Скованная Вдова

— Сможете вплавить в серебро? — свой голос, ставший черствым, как суховей, и ледяным, как замерзший металл клинка, Коори едва узнает. Он курит прямо в студии, бесстыдно выпуская коньячный дым в воздух, хотя раньше посчитал бы подобное моветоном — от других и особенно от себя. Сейчас же стало плевать как на этикет, так и на мнение окружающих, а собственные принципы давно уже попраны им самим же. Надпись «Hope» на гильзе истлевает, превращаясь в пепел, обжигающий и пачкающий пальцы до грязно-черного цвета смолы — каждый чертов день по несколько раз. Коори до сих пор видит иронию в том, что изо дня в день в его руках тлеет надежда, оседая на легких ядовитым смогом, заставляя заходиться все более тяжелым грудным кашлем, медленно убивая. Однако он курит именно эту марку уже много лет, а остальные не подходят — ни по вкусу, ни по крепости, ни по ощущениям. Коори привык цепляться: за людей, привычки, вещи, места, работу. И чересчур тяжело отпускает. Сможет ли он когда-нибудь отпустить надежду? Ювелир — старик под восемьдесят, но искусный профессионал своего дела с сорокалетним стажем работы — тихо ахает, когда Коори невозмутимо ставит прямо на его прилавок урну с прахом. Одна треть была отделена, остальное покоится в другой урне в его квартире, ожидая своего предназначения. Горькие слова Хаиру о том, что ее волю при жизни не исполнил никто, включая Коори, до сих отзываются в его голове амальгамой вины и самооправдания. Разочарование в себе и во всех остальных — всех тех, кому при жизни было на нее плевать, всех тех, кто даже не удосужился запомнить, на каком именно кладбище находится ее кенотаф — погружает тело в состояние тупого оцепенения каждую ночь, когда в голове нет мыслей и их слишком много одновременно. Как жаль, что он был таким же эгоистом, чересчур глубоко погруженным в свои страдания и желания, чтобы вдуматься и понять все то, что происходит вокруг. И Хаиру дала ему осознать это в своей индивидуальной манере: радикально, жестоко, наотмашь хлестко. Печатка. Виниловая пластинка. И рассеивание над цветочным полем — весной, когда проклевываются первые ростки как символ конца зимы, которая длилась слишком долго. — Это..? — голос старика слегка дрожит, и Коори цинично усмехается, мысленно резюмируя, что он суеверный, как и большинство пожилых людей. Но он не может его винить: есть люди, обозревающие материальный мир таким, какой он есть, но при этом верящие во все попало. А есть такие, как Коори: столкнувшиеся с чем-то необъяснимым и сверхъестественным, но все равно гнущие свою атеистическую линию. — Да. Никто не заставит его поверить в Бога: ни Фурута, пытающийся манипулированием приобщить к собственной вере, ни призрак Хаиру, взывающий к совести, ни война гулей и людей, ни одна из иных мистических штук, наполняющих этот абсурдный мир. Отныне и навсегда Коори готов верить лишь в себя и в то, что считает достойным веры. Теперь он твердо стоит на ногах и не будет больше ничего, что могло бы выбить почву у него из-под ног. Он не желает больше быть безвольной послушной болванкой, бездумно исполняющей чужие приказы, а затем бессмысленно рапортующей о них в отчетах и протоколах. Служить чужим искаженным идеалам, оказавшимся фальшивками, и людям, которые таковыми никогда не являлись, возомнившими себя Богами собственного императивного пантеона. Он не раб всего этого фарса. Пора поднять голову. Отныне он будет делать лишь то, что лично считает важным и осмысленным. — Я могу узнать подтекст? — деликатно, насколько возможно, любопытствует старик, осторожно пододвигая к себе урну. Открывает крышку и заглядывает вовнутрь так, словно оттуда на него выпрыгнет тайпан. Коори снова издает грубый смешок, выпуская очередной завиток дыма. — Нет. — С таким ко мне еще не обращались... — растерянно молвит ювелир, удивляясь то ли самой просьбе Коори, то ли его совершенной флегматичности. Именно сейчас, будучи в людях, наконец, ступив в общество как анахорет, на десятилетия затворившийся в своей келье и решивший выйти из нее на свет, Коори понимает, какое месиво представлял его рассудок с момента смерти Хаиру и до рокового сожжения ее же тела. Это был не просто аффект, а целое помешательство, и Коори, должно быть, сошел бы с ума, если бы Хаиру не освободила его от этих оков. За страстным безумным желанием сохранить ее подле себя — призраком или же восставшим мертвецом — он совершенно позабыл о самом себе. О том, что жизненная сила должна черпаться изнутри, а не из других людей. О том, что трагедия сопутствует любому человеку, но она не должна быть концом. Замены Хаиру ему не сыскать и во веки веков, и он не намерен этого делать. Но отпустить придется так или иначе — и он уже отцепляет палец за пальцем на пути к этому. Он больше не оглядывается и не вглядывается в дно океана, потому что знает, что Хаиру давно утонула. И активнее гребет к поверхности, на которой видит первые блики взошедшего солнца, травя в себе кровавые лианы скорби и вины, сучащиеся под сердцем. — Значит, я буду первым, — Коори тушит сигарету об услужливо предложенную ювелиром пепельницу, и в его тоне сквозит столь привычный для прежнего себя прагматизм. — Вы сейчас задумались об этике или о законности? Не думайте. Юридическую сторону вопроса я уже взял на себя, все легально. Вы ведь в курсе, что в японских крематориях из праха умерших каждый год извлекают драгоценные металлы на неплохую сумму, после чего делают из них ювелирные украшения и продают их? Золотые и серебряные коронки и пломбы, протезы и так далее? Если данная практика легализирована государством, то чем же мое пожелание хуже? Я ваш клиент, и я заплачу. Не думайте — делайте. Старик открывает и закрывает рот, как рыба, выброшенная штормом на берег, и Коори даже становится его в каком-то смысле жаль. Ведь не все, как он, привыкли пачкать руки смертью — физически или метафорически. Чтобы рассеять последние недомолвки, он отчеканивает свои слова так, чтобы точно было понятно, насколько твердо и серьезно он настроен: — Можете использовать половину для серебра, половину для камня. Аметист подойдет, внутренний покой и ясность сознания — это то, что мне сейчас чертовски необходимо, пусть я и не верю в символизм или эзотерику. Я ранее отправлял вам свои пожелания на электронную почту вплоть до эскиза. Мне не жаль никаких средств на это, поэтому я хочу получить качественную филигранную работу. Крепкую и добротную, чтобы не гнулось, не эрозировало. Сроки тоже не важны, но не растягивайте, пожалуйста. Сделайте мой заказ приоритетным, я доплачу. Старик обескураженно выдыхает, слегка дрожащей рукой закрывая урну крышкой. Он нервным движением протирает запотевшие бинокулярные очки краем своего рабочего фартука и внимательно щурится на Коори, будто бы тот лишь малец, до конца не осознающий того, что пальцы в розетке чреваты ударом током. — Вы уверены? Я плохо разбираюсь в символизме, но вы запросили обручальное кольцо из праха умершего человека, кем бы она ни была, — последующие слова ювелир произносит гробовым арканным тоном, и Коори вновь усмехается, потому что тот, запечатанный в эту мастерскую пятнадцать на двадцать пять квадратных метров, как в гроб, не видел и доли того, чему стал свидетелем он сам. — Смерть всегда будет где-то поблизости, идти за вами по пятам. Коори позволяет себе маниакальный оскал, секирой разрубивший его рот, скорее из шутки, чем из подлинных эмоций. Но он видит, как при этом невольно отшатывается человек напротив, и это поневоле доставляет удовольствие: — Этого я и хочу. Мне не хватило. Вот, что подпитывает Фуруту, когда он разыгрывает свою буффонаду? Эмоции окружающих. Подтверждение собственного существования. Потому что отвращение и ненависть — тоже эмоции. Фурута никогда не имел благородных целей и знал, что за все совершенное его будут ненавидеть. Но в его философии это лучше, чем умереть в забвении. Оставить свой оттиск на земле, эстамп на страницах истории, пусть даже вместо чернил будет кровь, а смерть, хаос и страдания станут оглавлением и содержанием? Лишь влезши в шкуру врага, можно понять его мотивы, верно? Если это неизбежно, то Коори придётся надеть на себя эту порфиру смерти. — Это будет кольцо... вдовца, — акцентное постукивание пальцами по фарфору урны выводит Коори из прострации, и он смаргивает свои мысли, отвечая так, будто произнесённую догму знал с момента смерти Хаиру: — Все верно. Потому что я и есть вдовец. Ювелир сокрушенно качает головой, смеряя Коори жалостливо-участливым взглядом, и, наконец, неохотно кивает, пододвигая к себе урну с прахом: — Я уложусь в месяц. Выйдя из ювелирной мастерской, Коори выбрасывает почти полную пачку «Hope» в ближайшую урну. Ведь «только человек, у которого на глазах истлела последняя надежда, способен восстать и идти дальше», да, Хаиру? Когда-то лелеемая им надежда отныне — не более, чем мусор.

