Миру мир

Адреналин бьет по венам. Узумаки втыкает свои поломанные ногти в алебастровую спину. Учиха щерится, хватает его за плечи. Гортанно рычит. Пульсация мыслей затихает, превращается в белый шум. У них минус вечность — одна на двоих. Наруто дергает Саске за волосы, кровь жирная, липкая, смешивается. И вот теперь они снова вместе. Снова могут тянуть эту лямку под названием мозгоебательное порно жизни. Все смешивается в тугой комок нервов и желаний. Все они не растрачены. А их несет куда-то к горизонту. И это все можно было бы назвать хэппи эндом, если бы пленки хватило, если бы язык повернулся. Богослужитель в голове говорит: — Жизнь — это прекрасно. Саске говорит: — Когда же ты от меня отстанешь, недоумок. И Наруто про себя соглашается. В этом есть даже какое-то проклятие. Наруто чувствует, что ему хочется выблевать собственные кишки и желательно на одухотворенное лицо какого-нибудь просвещенного монаха. В своих мыслях Узумаки возводит свои очи на небо и громко спрашивает: Это и есть мое глупое предназначение ‘тебайо?! Если да, то я сваливаю. Но бог, конечно же, не отвечает. Наверняка свесив ноги на небесах щелкает семечки и смеется над ним. Лживый пидорас, думает Наруто и захлебывается своей кровью. Они падают и падают в бездну. Секунда. Две. Вечность. В воздухе похоже летает его оторванная рука. Или ангелы, быть может, хуй разберешь в этой пыли. Глаза аж слезятся и слышатся глухие стоны со стороны. Узумаки тоже беззвучно кричит от боли и он очень сильно надеется, что его труп будет выглядеть не настолько жалко, что Сакура-чан не будет так сильно страдать, что Какаши не закроется в себе, что… что… Наруто бы многое хотел успеть сделать, но Наруто обосрался и умрет в свои неполные семнадцать, как последний ло… герой из бульварных книжек Джи. Что может быть отстойнее, уныло размышляет Наруто. Учиха словно падающая звезда, катится на край небосклона, исчезает из виду, разделенный на две половинки будто бы ебучий батон разломали на две части с помощью ножа. Узумаки плачет, пытается удержать его ускользающие пальцы, ловит кожей биение чакры Саске (блять, а у чакры вообще бывает пульс, Сакура-чан?), упускает, не справляется, видит как из отрезанного туловища друга вываливаются наружу все его внутренние органы. Кричит уже вживую, совсем истерично, жалко, по-звериному. Это его разум утекает сквозь трещины в черепе, все человеческое, что у него когда-либо было или осталось. Место, где когда-то была его рука начинает нестерпимо болеть, но Наруто не зацикливается на этом, он все пялится и пялится сквозь чадящий дым, все пытается разглядеть кровавые остатки от Учихи среди едкого тумана. Но все это, блять, не разглядеть. И миг действительно превращается в кромешный ад без шанса на очередную реинкарнацию. В ушах звенит, барабанные перепонки лопаются, набирают кровь. Его синие глаза становятся пустыми и матовыми, как перед ударом. Он начинает медленно вырубаться. И нет причин, чтобы все заканчивалось вот так. Но все же это конец. И шансов у него выжить больше не осталось. А вообще если бы кто-то его спросил, стал бы он что-то менять в своей смерти, если бы мог, Наруто бы пафосно покачал головой. Нет, не стал бы. Самый лучший конец. Для них двоих. Клевый такой. Девчонки точно плакать будут если про них фильм снимут. И Сакура, бедная Сакура-чан, понимает. И может, поэтому она так быстро бежит, стирает ноги до лопнувших мозолей, может, поэтому так зла на этот ебаный мир. Знает все, так хорошо знает и потому не может заставить себя поверить, что все может в какой-то момент быть хорошо. А х у е н н о без т р а г е д и й. Сакура не может приказать себе быть такой, как сильные и независимые женщины в маминых книжках. Иногда Харуно кажется, что бог совершил ошибку, когда она мелкая и слишком слабая вывалилась наружу из женского чрева. Иногда Сакуре кажется, что жизнь могла бы быть нормальной. В пять лет все было нормально, в двенадцать тоже, даже во время объявления четвертой мировой все было вполне сносно. А сейчас, в этот момент, все катится в пизду. Будто бы в воле божьей ломается какой-то жизненно важный механизм, отвечающий за