищами у ворот — но всё равно огромная для человеческого восприятия. Титан, наверное, метров пяти. Его рот был растянут в жуткой ухмылке, глаза — пустые, безумные. Кожа на лице натянута, как плохо подогнанная маска.       Я не успела даже вскрикнуть.       Рука чудовища метнулась вперёд, и огромные пальцы, покрытые засохшей и свежей кровью, сомкнулись вокруг моего тела. Кожа под его хваткой загорелась от боли, будто меня сдавили железными кольцами. В какой‑то момент показалось, что каждая косточка в теле хрустнула, надломилась всё сразу, как старые ветки. Все те драгоценные вдохи, что я успела сделать, вылетели из лёгких одним коротким всхлипом.       Мир сузился до мерзкого жара его ладони и давящего кольца вокруг груди.       Когда титан поднёс меня к рту, вонь ударила в лицо так сильно, что меня чуть не вырвало. Смесь гнили, крови, горячего дыхания — всё это накрыло, как волна. Зубы сверкали, между ними застревали клочья плоти. На секунду я увидела себя со стороны: маленькая фигурка в руке чудовища, которая исчезнет в этом оскале так же быстро, как исчезли те семеро до меня.       Где‑то в глубине головы что‑то сломалось.       — Нееет!       Крик прорвался так, словно разрывал мне горло изнутри. Слово получилось не столько голосом, сколько хриплым, диким звуком — смесью ужаса, злости и отчаянного нежелания исчезнуть. Мне на мгновение показалось, что этот вопль услышала вся Шиганшина, каждый, кто ещё оставался жив.       И — чудо или безумие — он замер.       Гигантская голова замерла. Рот медленно закрылся, зубы спрятались, взгляд титана словно сфокусировался. Он уставился прямо в мои глаза. В мои чёртовы пёстрые глаза. Я сама застыла, забыв дышать, пыталась понять, что именно он видит.       Мир вокруг будто на секунду потерял звук. Ни криков, ни грохота. Только гудение крови в ушах.       Потом его пальцы дрогнули. Хватка стала слабеть. Титан, державший меня, начал медленно заваливаться назад, как поваленное дерево. Я не сразу поняла, что происходит. Только почувствовала, как меня тянет вниз вместе с ним.       Мы рухнули на землю. Я, всё ещё зажатая в его разжимавшейся руке, сильно ударилась головой обо что‑то твёрдое. В глазах вспыхнула белая вспышка, мир поплыл. Вкус крови заполнил рот.       Единственное, что я успела увидеть, прежде чем темнота захлопнулась, как крышка сундука, была фигура женщины. Зелёный плащ развевался за её спиной, странные устройства блестели в руках, а на носу нелепо сидели очки. На секунду мне показалось, что она улыбается.