***

— Мои фигуры черные, — выверенные уверенные пасы руками, расставляющими фигуры по шахматной доске. Он больше не позволит этим чертовым рукам дрожать. — Это гули. Твои — белые. Следователи. «Кичимура Вашу» сделал из кабинета директора CCG помпезное безвкусное посмешище: дородный письменный темно-коричневый стол из снейквуда, за которым они сейчас и сидят, огромное красное бархатное кресло с позолоченными подлокотниками, расписанными витиеватыми узорами, на котором вальяжно растянулся сам Фурута, массивный кожаный черный диван с раскиданными по нему подушками, напротив него гигантский плазменный телевизор, висящий на стене, а прямо посередине кабинета еще и бильярдный стол — и всё это в окантовке вычурных бордовых обоев с золотистыми коронами и широких окон, зашторенными тяжёлыми янтарными портьерами, в которых можно увидеть панораму всего Токио. Фуруте еще и кабинет расширили, сделав его в половину последнего этажа Управления, и Коори сглатывает яд, норовящий сорваться с языка, потому что теперь понимает, куда ушли последние финансы организации и почему в этом месяце им задерживают зарплаты. И он даже не сомневается, что Фурута попытается урвать как можно больше со своего личного пира во время чумы перед собственным аутодафе. Расставив фигуры по шахматной доске, Коори вперяет мрачный, подернутый отвращением взгляд в портрет в золотой оправе почти во всю стену над директорским столом — не самого Фуруты. Длинные седые волосы и борода, старческое лицо, застывшее в анабиозе спокойствия, точно пребывая не во смерти, а лишь во сне, росчерки крови на бледной морщинистой коже — и три куинке-меча, торчащие из лба и висков. Памятный портрет в самом отвратительном своем смысле, постмортем, вот только без попыток сделать из мертвого живого. Фурута специально посадил его прямо напротив — чтобы смотрел, смотрел в закрытые глаза и подпитывался ненавистью, презрением и всеми темными эмоциями прямиком из недр души, которые вообще можно ощущать ко всему клану Вашу. Вот только к самому Фуруте у Коори ненависть еще более глубоководная и безграничная, не способная найти ни берегов, ни дна. — И почему же вы решили играть за гулей, могу спросить? — будто не замечания чужого напряжения, непосредственно спрашивает Фурута, держа руки в красных перчатках в замке у вечно кривящихся в гнусной иронии губ. Он небрежно выдвигает вперед белую пешку по праву первого хода, после чего Коори тут же двигает свою. Фурута не включил в кабинете свет, и их освещают лишь пестрые неоны вечернего Токио, да теплый медовый свет лампы, направленный на шахматную доску. Хочет, чтобы Коори ощущал большее давление, как при допросе? Так или иначе, он уже убедился ранее в соборе, что Фурута умеет играть не только словами, но и обстановкой. Он явный профессионал в подборе сценических декораций и различно рода бутафории — и каждая нацелена на управление эмоциями и мыслями публики. Ранее Коори ничего не мог ему противопоставить, так как тот знал о нем больше, но после многих вечеров, проведенных в архивах бюро CCG засекреченных уровней S и выше, ему удалось получить кое-какую информацию о Фуруте (и, конечно же, Хаиру, даже если интересоваться ее личностью более детально ему следовало еще тогда, когда она была жива) времен Солнечного Сада, хоть и многое пришлось додумывать самому, сопрягая и сравнивая полученные факты. Спасибо тому, что он Особый класс, а также хорошим отношениям с Рюидзавой, которая и дала ему электронный доступ ко всем необходимым документам без ведома самого Фуруты. — Хочу побыть в шкуре врага. Залезть в его череп и изучить строение мозга. Считай, в исследовательских целях. И разве не ты теперь директор CCG? Так давай, представляй нашу сторону, — Коори выплевывает слова резко и холодно, ведь с Фурутой он больше церемониться не намерен, а все сделки с ним отныне будут проходить лишь на его условиях. — Если не умеешь делать этого в жизни — не опозорься хотя бы в шахматах. Фурута паскудно посмеивается, делая свой ход пренебрежительным щелчком указательного и большого пальцев по пешке, словно игра его вообще не интересует: — О, это хорошее дело! Надеюсь, ваших когнитивных функций мозга хватит на это. Что ж, раз вы играете за гулей, то это... — он берет черных короля и ферзя Коори и мерно постукивает ими друг по другу, будто исполняя мелодию на сагатах, — ... я полагаю, Подземный Король и Одноглазая Сова? — Думай как хочешь, — небрежно пожимает плечами Коори, выдвигая вперед другую свою пешку. — Можешь хоть себя в короли возвести — я с превеликим удовольствием загоню тебя в угол и объявлю «шах и мат». — Как самодовольно с вашей стороны, — скучающе цокает языком Фурута, ставя фигуры обратно на свои поля. — Предлагаю начать с Армагеддона. — Партия смерти, когда мы еще ни одного раза не сыграли? — Коори без смеха усмехается. — Что это, твой шахматный юмор? Попробуй еще раз. — Скорее философия следователей, — безмятежно парирует Фурута, на что Коори от злости еле заметно раздувает ноздри. Армагеддон в шахматах предполагает решающую партию, после которой точно должен определиться победитель, даже если это бескомпромиссная игра, сопряженная осознанными жертвами. Фуруте не стоит забывать, кто все это время отдавал следователям приказы стоять насмерть и бросаться на амбразуру ради «спасения» и «баланса», оказавшихся столь нелепым заблуждением, что даже смеяться — аморально. — Это философия как раз не следователей, а руководства CCG. Гулей. Клана Вашу. Твоя. Ты же их выродок, — Коори непривычно для себя желчно ухмыляется, на что Фурута слегка дергается в кресле, точно ему наконец удалось задеть чужой нерв. В фокус зрения снова втискивается портрет, пока Фурута, решив раздражить своего визави в ответ, нарочито долго обдумывает следующий ход, будто бы они не только в начале игры — выставляют вперед свои пешки без разработки шахматных тактик и стратегий. Коори вглядывается в омертвелое лицо, пытаясь понять, как клан Вашу мог столетиями пускать пыль в глаза людям, которые на них работали, искренне, как он сам, считавшим, что служат человечеству, выполняя долг и защищая его от гулей. Или он один из всего Нулевого отряда был в неведении — не первый и не последний из безликой массы подставных лиц, которые, не зная ничего, считают, что влияют хоть на что-то, хотя сами послушно перебирают конечностями, ведомые вагой под вражеской рукой? И даже если гули и люди не были настоящими врагами — к чему тогда эти бесконечные бессмысленные конфликты, бойни и жертвы, которым из века в век нет ни конца, ни края с обеих сторон? Ради баланса обоих видов, чтобы ни один не главенствовал над другим, чтобы не было дискриминации? Или чтобы один не уничтожил другой, что могло бы прервать пищевую цепь? И что, если бы одним трофическим уровнем стало меньше, а люди встали бы во главе пищевой цепи — разве войны не прекратились бы? В ответе Коори находится мгновенно: нет, вымри гули — люди бы воевали между собой (тем более, примеров в истории этого множество). По политическим соображениям, за ресурсы и земли, из расовой, национальной или религиозной ненависти — факторов и причин сотни. Если что-то неизбежно циклично в истории — этого не изменить, как колесо Фортуны ни поворачивай. Даже если с начала работы в CCG все это было вытесано на коре головного мозга Коори, он забивал эти мысли как можно глубже, чтобы делать, а не думать. Сейчас же, когда правда вскрылась как застарелая гнойная