равномерное распределение дней в году. Пидорский сын господа бога смог накормить толпу пятью хлебами и двумя рыбами, а свою любимую дочь потрепал по исцарапанной его подобиями щеке словно подзаборной шавке одолжение сделал. Все по расписанию и все по талонам, как говорится. Жизнь точно не любит тебя, Харуно. Зато обожает второстепенных героев и большие сиськи. — Саске-кун! Наруто! — кричит сипло, надтреснуто, земля прогибается под натиском ее шагов. На штанах застыли капли крови, а в глазах плескается неподдельная паника. — Сакура! — Какаши спотыкаясь валится на землю. Внутренний голос орет ему прямо в мозг, повторяя «ты снова облажался, ты, блядь, нихрена сейчас не стоишь, даже чувств никаких не испытываешь, попытайся сделать хоть что-то, встань хотя бы с колен, жалко, блять, смотреть» и, кажется, начинает судорожно истерить. Тупость, какая же это все ебаная тупость, думает. Уебанство какое-то. Охуенный вышел финал четвертой мировой, честное слово. Какаши бы похлопал шинигами, сдохшему Мадаре Учиха, ебаной Кагуе Ооцуцуки. Если бы не… да пошло оно нахуй. Хатакэ вздыхает и делает сильный рывок ногами, чтобы вывалиться на очередной обвал пустым мешком, и где-то между застревает, на мгновение уловив перед собой знакомую макушку. Даже не перед, а чуть сбоку, едва заметную от пыли и грязи, чуть спаленную, но такую знакомую, что Хатакэ скорее бы усомнился в себе самом. — Вот, блять… — выругался Какаши. Ушные раковины ученика полностью залиты засохшей кровью, обрубок руки весь в грязи, а из развороченной грудины мерзко отпечатывается созданная им же чидори. Паника не дает сделать вздох, разрастается в груди, тело начинает мелко дрожать. Психосоматика, чтоб ее. Тщетные попытки растормошить труп больно жжет чакроканалы, но Какаши больше не боится сдохнуть от истощения. Он больше ничего не боится, будто с него содрали кожу, и вместо агонии на него снизошло темное душное НИХУЯ. Мир стал удивительно смазанный. Какаши никогда не был слишком сентиментален, исправно служил своей родине и готов был убить за нее. Но сейчас, когда Наруто — мертвый и весь искалеченный — предстал перед его глазами, в нем что-то с треском надломилось. Это было больно — смерть символа нового мира, смерть того, кто давал надежду даже таким, как он. В этот миг Хатакэ понял, что все окончательно умерло внутри него. Он не знал, что случилось с Саске, но все это уже было слишком. Господь бог говорит: больно, дитя мое? Ну так ешь эту стекловату, не подавись. Какаши думает: а как же любовь к ближнему своему? Одухотворенный голос в голове говорит: ну, знаешь, можно с любовью и убить. Какаши смотрит на мертвого Наруто, вспоминает Сакуру с Саске и соглашается. Но и эта мысль тонет в непроницаемом мраке, в токсичном равнодушии, поселившемся в его голове. Словно прожорливая воронка засасывает его, отрывая от тела огромные куски-кусочки. Чувство, если честно, очень неприятное. Ебаное. Хатакэ сжимает зубы так, что эмаль скрипит. — Все могло бы быть по-другому. Разум подсказывает, что нельзя поддаваться этой боли. Что рано или поздно эти драмы и трагедии Саске вышли бы им всем боком. Что проще было бы убить некогда любимого ученика в самом начале этого пути, чем так гореть изнутри в конце. Хатакэ соглашается. (да. проще было бы убить) Горловые спазмы мышц напрягаются, голова трясется от слишком большого стресса, шиноби начинает выпадать из реальности, чтобы избежать нервного срыва. Один шаг — и темнота навалится на него, превратит горечь в ослепительно-ровный сон. Но этого не происходит. Какаши чувствует себя под пуленепробиваемым куполом, в котором только он и странное ощущение нереальности происходящего. Шиноби не знал сколько так просидел. Ему было плевать. Потому он крупно вздрагивает, когда запоздало замечает девичью фигуру ученицы. Она несется так быстро, будто за спиной щелкает клыками огромное чудовище. Огромное двумордое чудовище с пастью бешеной собаки. Хатакэ непроизвольно сжал мертвое тело в руках еще сильнее. Ему не было противно трогать кожу мертвеца, или ещё как-то, просто Узумаки был непривычно холодный, неподатливый, грязный и желтовато-серый. Как Рин. — Вы