рана — болезнетворно и резко — не думать больше не выходит, насколько старательно их не трави. «Вопросов всегда больше, чем ответов, а итог всех найденных ответов — заблуждение. Мы в тупике мироздания. Нам нужно открыть наши глаза, понимаете?» — на задворках сознания всплывают медоточивые, сдобренные привычным безумием, слова Фуруты, и Коори потирает веки, тщетно пытаясь отмахнуться от них, но они упрямо перфорируют его череп. Может быть, он действительно всегда знал недостаточно, и из-за этого претерпел все те потери и унижения, которые до сих пор тянутся за ним заунывной скорбной процессией? Арима, например, знал все при жизни, и Коори при всех своих недоверии и неприязни к Фуруте более чем уверен, что тот не врал ему, выкладывая подноготную о CCG — и о Боге Смерти в частности. Сотрудничал с Одноглазой Совой, да? Был сыном Цунейоши Вашу, единокровным братом Фуруты, верно? Получеловеком, как и Хаиру? Сам с собой покончил, дабы собственными костями проложить дальнейший путь Канеки Кену — мессии нового мира, тому самому мосту между двумя мирами? Коори никогда ничего не знал о своем наставнике и напарнике, ведь тот не позволял знать. Важно ли все это сейчас? Потому что, оглядываясь назад, Коори понимает — он был Особым классом, но никогда ни для кого не был особенным или значимым, чтобы приоткрыть хоть одну ширму, оказавшуюся целым вольфрамовым заслоном. «Надежда отряда Аримы», на деле же — очередной статист, слишком заурядный и недальновидный для того, чтобы доверить ему что-то важное. ... знала ли обо всем Хаиру? При мысли о том, что она скрывала от него столь многое, горло тут же дерет першение, будто в глотку засыпали горькую золу. Считали ли люди, столь дорогие его сердцу, что он заслуживает доверия, стоит того, чтобы знать? «... Или, быть может, она скрыла от вас что-то — например, все, во всём вам лгала?». — Хороший ракурс, верно? Как много денег было потрачено на один только этот портрет, вы бы знали! Но мой отец, несомненно, достоин самого лучшего! Ах, демон Цуне-демон Цуне, уже не в той форме, что раньше, но фотогеничен до восторга. Видите изгиб рта? — он улыбнулся мне перед смертью! — из окостенения выводит глумливый голос Фуруты, который, наконец, сделал свой ход и заметил, что Коори не может оторвать взора от портрета, узря в нём квинтэссенцию всего худшего, что с ним произошло. — Или я попросил художника нарисовать так, чтобы улыбнулся? Не помню, бедный парень настолько был напуган из-за того, что его натурщик мертв, что у него руки весь процесс дрожали, ха-ха-ха! Намного легче было бы сфотографировать и распечатать, но отец не любил фотографироваться при жизни — и кто же я такой, чтобы пойти против его воли? Вот и пришлось заказывать портрет. Мило смотрится, правда, Коори-сан? Коори тихо медленно выдыхает вместо ответа, приходя в себя, и в очередной раз передвигает собственную пешку бездумно и интуитивно. Фурута, однако, в ответе даже не нуждается, растягивая губы в очередной мерзкой улыбке: — Ах, достопочтенный Цунейоши Вашу — уважал и любил его безгранично, моя любовь его и сгубила! Царствие ему небесное, и чтобы температура масла в его котле была комфортной. Бывает, молюсь перед этим портретом за упокой его души, как любой добропорядочный католик. Коори закатывает глаза, подмечая прозрачную саркастическую отсылку на него самого в последнем сравнении. Вместе с тем, вся эта кристальность настораживает. Нимура вообще не конспирируется ни на йоту: вывесил огромный кричащий портрет перед ним с моментом убийства своего отца, словно Коори должен это проглотить в очередной раз, как все, что проглатывал до этого. Пагубная, постыдная для Коори мысль «Слабые хотят подчиняться сильным», проскользнувшая при инаугурации Фуруты, во время которой он публично казнил поддельных участников «Черной козы», сейчас стерта в порошок призрачным холодным мановением, заменившись новой. Слабые хотят смерти сильным и власть имущим. — С какой целью ты его повесил? — хрипло интересуется Коори, поднимая на Фуруту неприязненный ледяной взгляд. — Дать всем понять, кто ты такой, что ты убийца своей семьи, своего кровного отца, бывшего директора CCG? — Не волнуйтесь на этот счет, это картина с двойным дном: она подсвечивается ультрафиолетом, без него это обычный мирный пейзаж для посторонних глаз. Включаю ультрафиолет лишь для особых гостей, когда у меня особое настроение. Это новейшая технология, разработанная инженерами CCG для сокрытия и передачи важной информации в текстах или рисунках. Работает на манер симпатических чернил, но с наслоением одно на другое. Почти как лентикулярное изображение, разве что более совершенное и четкое, — Фурута лениво откидывается на спинку кресла и запрокидывает голову, смотря на портрет над собой с пресыщенно-довольным прищуром. — А отвечая на ваш вопрос уже конкретнее: понимаете ли, я хочу соединить в своей ипостаси образ безумного клоуна, чтобы меня не воспринимали всерьез, и образ кровавого диктатора, чтобы боялись и не знали, чего от меня ожидать. Как по мне, это идеальное сочетание! Скажем, я Гитлер или Сталин, но более... харизматичный. — По итогу сольешься быстрее, чем какой-нибудь Людовик XIX Бурбон, — хмыкает Коори, складывая руки на груди и концентрируя внимание на своем отражении в огромном окне. На фоне зажженных небоскребов Токио, стробящих и мелькающих рекламных баннеров и люминесцентных вывесок, его блеклая фигура, запаянная в ловушку стекла как призрак, смотрится ломано, искаженно. Так же, как теряется обычный маленький человек в каменно-металлических джунглях мегаполисов вроде Токио, чувствуя себя одиноким и потерянным среди множества людей, зданий и машин. Только сейчас Коори в полной мере осознает свою ничтожность. — Всегда нравилось ваше остроумие, подпитанное высокой степенью эрудиции, Коори-сан. С вами интересно, когда вы не занудничаете и не впадаете в депрессию, — слух точит резкий и лязгающий смех Фуруты, и Коори морщится, ловя в поле зрения и его отражение — еще более деформированное, чем у него самого. Отчего-то это радует. Разве не приятно вспоминать, что кто-то еще более омерзительный монстр, чем ты сам? — Так значит, «V»? — Коори снова смотрит на картину, понимая, что три куинке-меча, судя по эфесам, принадлежат как раз тайной организации CCG, о которой ему когда-то размыто обмолвился Арима и свидетелем «профессионализма» которых стал он сам при расправе Клоунов над гражданским населением. — «CCG», «V», «Клоуны»... в скольких организациях ты еще состоишь? «Аогири», небось, тоже подсобляешь? Удивлен, что у тебя на все хватает времени. Фурута небрежно взмахивает рукой, будто отмахиваясь от очередного интервьюера или папарацци, и Коори с равнодушием наблюдает за тем, как тот сшибает с шахматной доски его пешку собственной, идя на гамбит. — О, можете не задумываться об этом — я просто очень гиперактивный человек по натуре и крайне мало сплю. Скажем, как Наполеон Бонапарт или Леонардо да Винчи! Вот оно. Коори тихо и стыло смеется, и этот смех дребезжит в плечах саркастическим превосходством, пока его конь, заключенный меж длинных пальцев, подрезает ладью Фуруты, чего тот явно не ожидал, думая, что съедена будет именно пешка, которую он открыл: — Все пытаешься приравнять себя к великим историческим личностям, да? Полагаю, в столь рьяном желании оставить след в истории есть некая слабость, — в интонациях Коори отчетливо прорезается презрение, и Нимура напрягается, пытаясь не показывать то, как мгновенно взвинчивается, рефлексируя на эту провокацию, словно падаль — на трупную кровь. — Во мне это не вызывает ничего, кроме жалости. Малышу Фуруте уделяли столь мало внимания в детстве, что сейчас, повзрослев, он всячески пытается выделиться, да? Действительно жалко. Накатывающее волнами помешательство то примиряет, то наоборот распаляет тихо звучащая классическая музыка. Из той самой виниловой пластинки, нашедшей себе предназначение стать воплощением второй части праха Хаиру. Коори, сам не зная, почему и зачем, принес сюда патефон, доставшийся от отца, и бездумно установил именно эту пластинку. С любимыми композициями Хаиру, от звучания которых даже Фуруте — это Коори видит невооруженным глазом — не по себе. — О, вы даже научились сарказму после второй смерти Хаиру-чан, Коори-сан, а с вами все веселее и веселее иметь дело! Не тот ли я самый враг, которому вы там мозг хотели препарировать, а? Лестно, Коори-сан, лестно, всегда приятно быть чьим-то примером для подражания! Пожалуй, завещаю вам свой мозг после смерти, если уж у меня выйдет умереть не настолько жалко, как я живу! — Фурута с еще более фальшивым, чем обычно, увеселительным смехом коротко аплодирует. — Но, полагаю, моя жизнь не была такой жалкой на фоне ваших страданий. Я все еще думаю, кто из вас двоих в этом искуснее: вы или Канеки Кен? Коори до боли сжимает пальцы в кулак под столом, но не ведется на очередное нагое подстрекательство, впиваясь в Фуруту сумрачным угрожающим взглядом исподлобья, на что тот с лицемерно-наивным видом разводит руками, слегка крутясь в кресле: — Не смотрите на меня так, разве вы не понимаете, как я забочусь о вас? Я всегда о вас заботился! Я потратил дюжину денег из капитала CCG не только на этот кабинет, но и на то, чтобы сделать ваше приобщение в Соборе Пресвятой Девы Марии как можно более эстетичным и эффектным! Разве вам не понравилось, разве это не было великолепно? — Не волнуйся — ты и твоя «Евхаристия» провалились, — непроницаемо, все с теми же оттенками презрения выдает Коори, слегка агрессивно поглаживая гладкий и теплый аметист на безымянном пальце большим, чтобы заземлиться. — Стоило убить тебя там же — тогда бы ты умер красиво и богато. Полагаю, ради этого и зарплату не грех было подождать. Фурута фыркает от очередного приступа язвительного смеха, выдвигая пешку и тем самым замыкая блокаду одновременно для коня и ладьи Коори. Тот замечает, что Нимура не торопится использовать остальные фигуры и легко жертвует пешками, если это способствует тому, чтобы взять более стратегически важные фигуры противника или же защитить свои. Трусость вкупе с осторожной рациональностью или же стратегия, преследующая цель с самого же начала партии ослабить бдительность противника и обмануть его на свой счет? Коори всегда считал Фуруту идущим по головам безумцем, не способным сдерживаться, но это ни в коем случае не делает его глупым: он чертовски хорошо понимает психологию как людей, так и гулей, играючи создает связи и свивает из них гнездо, как из множества бикфордовых шнуров, готовых сдетонировать, сталкивая обе стороны лбами ради исполнения собственных планов и целей. Такие, как он, меняют маски, которые становятся второй кожей, прирастая к лицу так, что уже не поймешь истинную личность их носителя. Коори не может не подметить, что это природный талант, который Фурута, должно быть, еще и совершенствовал в себе долгие годы. Интересно, у такого человека, как Нимура Фурута, вообще есть то, что зовется «личностью», или же она соткана из исполняемых им ролей? — Как жаль, что в итоге «умер» призрак Хаиру-чан. Или просто ее вера в вас, Коори-сан? — подчеркнуто елейно осведомляется Фурута, с алчным интересом всматриваясь в лицо Коори. — Так или иначе, рассыпалась она тогда феерично. И знаете — прах действительно остался... как от живого тела! Поразительно, верно? Забрал его тогда для изучения — Кано у нас интересуется не только анатомией. Коори непроизвольно напрягается, хоть и старается этого не показывать, пока по телу проходит крупная дрожь, словно его только что ударило током в двести двадцать вольт. Он резко ведет челюстью до хруста кости, до боли в глазных яблоках всматриваясь в фигуры на шахматной доске, которые дрогнут рябью. Кольцо пульсирует в ответ на его эмоциональное состояние, обжигая костяшку безымянного пальца, растекаясь по коже полымем, точно его руку опустили в тигель и начали что-то из нее выплавлять. Они не могут оставить Е(мое)е тело даже после того, как оно буквально обратилось пеплом? Очередное святотатство. — Старика всегда интересовал вопрос... существования души, знаете? Кано всегда был типичным ученым до кончиков ногтей и считал, что телом управляет мозг вместе с нервной системой, а не дух... но моя история с призраком Хаиру-чан заставила его пересмотреть эту концепцию, — измывательскими интонациями продолжил Фурута, будто подначивая Коори выйти из себя и дать слабину. — Кстати, а что насчет праха от самого тела Хаиру-чан? Он у вас остался, Коори-сан? Коори на несколько секунд прикрывает веки, под которыми яростно пенится алое марево, не позволяя себе выйти из равновесия. Фурута почти открыто заманивает его в свои капканы — неочевидно для глупого человека, но не для него. После того, как Хаиру сожгла себя, у него не осталось рычагов манипуляции, и теперь он ощупывает почву, пытаясь понять, чего от Коори ожидать в дальнейшем и чью сторону он по итогу выберет — Канеки Кена или его. Это видно и по тому, как внимательно он следит за ходами Уи, маскируя мысленный анализ его игры и слов небрежными телодвижениями и жестами. Потому что, пусть и Фурута сейчас официальный директор CCG, большинство следователей, особенно бывалых профессионалов, вроде Куроивы Ивао, ему не доверяет, и он отлично об этом знает. Самые сильные следователи, выбирая между Коори и Нимурой, пойдут за первым как за доверенным лицом, поэтому Фурута и желает всеми возможными методами перетянуть Уи на свою сторону. Коори, несмотря на все провокации, не собирается таиться, и камуфлировать свое отношение к Фуруте и его методам он не намерен. Он не подведет доверие всех тех, кто рассчитывает на него в этот тяжелый для следователей период, снова. Потому что однажды уже подвел, поддержав Фуруту там, где стоило уничтожить, из-за чего Токио постиг настоящий хаос. Или его начало? Так или иначе, Коори собственными руками положил основу светопреставлению, поглотившему их родной город. — Кано и его приспешники — просто безумные ученые, считающие, что им подвластны какие-то тайные знания жизни и смерти, но это далеко не так. Вы практики и экспериментаторы, использующие людей и гулей как сырье. Как показала практика, вы даже человека нормально воскресить не способны, — в голосе Коори звенит сталь, и он ввинчивается в Фуруту таким же стальным взглядом. — Селекция ваших полугулей выведена криво и погрешно, так как половина ваших образцов не выживает, а другая сходит с ума. Ты, Канеки Кен, Такизава Сейдо или Котаро Амон — не правило, а лишь исключение. Гули или полугули — единицы удачных образцов из сотен — неудачных. Не мните из себя Богов, это далеко не так. Вы можете работать лишь с телом — материальным и земным, дух же вам не по зубам. Для вас это квадратура круга. Коори замолкает, понимая, что и сам блефует — Кано и его ученые развивают свое дело семимильными шагами. Насколько он узнал их архивов CCG, Канеки Кен стал полугулем около пяти лет назад, и за это время Кано продвинулся настолько, что за несколько месяцев сумел с нуля создать проект Фуруты — Оггай — состоящий из ста одного ребенка-полугуля. Проект удачный настолько, что выжил каждый из ста одного подопытного, получив способности, превышающие навыки куинксов. — Правда? Вы уверены в том, что воскрешение людей нам не по зубам, Коори-сан? — Фурута сардонически усмехается в кулак, пусть и не комментирует то, как Коори явно занизил масштабы их с Кано деятельности. Потому что сам Нимура прекрасно осознает, какой армадой он теперь владеет. — Разве вы не встречались с Окахиро, бывшим подчиненным Хаиру-чан, не разговаривали с ним? — Именно так. Сначала я не прислушался к его словам, так как был в полном раздрае, но сейчас, анализируя наш разговор, я кое-что понял, — Коори, не отводя прицела черных радужек от Фуруты, не глядя делает свой ход на открытую позицию, пробиваясь к его ферзю своей ладьей. — Его слова как влитые наслоились на слова призрака Хаиру — те, кого воскрешают, этому не рады и за это не благодарны. Они становятся зомби-марионетками без воли к жизни, подчиняющиеся рукам кукловода, который ими управляет. Отныне я не хочу такой судьбы для Хаиру. Потому что нет ничего хуже, чем состояния, при котором не владеешь ни собой, ни своей жизнью или смертью. — Нонсенс, Коори-сан, нонсенс! — вскрикивает Фурута, и Коори почти лицезрит то, как лопается сосуд