нашли На… — спотыкается на полуслове Сакура, смотрит на него. У Харуно зеленые глаза. Блестят и светятся на свету. Какаши не умеет плакать уже давно, что и позабыл каково это, но когтистая рука смерти напомнила ему об этом. Слеза тянется ниткой по бледной коже, порванной маске, замирает на подбородке. И Хатакэ становится стыдно. Распустила тут сопли словно и забыл, что такое потери, что люди не вечны, что дети на войне имеют свойства умирать, уж он то должен, черт возьми, об этом помнить. — Сен… — начинает Сакура, но тот ее грубо обрывает. Не надо ему этих ободрений, не надо сострадания. Он ведь не из таких. Какаши умеет держать язык за зубами. Научился за годы жизни. Не зря ведь били по губам и с насмешкой забирали то дорогое, что оставалось. — Лучше бы ты, Сакура, не тратила тогда время на меня и сразу бы… — необдуманно и зло выпаливает Хатакэ даже не думая ни секунды отрезать свой собственный язык. Сакура же мелко вздрагивает на эти слова, сжимается вся и ей бы сейчас хорошенько отдубасить Какаши или свернуться в комок, прорыдаться как следует. Только куноичи не чувствует никакой ярости подступающей к горлу. Слишком сильно настрадалась в гендзюцу Саске, наоралась, когда увидела его труп, сорвала голос, охрипла так сильно, что голоса будто бы уже не восстановить. — Не говорите глупостей, сенсей, — сказала хрипло Харуно через долгую горькую паузу. — Это было рациональнее. Вам бы стало хуже во много раз если бы я сразу же не занялась вами. — Спасать надо молодых, Сакура, а не отслуживших свое, — зло замечает Хатакэ с отчаянием смотря в ее огромные глаза. — Вы правда думаете, что я не… Что… — начинает неразборчиво Сакура, все же предательски всхлипывая. — Вы, черт возьми, часть команды номер семь и я не могла вас там бросить. — Дура ты, — усмехается Какаши и скашивает взгляд на мертвого Наруто. — Научил на свою голову и поплатился двумя мертвыми учениками. Сакура крупно вздрагивает и сжимает губы от обиды. — Спасать надо то, что можно спасти, Какаши-сенсей, — говорит твердо и с бесконечной болью в голосе подросток. — И не вам упрекать, и задевать меня. — Не вам перекидывать всю вину на медика, который пошел спасать своего чертового сенсея ‘шаннара, стоя при этом еле на ногах, — сказала Сакура, опускаясь на колени рядом с ним, и глаза у нее были блестящие сильно-сильно, глаза и сухие губы, и переносица у нее морщилась мучительно-глубоко, до мелкой-мелкой дрожи. Какаши лишь тяжело промолчал. Ему нечего было ответить на это, но… — Что случилось с Саске? — Его просто прорубило на две части, — холодно ответила Сакура через полсекунды. — Комментарии о том, какими способами я должна была его спасти не имея при себе нихрена кроме подступающей к горлу истерике, принимаются. — Сак… — Заткнитесь, просто замолчите, не надо никаких слов. Блядство, думает Хатакэ на это пока грязные бешеные монстры отщипывают от его тела ошметки грудинки. И ведь после стольких потерь уже не должно быть так больно, слышишь, блять, боже, н е д о л ж н о. Остановите эту блядскую босанову. Раз — они еще с деревьев падали вниз головой, два — пропалывали грядки одиноким старикам, три — трупы. Тут расклад с самого начала был так прост, что впору было сразу же от них отказаться, чтобы... Это же… И бедная Сакура, такая сильная, единственная ученица в его ебучей жизни, ближе, чем любая женщина, лучше, чем объект вожделения. Славная малая. Боевая. И она тоже попала под раздачу, но хоть жива осталась, спасибо, господи, за это. Какаши готов упасть на колени и молить кого угодно избавить его от всех чувств. Но сейчас лишь вымученный крик, сталкиваясь с ядом, падает вниз. Боль резкая и чем выразительнее молчание сейчас, тем толще стена между ним и миром. Все сейчас стирается временем, только тоска — нет. А эмоции он душит в себе, в последний раз проверяя дыхание Наруто. Вообще, надо было побыстрее сдохнуть самому и тогда бы Сакура смогла бы спасти кого-нибудь из них. Смогла бы. Но ничего же не вышло. И не будет выходить. Он, блядский выродок, никак не может просто, ками-блять-сама, сдохнуть, чтобы наконец перестать нести этот столб соляной на своей заебаной спине.