его терпения, подобно тем взрывным шарикам, которые использовали Клоуны при терроре неделю назад. У Коори снова встает что-то острое поперек горла, похожее на огромный кусок стекла, когда он вспоминает, сколько гражданских погибло в тот день. И скольких они, следователи, собственноручно убили, не зная, кто именно скрывается за клоунскими масками, кто союзник, а кто враг. Вот только убийство по незнанию все еще остается убийством, ведь убивали они и после того, как маски с гражданских лиц спали — в целях самообороны и для защиты тех, кто не был под контролем Клоунов. Оправдывает ли это их? Нет, никогда. — Я пытаюсь дать вам столько шансов, а вы пресекаете каждый, рубите на корню! Что, неужели и воскрешение Аримы-сана вам больше не интересно? Теперь, оглядываясь назад, на все те вещи, которые вытворял Фурута: обманы, козни, шантажи, манипулирования, демонстративные линчевания, убийства гулей и людей, гражданских лиц, среди которых были даже дети, Коори понимает, что никогда по-настоящему не встанет на его сторону. Хаиру была права совершенно во всем. Доверять этому человеку, быть его правой рукой, идти за ним — словно простирать себе путь прямиком к эшафоту, кладя на плаху не столько голову, сколько саму душу. — Отныне мне интересна лишь твоя смерть, — слитый крепкий лед этой фразы Фурута не может расколоть очередным взрывом своего хохота, как ни старается продемонстрировать Коори всю сатиру его — и всего CCG — положения. Внезапно Фурута грубо и судорожно, в каком-то неясном пароксизме, хватает Коори за руку и тянет к своему лицу, скрупулезно рассматривая серебряное кольцо на его пальце. Он лукаво щурится, стискивая чужую ладонь до треска спандекса своих перчаток и кожи Уи, и внемлюще прислушивается к композиции, играющей на патефоне отца Коори: — Какая красивая печатка. На безымянном пальце правой руки, верно? Строите из себя вдовца, Коори-сан? Отдает чем-то знакомым. Знакомой... аурой. Как и эта музыка... винил? Не знал, что вы увлекаетесь чем-то таким раритетным, как патефоны. Эта мелодия оказывает... какое-то странное воздействие. — Еще красивее станет, когда впитает твою кровь, — с пророческим предостережением отсекает Коори, порывисто и с открытой брезгливостью вырывая свою руку из хватки Фуруты. — А музыка заиграет громче и радостнее. Для всех. Прекрасный был бы реквием — Моцарт позавидовал бы, переплюнул бы «Лакримозу». Фурута вытягивает губы в трубочку и причмокивает ими, прислоняя ладони к щекам, чтобы в очередной раз раздразнить Коори и довести до белого каления, на что тот лишь слегка хмурится, отряхивая ладони, словно перчатки Нимуры испачканы засохшей кровью вместе с застарелой грязью. — Люблю пустые угрозы и оскорбления — от них веет таким великолепным отчаянием! Вы же знаете, что совершенно ничего не можете мне сделать. Так к чему эти бессмысленные нападки? И даже если мой главный рычаг давления на вас — Хаиру-чан — сломался, имеет ли это значение? Внешний фактор, не имеющий подлинного смысла, потому что я знаю, что вы пришли бы ко мне так или иначе. У Коори раздраженно дергается уголок рта, пока он приходит к неутешительному выводу, что всякий раз, когда он тянет цепь полемики на себя, та обвивается вокруг его предплечья королевской коброй, больно жаля. В шахматах они тоже практически равны: почти одинаковое количество съеденных фигур, искаженно зеркальные ходы, будто мышление Фуруты — это абсурдно-искривленная и вывернутая форма мышления самого Коори. От этих мыслей становится по-настоящему дурно. Коори делает вывод, что ему не хочется ни анализировать мышление Фуруты, ни тем более его понимать. Есть люди, алогичные и немыслимые настолько, что даже пытаться понять их несуразно. Зрители цирка не анализируют клоунские репризы и не задаются вопросом, зачем клоуны и фокусники делают все, что делают, они просто наблюдают. Потому что знают, что те развлекают их, и не вдаются в подробности цирковых программ. Коори мог бы поступить точно также — завязать себе глаза, как Скованная вдова — и не обращать внимания ни на что. Ведь, когда не видишь, значит, не участвуешь, и тебя это не касается, верно? Он делал это с момента смерти Хаиру и Аримы и теперь осознает, какой трагедией обернулось его бездействие вместе с потрафлением самому Люциферу в лице Фуруты. Отныне каждая из наложенных Фурутой Сигилов Бафомета должна быть стерта следователями. — Кстати, а что все-таки думаете насчет всех этих отсылок на «Порождение крови» и так далее? Я же такой анализ вам в соборе провел, наверняка у вас есть на этот счёт какие-то мысли? — Фурута все же умудряется съесть его ладью своим конем, скучающе подкидывая ее в воздух, ловя и перекатывая меж перепонок пальцев. — Я не готовился к этому представлению заранее, все было более чем спонтанно. Выпил бутылку бурбона накануне, поэтому вообще не помню, что тогда нес! Хотя, пьяными, вроде, соборы не посещают, Коори-сан, вы-то должны знать, да? Кажется, за такое на меня нужно наложить анафему! Так или иначе, помню только, что что-то дико умное и философски тонкое. Эх, надо было записать, какая потеря! Мог бы создать собственный сборник цитат и повесить его в холле Управления, чтобы все читали, как Библию или Коран, и приобщались! Коори ощущает, как в висках докучливо выстукивает кровь, словно по азбуке Морзе. Он прикрывает веки, пытаясь обуздать это криво сбитое ощущение того, что он который уже месяц эквилибрирует на цирковой арене, построенной посреди кладбища. Он все еще не понимает и не принимает, как можно так легко, без малейших зазрений совести, без капли стыда потешаться там, где другие взвывают от скорби и горя. — Параллельные вселенные или то, что Миядзаки какой-то там провидец, завуалированно предсказавший будущее и художественно отсылающий на гулей и людей — всё это чушь, — наконец, находится Коори, с очередным всплеском боли, изрешечивающей его сердце, вспоминая то, как Хаиру рассыпалась прахом после его предательства. — Ты просто хотел запудрить мне мозги в нужное время и в нужном месте, чтобы я перешел на твою сторону и чтобы призрак Хаиру не мешался тебе. Если она была действительно привязана ко мне, то ее образ смоделировала моя фантазия, впечатленная «Порождением крови». Фурута сначала молчит какое-то время, звонко, несмотря на ткань перчаток, барабаня по дереву стола длинными точеными пальцами. Этот чертов стук аккомпанирует грохоту молота об наковальню в голове Коори. Но внезапно наступает абсолютная непогрешимая тишина, будто хищник притаился, чтобы наброситься на свою добычу, точно снайпер прицеливается в выбранную мишень, чтобы поразить ее прямо в темень. И последующие слова Фуруты для Коори звучат выстрелом под мирным небом: — А что, если я скажу, что призрака Хаиру-чан и не существовало вовсе, м? А я просто очень искусно подыгрываю вам, пока подсовываю в ваши еду и напитки наркотики, благодаря которым вы её и видели в образе из игры, настолько сильно впечатлившей вас, что вы немного зациклились, уйдя в эскапизм? Тело Коори становится ватным, опускаясь в состояние какого-то очередного остолбенения. Он с силой, разрисовывающей тьму под веками кислотными вспышками, жмурит глаза и широко открывает их, чувствуя, как на лбу скапливается бисер пота, а руки начинают мелко дрожать. Несмотря на это нервное потрясение, он пытается думать. Чисто гипотетически это возможно, потому что есть энтеогены, которые действительно способны подменивать реальность, когда не разграничиваешь, где заканчивается иллюзия и начинается действительность, как при шизофрении. Вот только их таких двое, ведь Фурута тоже видел Хаиру все это время и разговаривал с ней. И каждый их диалог далеко не был плодом эпилептически взыгравшего воображения Коори, учитывая то, как они логично и последовательно отвечали друг другу. — Ты что, принимал их вместе со мной, чтобы мы ловили коллективный приход? Какая солидарность! — грубо, в порыве едва сдерживаемого гнева, отзывается Коори сквозь плотно сомкнутые зубы, с огромным усилием беря себя под контроль. — Не морочь мне голову. Так убедительно никто не сыграет — ты, как и я, видел ее все это время. Тем более, сам же сказал, что забрал прах от ее призрака из собора. — От ее призрака или от ее тела, которое вы и сожгли? — невинно вопрошает Фурута, и взблеск почти искренней жалости в мазуте его глаз вышибает остатки кислорода из легких Коори. Коори бледнеет, чувствуя острую боль в теле, словно кости медленно и мучительно шлифуют абразивом. Он, не подавая виду, кладет руку на живот под столом, сильно стискивая водолазку, стараясь выровнять лихорадочное дыхание. Желудок стягивает спазм, словно его сейчас стошнит, и Фурута, прекрасно видя это, едко ощеривается: — Ха-ха, видели бы свое лицо! Шутка-шутка! Или нет? Я, знаете ли, уже сам запутался во всей этой немыслимой круговерти: гули, следователи, ученые, различные организации, теперь еще и призраки... Свихнуться можно! А, хотя, знаете, что? Возможно, это даже хорошо, что Хаиру-чан сожгла свое тело и тем самым предоставила вам выбор решать самому. Я люблю осознанность в людях, она интереснее, чем безропотное послушание, подстегнутое манипулированием. Хоть и зачастую это та еще заноза в заднице, — Фурута кладет локти на стол и складывает пальцы пистолетом, показывая указательными на Коори и акцентируя этим внимание на своих последующих словах. — И я хочу сделать именно вас своей правой рукой в этой революции, понимаете? Советники должны уметь пораскинуть мозгами, а состояние овоща без права выбора не очень-то способствует мозговой деятельности. Так или иначе, вы даже кусаетесь! Рад, что прах, оставшийся от Хаиру-чан, удобрил вас, и вы как-то из стручковой фасоли эволюционировали в Венерину Мухоловку. — Я хотя бы эволюционировал. Жаль, что ты — прокариот, не способный к эволюции, — не выдержав, огрызается Коори токсичными нотками. Он выравнивает дыхание, успокаивая свой тремор. — Что, вес крови на твоих руках слишком неподъемен, и ты решил поделиться ею со мной? — Я вас умоляю! — торжественно восклицает Фурута, скаля белые зубы. — Пролитая кровь легче перышка, если на противоположную чашу весов кладешь будущее! Черты лица Коори изламываются в уничижительном, почти сумасшедшем выражении, пока он наклоняет голову к плечу, не спуская глаз с Фуруты. Кем этот выродок себя возомнил? Рассуждает о будущем так, словно хочет спасти весь гребаный мир, как какой-то Божий посланник, а не станцевать на его костях под кровавым ливнем, устроив анархию. — Будущее? Ты говоришь о будущем? — вкрадчиво, но с ощутимой рябью злости спрашивает Коори и снова коротко смеется, вот только этот тихий и режущий смех куда весомее, чем полоумный гогот Фуруты. — Знаешь, единственным вариантом, при котором ты и твои методы могли бы быть полезны человечеству, я вижу так: люди и гули объединяются, чтобы устроить над тобой самый жестокий самосуд в истории. И на почве ненависти к твоей жалкой заднице договариваются и сосуществуют в гармонии и идиллии, насколько это возможно между двумя этими видами. Для потомков бы это звучало как-то так: «Жил однажды один засранец, которого все ненавидели настолько, что объединились, чтобы убить его, решив прекратить многовековые войны». Если это твой план, то я его всецело поддерживаю. Физиономия Фуруты комично оценивающе вытягивается, будто это был первый остроумный выпад Коори, которому он ставит высший балл. Очередную язвительную ремарку Уи перебивает бесстрастно и властно: — Пасть закрой. Не знаю, слышал ли ты, но в задаче о том, что тяжелее: килограмм пуха или килограмм железных гвоздей, есть множество оговорок, поэтому однозначного ответа не существует, — Коори еще больше ожесточается в лице, то сжимая руку в кулак, то разжимая до колкой пульсации на кончиках пальцев. — В твоем предполагаем «будущем» оговорок не меньше, и перо станет гранитной могильной плитой, если у тебя нет гарантий того, что твой план пойдёт так, как надо, а нынешние жертвы оправдают отсутствие будущих. Стоят ли твои тщеславные амбиции всей той крови, которую ты из-за них прольёшь? Кровь тяжелее пуха, тяжелее железа и любого другого металла, тяжелее камня, и ты должен это понять. Нет ничего тяжелее пролитой крови, тяжелее человеческих жизней. — Ах, обсуждение этических проблем, какая же скука! Знал бы, что вы будете сверлить мне мозги своей моралью — не позвал бы вас поиграть со мной в шахматы. После нас хоть потоп, Коори-сан, после нас — хоть потоп, — расставляя плавные, но твердые акценты, растягивает Фурута, вновь небрежно крутясь в кресле. — Понимаете ли, в моем мировосприятии, которое вы, как и большинство людей и даже гулей, считаете искаженным и извращенным, у крови нет веса. Нет ни групп крови, ни отличий по расе, национальности, социальному положению или виду. Кровь одинакова красная, и у неё один и тот же металлический запах и вкус. Кровь именуется лишь в больницах при сдаче — тогда фиксируются личные данные донора. Но когда она проливается в войнах и насилии, впитываясь в землю — кровь безымянна и обезличена. Внезапно Фурута вскакивает, порывисто припадает грудью к поверхности стола и наклоняется к Коори, едва ли не сшибая шахматные фигуры. Уи не шелохнется, даже когда он нарочито близко подступается к нему так, что почти дышит в лицо, склабясь совершенно психопатически: — Скажите, разве вы отличили, где на полу резиденции семьи Цукияма была разлита кровь Хаиру-чан, а где — ее врагов? И, холодно отдавая приказ вызвать труповозку, думали ли вы о том, чья кровь объективно ценнее: Хаиру-чан, любого другого умершего следователя или гуля? У Коори падает сердце, отдаваясь режущей болью в груди и желудке. Иногда он забывает, что Фурута был там тогда, когда Хаиру смертельно ранили и беспощадно отрубили голову, словно желая получить трофей. Он воочию видел всю ту резню, был ее прямым участником, смеясь над всем, чему стал свидетелем. Имея необходимые способности и силу, он палец о палец не ударил, чтобы помочь Хаиру, не желая выходить из тени. Фурута явно не мог раньше времени разрушить образ слабого жалкого прихвостня старших и более опытных следователей, таких, как сам Коори, в который все поначалу поверили. И, зафиксировав образ Коори, узревшего мертвое тело Хаиру, уже тогда понял, как легко им будет манипулировать. Потому что, несмотря на показную наносную твердость, в нем просвечивалась слабость, оплавляясь и стекая, как воск из трещин хрупкого сосуда, не выдерживающего температуры внутреннего огня. Он был полностью разбит и раздавлен, и Фурута это прекрасно видел. Сейчас Коори приходит к выводу, что даже рапортовал ему Фурута тогда искаженно. Он, притворяясь трусливым изнеможенным дурачком, в лицо врал ему о том, что на самом деле случилось во время той бойни. Но все то время дураком был именно Коори. — Кровь в твоем понимании обезличена также, как обезличены все твои жертвы, включая будущие? — стараясь дышать ровно, задает Коори риторический резонный вопрос, не отводя взгляда от Фуруты. Нервы взвинчиваются, а вены горят, невыносимо зудя под кожей, призывая к насилию. Хочется наброситься, избивать до полусмерти, выпуская кровь как воду, душить до посинения, снова и снова убивать. Раньше Коори возлагал всю вину за смерть Хаиру на гулей, на мерзкую буржуазную семью Цукияма, но сейчас он понимает, насколько ошибался. В смерти Хаиру повинен Фурута. Не потому что он был там, а потому что он Вашу. Совещание следователей перед операцией по уничтожению Цукияма было подставным и формальным, чтобы у них была видимость права голоса. Операция планировалась Вашу уже давно, и нашептывал о ней отцу наверняка Фурута. Она стала одним из очередных винтиков в плане Нимуры, и Хаиру с остальными невольно затянуло в ее жернова. Уже тогда Коори считал подозрительным тот факт, что в одном месте собралось так много гулей из различных группировок, а сами члены семьи Цукияма знали о прибытии следователей и были готовы к бою, словно их об этом кто-то уведомил. Сейчас, анализируя все это, Коори понимает, что это не было случайностью, и это также было организовано Фурутой. Если бы Фурута не предупредил семью Цукияма о прибытии CCG, следователи не понесли бы столько потерь, и Хаиру смогла бы выжить. Хоть это и лишь смутная догадка, Коори задыхается от ярости, скрутившей его нутро в тугой узел, не дающий ни дышать, ни соображать. Но для