***

Харуно стоит спокойно, натянута, словно струна, по левую руку. По правую — папа. Это он ее привел, наорал не хуже своей жены, утешил, сказал те правильные слова, которые нужны были. И вот теперь она стоит словно на привязи и смотрит. В деревне же стояла ужасная тишина, пыльная такая, невесомая. Будто все хорошее, веселое высосали из мира, оставили гнить дряхлые доски, покрываться пылью мебель и людей. Они дышали ей в затылок, чудились рядом. Сакура сглатывает слюну. Призрачный Наруто трогает ее дрожащее плечо, по-рыбьи улыбается, салютует ей двумя пальцами, кивает на пустоту рядом. И Сакура видит, как на этом месте материализуется Саске. И вот тогда небеса разражаются своим плачем. Частый хмурый дождь бьет по рыхлой черной земле. Капли катятся по лицу Сакуры она не может понять, то ли плачет, то ли просто дождь льется по ее бледному лицу, проникает на кожу сквозь неплотную занавесь черной одежды. Отец как-то в детстве ей говорил, что после смерти человеческие тела превращаются в удобрения и вырастает новая жизнь — бывает и цветы. И ей хорошо думать, что те кто похоронен в братской могиле стали ими. Ей от этого детского осознания и хорошо, и плохо, ибо шиноби, которые подохли, как крысы от дихлофоса в первые минуты развернувшейся баталии, достойны… достойны… просто, это лучше, чем ничего. Вот ведь, блять. Сакура всхлипывает. Ну вот. Разнылась. Отвратительное чувство вибрации в груди. Гром грохочет над ними всеми, а ненавистное платье от дождя быстро промокает и липнет к телу. Секунда и Харуно злобно думает, что лучше бы она сдохла вместе с ними, а не ощущала, что еще немного и неудержимое желание разодрать ногтями лицо возьмет над ней верх. Рядом стоящий Сай так вцепился ей в плечо рукой, что едва не сломал ключицу — эта боль удержала Харуно в здравом рассудке. Она продолжала смотреть, как их всех хоронят. Она услышала, как вздохнул Какаши, вздохнул тяжело и горестно — он все же винил во всем себя и может чуточку ее (хотя он в этом больше никогда не признается). Толпа молчала. — Сакура, — тихо сказал папа. — Пойдем, мама будет недовольна, что мы опоздаем на ужин. И куноичи чудится, что женщина просто не хочет, чтобы люди заметили во что она, славная дочка четы Харуно, превратилась. И это ведь мерзкое дерьмо, это чертово материнское бездушие.