чего все это могло быть сделано? Он хотел сократить число следователей? Уничтожить семью Цукияма? Чем целая гулья семья могла помешать Фуруте? Или дело было не в семье Цукияма, а очередной раз в Канеки Кене, который должен был «пробудиться», чтобы в будущем стать козырем плана Фуруты? — Жертвы естественны, а естественность — именно то, что нужно для моего феноменального шоу! — Фурута, узрев в мимике Коори что-то непривычное, машинально отстраняется, но все еще липко и омерзительно ухмыляется. Коори конвульсивно чешет безымянный палец, кожа под печаткой все больше жжет и пульсирует. — Ни одно представление не проходит без актеров и зрителей. Чем реалистичнее играют актеры, тем успешнее спектакль. Чем сильнее эмоции зрителей, тем громче их овации. И мне не нужна клака вместо настоящей публики. И не нужен фальсификатор вместо реальности. Слова Фуруты доносятся какими-то помехами, очередным белым шумом, который Коори обычно слышит в своей голове тогда, когда начинает сходить с ума. Он со всей силы ударяет кулаком по столу так, что шахматная доска подпрыгивает, и фигуры на ней кренятся и с глухим перестукиванием валятся, знаменуя конец незаконченной партии. Возможно, война гулей и людей, как и эта партия, никогда не окончится? А фигуры на ней упадут и останутся лежать, поверженные и умерщвленные друг другом. — Эта война — не шоу, не спектакль! И даже если ты так считаешь... — Коори шипит, слыша свои слова отзвуками откуда-то издалека, словно вновь и вновь говорит не он. — Токио — не твои личные подмостки, на которых ты можешь делать все, что заблагорассудится... — А кто меня остановит? — Фурута вновь небрежно разводит руками, пощелкивая пальцами. — Может быть, Канеки Кен? Или же... вы? Вонзите мне нож в спину, так как будете ближе всех ко мне? В таком случае, я с удовольствием приму участь Юлия Цезаря, если это сделает шоу еще эффектнее! — Вот только с моей стороны это не будет предательством, потому что я не предан тебе. И иначе не думай, — категорически заявляет Коори и рефлекторно закатывает рукава водолазки, удивляясь этому автоматизированному действию. В голове кроваво-огненным всполохом проносится намерение, но оно туманно настолько, что он даже не способен различить его очертаний. Коори смотрит на свои руки: на то, как они нервически подрагивают, то сжимаясь, то разжимаясь. В рассудок кольями вбивается прозрение, что именно он, а, вернее, его подсознание, которое вновь можно сравнить с мрачной гниющей криптой, алчно желает сделать. Он поддастся этому мраку в себе. И отныне никто никогда не назовет это слабостью. Потому что это будет проявлением его воли. Их с Хаиру общей воли. — О, не волнуйтесь, мне смешна и нелепа мысль, что у такого, как я, могут быть настоящие союзники, как и наоборот — что я могу быть чьим-то союзником. Все зависит от личности и того, что у нее в голове, вы так не думаете? — Фурута вытягивает Коори из ламинального мыслительного пространства как обычно раздражающе приторно, на что тот не может сдержать скрипа зубов. — Ты — не личность, а черт пойми что. Искаженное, уродливое, отвратительное создание, возомнившее себя вершителем судеб... — Коори не знает, откуда в нем столько ненависти, и его ли она вообще, но все еще пытается цепляться за здравый смысл, обвивающийся удавкой вокруг его шеи. — Ты поделился со мной деталями своего плана, но меня не волнует весь этот фарс, лишь его результат. Назови мне прогнозируемый процент успеха, и я отвечу тебе, стоит всё это в моих глазах или нет. — Скажем, процентов шестьдесят на сорок? Сорок процентов успеха, конечно же. Может, семьдесят на тридцать? Кто знает, кто знает... — невозмутимо и снисходительно, точно оскорбления Коори прошли мимо его ушей, ничуть не затронув, изрекает Фурута, зевая в ладонь. — Боже, Коори-сан, вы действительно душный и утомительный, прямо-таки энергетический вампир! Поэтому давайте закругляться, перейдем к основной части. На самом деле, у меня есть гарантия, о которой вы явно захотели бы услышать. Мы с Доктором Кано и его людьми почти нашли способ продлить жизнь полулюдям и полугулям. По нашим расчетам, уже через пятьдесят-сто лет ген людей в рожденных от союза гуля и человека детях будет не просто преобладать, а значительно перекрывать. Это значит, что рождаться они будут с полноценным набором человеческих лет от шестидесяти до девяноста. Больше никто не будет рваться в бой и умирать, пытаясь доказать свою значимость и полезность, компенсируя недостающее время жизни. Сколько же сломанных судеб можно будет избежать... У Фуруты все концептуально, умозрительно и лишь вероятно — он вновь не может предложить ни одной гарантии, ни за что поручиться, и Коори это то ли смешит, то ли невероятно злит. Человеческая детерминанта может преобладать над гульей, а может и не преобладать. Загадочный мутный план может стать ключом к миру, а может и не стать. Жертвы могут окупиться, а могут и не окупиться. Хаиру и Арима могут быть воскрешены, а могут так и остаться мертвыми. Слишком много оговорок, чтобы Коори, как в прошлом, пошел за Фурутой с высунутым языком, ведомый химеричной идеей, пока под ногами разверзаются стремительно затягивающие зыбучие пески. Коори чувствует, как шею и плечи окольцовывает ледяной обруч, и кровь в них будто застаивается. Мышцы затекают и каменеют, кожу точно покрывает наледь. Он, тяжело натужно выдыхая, гаркает низко и сипло: — Ты заговариваешь мне зубы. Очевидно настолько, что почти неприлично. — Разве? Думайте как хотите, но разве же я не прав? Подумайте о всех тех несчастных детях-экспериментах, как Хаиру-чан и Арима-сан. Игрушки в руках гулей и людей одновременно. Сломанные уже в утробе, в состоянии эмбриона — уже с предписанной судьбой. Не думаю, что на старости лет вы бы хотели повстречать одного из таких детей и увидеть в нём или в ней Хаиру-чан. Разве такие дети не заслуживают счастья? Что-то над ухом Коори начинает утробно хрипеть и смеяться, и этот звук похож на смех толпы гиен, отчего у него меж лопаток проходят мурашки. Он закрывает ухо ребром ладони, но та тут же с грохотом опускается на стол. Удар оказывается такой силы, что качественное крепкое дерево раскалывается, образуя трещину, однако Коори не чувствует боли, лишь онемение, будто конечность ему больше не подвластна. Уи поневоле задерживает дыхание, когда замечает, как из аметиста печатки сочится кровь, стекая тонкой змеистой струйкой по его безымянному пальцу и тыльной стороне ладони. Фурута тоже обращает на это внимание и, помимо любопытства, в его чертах мелькает безотчетное опасение, но оно тут же смывается под напором привычного нигилизма. — Ценой жизни сотен таких же детей? Не блефуй. Относительное, лишь гипотетическое счастье, расцветшее на костях, — не то, что я могу принять. Тем более, ты все еще не даешь мне никаких гарантий того, что всё это не будет бессмысленным. Что все жертвы: прошлые, настоящие и будущие, в смерти которых ты напрямую или косвенно замешан, окупятся сомнительным зыбким миром, который ты планируешь построить на подмостках Содома и Гоморры... — Коори скрючивает пальцы, конвульсивно дергая ими. Связь с реальностью рвется тончайшей нитью, и нервные окончания посылают непонятные импульсы по всему телу. — Разве делать поспешные выводы, не рассчитывая ходы врага заранее — то, что делает Особый класс Особым классом, Коори-сан? Кто там дал вам это пафосное прозвище «Надежда Отряда Аримы» — не он ли сам? Уже не вспомнить! — Фурута слегка беспокойно оглядывает пространство кабинета, и Коори впервые разглядывает в нем эту тревогу, ведь даже в соборе, сражаясь с призраком Хаиру, и в лаборатории Кано, встретившись с ее восставшим кадавром, он сохранял ироничное спокойствие. — Судя по вашей игре, плохой из вас вышел бы гуль — вы бы и до S класса не дотянули. Да и как следователь вы — конструкция шаткая, ненадежная... — Что, теперь ты решил надавить на меня тем, какой я отвратительный следователь и слабый человек? Ты думаешь, что способен разозлить или расстроить меня этим? Огорчу тебя. Кажется, раньше у тебя получалось лучше, Фурута. Неужели потерял вдохновение? — Потерял вдохновение? О, поверьте, я никогда его не теряю! — Фурута выдвигает ящик стола и достает из него ультрафиолетовую лампу. Ловко покрутив в руке, он включает ее и поднимается на ноги, после чего направляет на портрет, водя снизу-вверх от основания картины к верхушке. — Посмотрите, разве идея такого творения придет в голову невдохновленному человеку? Коори снова вглядывается в портрет: сначала скучающе, но затем, когда его абрисы изламываются, преобразовываясь во что-то другое, — ошеломленно. Мертвый лик старика растекается, заменяясь женской фигурой в белоснежном плаще следователя, зажимающей кровавую рану на животе и направляющей один из сильнейших куинке CCG, T-Human, от которого разлетаются электрические заряды, на своего врага — сейчас аккурат на Коори. Он вскакивает, роняя свой стул, и падает руками на стол, расширенными, налитыми кровью глазами впиваясь в портрет перед собой. Дыхание перекрывает, и Коори начинает задыхаться, пока тело и разум заполоняет панический ужас, которому он обещал больше не поддаваться ни в жизни. В лице Хаиру посмертная решимость человека, которому нечего терять. Здесь, закованная в эту позолотную узорчатую раму, она еще жива, пусть и находится на пороге смерти. Коори, несмотря на дрожь во всем теле, рассматривает портрет с алчностью, присущей одержимому маньяку, ведь у него не осталось ни одной ее фотографии, поэтому сейчас он старается уловить малейшую деталь, вплоть до выбившихся прядей светло-розовых волос и складок на плаще. Потому что живую Хаиру он едва помнит, вместо нее перед его глазами то и дело всплывает образ окровавленного жуткого призрака с длинными белоснежными волосами и трупно-серой кожей. — Красиво, правда? Дело в том, что я захотел запечатлеть на данной картине портреты самых важных моих мертвых родственников, включая Хаиру-чан, — не может не высказаться Фурута, беззвучно посмеиваясь с реакции Коори. — Я был тогда с Хаиру-чан во время атаки Мацумае и успел сделать фото исподтишка: уж очень красиво сестренка выглядела в предсмертной агонии — такая волевая и решительная! Мой художник сумел воссоздать ее с данного фото как живую — я бы сказал, нарисовал шедевр... Сразу после этих слов по кабинету звуковой волной дребезжит пробирающий до костей воющий женский крик, сотрясая стены и окна, и Коори, услышав его сиренный зов, с гневом цербера срывается с места. Резкое движение руки, рассекающее воздух, — и лакированные черно-белые фигуры взмывают, а потом одна за другой падают оземь, разлетаясь по сторонам, сталкиваясь друг с другом и со звонким перестукиванием катясь по полу. Шахматная доска врезается в портрет над головой Фуруты с такой силой, что разбивается в труху, опадая щепками с жалобным треском, а холст рвется, образуя дыру в туловище Хаиру и рассекая изображенное тело в клочья. Тяжелый стол опрокидывается, отлетая в сторону, и рука, ведомая собственным бесконечным гневом и призрачным воем, тянется к шее, хватая и с силой сдавливая. Коори набрасывается на Фуруту и сшибает его вместе с этим чёртовым директорским креслом, — олицетворением и эссенцией всего этого бессмысленного фарса, которым стал CCG — стискивая его шею с такой силой, что мышцы рук начинают ныть. Фурута не сопротивляется, устанавливая прямой зрительный контакт и привычно гадливо-глумливо улыбаясь, несмотря на то, что его кожа медленно синеет. — Вот поэтому! — первый самый неистовый удар тяжелой металлической печаткой приходится в скулу, отчего голова Фуруты до хруста откидывается, сталкиваясь с полом. — Люди! — второй удар разбивает нос, ломая носовую кость, деформируя всмятку. — Страдают! — третий сталкивается с вечно ухмыляющимся ртом, и острые грани аметиста рассекают губы от щеки до подбородка. — Умирают! — четвертый апперкотом врезается в челюсть, наполняя рот Фуруты бурлящей кровью, которая реками стекает по его лицу, впитываясь в рубашку и пачкая пол. — Бедствуют! — пятый приходится на глаз, отчего капилляры лопаются, и очередная струя крови стекает по щеке. — Из-за таких ублюдков, как ты! — шестой почти попадает в висок, однако специально промахивается, ведь Коори не хочет вырубать их с Хаиру заклятого врага раньше времени. — Которым лишь бы поглумиться! Над судьбами! Жизнями! Фурута, на удивление Коори, совершенно не двигается, смотря на него в упор заплывшим, но пока еще осознанным взглядом. Что же, это только пока. — Из-за таких клоунов! — седьмой удар ломает ребра, как тончайший фарфор, отчего Фурута начинает кашлять еще больше, и из его груди вырывается первый стон, смешанный с болезненным смехом. — Которые считают, что им все дозволено! — восьмой отбивает печень, рассекая рубашку в области бока, и Нимура взвывает, на этот раз без смеха. — Что они Боги! Что жизнь и смерть в их руках! — девятый попадает в живот, настолько сильный, что желудок скручивается, и Фурута с булькающим звуком еле как поворачивается на бок, выворачивая содержимое желудка вместе с кровью. Коори тяжело дышит, чувствуя, как кровь Фуруты окропила его одежду и лицо. Он все еще пылает от ненависти, но сквозь захлестнувшее безумие в истерзанный рассудок пытается пробиться мысль: почему его гнев не встретил никаких сопротивлений? Это очередное выражение превосходства Фуруты или нечто большее? Коори окидывает презрительным взглядом скручивающего на полу Фуруту и предвкушающе облизывает губы, замечая, как неестественно одеревенело его тело, словно удерживаемое незримой силой в одной позе. И это становится спусковым крючком. Коори хватает Фуруту за растрепавшиеся волосы и тянет его голову на себя, озверело рыча в лицо: — Ты считаешь, что ты лучше других, только потому что смеешься над всем?! Только потому что чертов мизантроп и циник?! Ты думаешь, что имеешь право, что знаешь лучше всех остальных, как устроен мир, только потому что презираешь его и насмехаешься над всем существующим?! Нет, ты просто врешь себе и упиваешься этим самообманом! Ты слаб, чертовски слаб и малодушен, и за этим смехом ты прячешься, потому что знаешь: если не будешь смеяться и откроешь глаза, то зарыдаешь, ублюдок! Заметив, что мгновенная чудовищная регенерация Фуруты уже залечила лицо, Коори со всей дури сталкивает его затылок с твердой плиткой, отчего кожа рассекается и заливает пол лужей крови. Затылочная кость Нимуры с громким треском надламывается, отчего глаза у него закатываются, но они на этом не успокаиваются. Уи снова берет его за волосы, широко и патологично улыбаясь: — Хочешь умереть пафосно и помпезно, главное, чтобы люди запомнили, главное оставить след в истории, пусть и это будет хаос, насилие и смерть, да? Вот только вбей в свою безмозглую башку: любой червь, влачащий свое бессмысленное существование под землей, лучше и больше тебя, замахнувшегося на звание Бога. Если по твоим максимам не существует Бога, значит и ты, и твои действия — ничто. Фурута едва понимает слова Коори сквозь всю боль от его ударов, но они отчего-то пронзают и дерут даже сильнее, чем любые язвительные замечания Йошимуры Это. Несмотря на гулью регенерацию, он осознает лишь то, что сейчас потеряет сознание. Откуда в Коори столько силы? Его ли только это сила? И эти полные желчи слова — чьей ненависти они все-таки плоды? — Ты ничем не отличаешься от своей дурацкой семейки — такой же отброс! Ничтожество! Ответ на предыдущие вопросы находится тогда, когда Фурута еле как открывает глаза после очередного монструозной мощи удара. В холодной инеевой дымке, затянувшей пространство кабинета, прямо позади Коори, в воздухе витает фигура, держащая его руки в своих и направляющая каждый удар. У нее сизая трупная кожа, испещренная венами, забинтованные глаза, спутанные длинные снежно-пепельные волосы, вместо лица теперь скалящийся череп, а из перерезанной шеи все так же струится ожерельем кровь, пропитывая роскошное дворянское платье. Связь между прахом от тела Хаиру, кольцом вдовца, патефоном с играющей на нем музыкой и колоссальной ненавистью со сверхъестественной физической силой Коори в наполовину потерянном сознании Фуруты прослеживается на удивление четко. Перед тем, как погрузиться в бездну небытия, Фурута успевает усмехнуться: — Ах вот оно что... Какая же ты... надоедливая дрянь... Ихей Хаиру.