***

Хагоромо знал. Знал с самого начала своего пути. Все на свете имело свою цену. Цена всемогущества — вечное одиночество и вечное бремя выбора, которое никому не отдашь (даже своим собственным кускам генов), Ооцуцуки наблюдает за реинкарнациями Индры и Ашуры, наблюдает и видит, как они снова играют, дробят себя на блики и искры, и отражения их человеческих сущностей рассыпаются по всем мирам, существующим, существовавшим и только собирающимся существовать. И пламенем вспыхивают миры в душе наследников его силы. Хагоромо холодно улыбается мертвым оболочкам юнцов, видит в их стеклянных глазах еще невидимые никому отсветы знакомого огня. Он знает, что все впереди. …Уже скоро, уже очень, очень скоро. Вы получите все то, о чем втайне смело мечтали, вдоволь и еще чуть-чуть сверх того. И вы сполна заплатите за каждое из них. Цена силы — боль, зависть других, труд, прокушенные губы и море слез, которых не видно никому. Саске растворяется во всем этом. У Саске в волосах пепел и в глазах липкий сгусток раздавленного угля с ошметками побитой дождем голубики — приторное до сводящих скулы спазмов. И здесь слишком шумно, чтобы говорить. Очередная супружеская пара начала собачиться прямо перед кабинетом Сакуры, возле ее двери. Срясь из-за пары легких ушибов мужа-чунина. Учиха пытается не испытывать ничего к этой крикливой парочке, к тем кто готов перегрызть друг другу глотки за бытовую проблему всех шиноби, но внутри него клокочет неконтролируемая мешанина эмоций, мешающая его игнорировать их. Все кажется таким ничтожным, когда ты мертв вот уже полтора года. Они — особенно. Их проблемы, блять, уж точно. Представляешь, Итачи, в твоей неделимой Конохе люди готовы перегрызть друг другу глотки за такую чепуху. Как же это заебало. Саске наблюдает за этим ровно две минуты, а потом уходит в светлый просторный кабинет, где Сакура как обычно перебирает карты пациентов, назначает даты операций, жует ручку, наматывает прядь розовых волос на палец. Все как обычно, но глаза Харуно грустны, спокойны, потеряны. Саске не хочет ее жалеть, но по-другому не получается. Куноичи выходит из больницы одновременно со стайкой своих подопечных, в восьмом часу — куноичи медленно пила горячий чай из пластикового стаканчика. Открылась дверь, отбросив на порог тень, застучали каблуки двух клуш-медсестер. — Ох, Сакура-сан, здравствуйте, как день прошел? — Этот чай совершенно вреден и вы знали, что пластик… Саске невесело хмыкает на старческие увещевания женщин. Харуно же благодарно кивает головой, когда одна из них пытается ей втюхать обязательно вкусный и полезный зеленый чай за полцены и облегченно выдыхает, когда обе сотрудницы госпиталя с дешевыми улыбочками сворачивают в другую сторону. — Ух, — раздраженно стонет куноичи смотря на срок годности. — Обдурили ‘шаннара. Саске кривит в усмешке рот на досадное выражение лица Харуно и проходит сквозь нее, сворачивая в другую сторону и проскальзывая вперед женщин-санитарок. — Ты видела, как она общается с мужчинами? Никакого уважения будто мальчишка, что не слово, то кулак. — Ты слишком придираешься, девка даже не порченая ведь. Жалко ее. Ох беда-беда. Надеюсь эта дурында хотя бы сегодня не посетит их могилы, а то зачем ей эти выходные дни, ей богу. Саске презрительно морщит нос на щебетания тупорылых дамочек в возрасте, отключается от всего этого потока бесконечных мыслей. Вспоминает лицо Сакуры и понимает, что даже в этом бессвязном потоке сплетен есть порытая собака. Бледные, даже уже не розовые, волосы, бледно-зеленая, как выцветший фарфор, кожа, костлявое телосложение, не впитавшая из жаркого солнца ни капли живительного тепла. Сакура кажется себе тенью. Саске думает, что когда она на самом деле была тенью, то была гораздо более живой, чем теперь. И эта хорошая шутка. Смешная. Дни шли, перетекали в ночи. Раздражающие люди и Сакура уходили и возвращались. Иногда нет. Но Саске в глубине своей души всегда боялся оказаться в пустоте, где нет даже того немногого, что осталось после смерти. Боялся больше не увидеть то, что было уже привычно. Боялся потерять ту красную нитку, те крошки от пирога, которые выводили его из черных мыслей, из леса кошмаров. Сакуру. Потому что она не забывала, она приносила ему могильные цветы, молилась за его клан и никогда не смотрела на людей так, как смотрела на него. Сначала бесился, ненавидел от осознания собственных чувств благодарности, а потом и привык, понял, что лучше уж так. Некуда ему было идти. Для всего мира он умер. И теперь же его жизнь состоит только из начала. Потому что теперь он бессмертен. В первый день своего заключения наверное, ему нужно было истерить, звать кого-то на помощь, раздробить себе череп из-за смешанных голосов в голове, закрученных в его подсознании — но Саске не хотел ничего из этого. Он видел, как садилось закатное солнце, а мир чудился лишь дешевой декорацией. Его грехи будут жить вечно вместе с ним, подумал он тогда горько. Эти грязные следы уже не затереть ни кровью, ни светом. Ничем. Жить в вечности, с почестями и вымоленной другими справедливости для его мертвого клана, это очень и очень круто, это почетно ведь, от зависти могут ублюдки разорваться, да только эта вечность бесполезная и болезная. Эта вечность — сплошная клякса и страдание. Учиха стал хаотичен, пропитан ненавистью и собачьим отчаянием, как когда-то Мадара Учиха. Но вот такими ночами, промозглыми, когда Сакура рядом, старые шрамы открываются и ноют слишком реалистично, эту вечность хочется послать к чертям собачьим. И Саске не может. Не может замолить не перед кем грехи, ни поблагодарить, хотя бы попытаться. Просто потому, что он мертв. Может это даже такая расплата. В голове пусто, не считая осознания того, что его жизнь кончилась слишком резко. Года два назад наверно. Это не так уж много, бывали и хуже ситуации, но в этот раз надежды нет. Ему отсюда не выбраться. Он будет гнить заживо в своих безумных мыслях. И не сбежать, не спрятаться от пастырей наверху, от самого себя и горьких воспоминаний. Потому что наверняка кто-то выше мудреца шести путей, давненько просек, что, наверное, он все-таки хуже Обито Учиха. Хоть и не фрик, и не нюня вовсе, он нечто совсем другое. Именно поэтому больше дороги в рай ему нет. И конечно можно истерить, мотать сахарные сопли на ус, можно задрать подбородок и пожирать себя начиная с головы. Саске предпочитает второе. Потому что вариантов у него особо то и нет. Жаль только, что смерть многое выела, смыла, заштопала те дыры, которые не нужно было. Утро же совершенно обычное. Кошмар сменяется явью. Коноха зажила давно, даже шрамов на ней не осталось. Это так нехарактерно, так стерильно и так неправильно. Его бывший дом весь напичкан счастливыми людьми, новыми постройками, ему же нужно немного красного. Но все же что-то неправильно. Саске это чувствует нутром, как плохую игру актеров провинциального театра, как фигово прожаренный стейк из подтухшего мяса. Этот дух идет откуда-то извне. Тянет им, веет, наливает глаза кровью. В кулаках хрустят костяшки. Учиха так долго этого ждал, что призрачная надежда кажется взрывной волной. — Я пришла с опозданием, — щебечет Харуно. — Зато принесла вам цветы. Маленькая, щуплая, одетая в короткую лиловую юбку и красное ципано. На голове ободок словно двенадцать лет, а не восемнадцать исполнилось. Остановила время. Да так и осталась бродяжкой, потерянной девочкой, идущей по кругу, по колено в крови и со слезами. А ими, как известно, горю не поможешь. — Если честно, вообще приходить не хотелось, прошлое в прошлом, все дела. Мне эти цитаты нихрена не помогают, но жить по ним можно, — говорит. — А вообще хотела просто, как всегда попросить прощения. Когда я мелкой была, друзей ведь особо и не было, а учителя не любили, я потом тогда помню влюбилась в тебя, Саске, просто пиздец как. И дома представляла, что мы будем жить вместе, когда вырастем, лица я твоего взрослого конечно же не представляла, но ты был красивый, и все у нас там было как надо. Жалко, что в жизни так не получилось, но зато у меня был ты, Наруто, всегда был лишь ты. Сакура неловко трет переносицу стоит и пялится сквозь вихри снежинок в сторону, будто пытается запомнить, впитать в себя снова этот трагизм. Учиха Саске. Узумаки Наруто. Сакура смотрит, не отрываясь, словно что-то колет глаз, что-то зацепило, заставило вновь плакать. И Саске смотрит на эту не зажившую рану в сердце. Не может не смотреть. Это его право.

***

Солнце умирает, солнце целует горизонт, истекает светом. Вязкое, соленое, алое переливается на волнах, вязкое, соленое, алое тягуче пульсирует в венах. Все живое несет в себе земля. Все живое несет кровь в своих жилах. Все живое начинается с крови. Все живое проливает ее. Нет боли — нет жизни. Солнце плавает в его голове живым огнем, солнце лучами спадает со лба, темени и висков, солнце переливается в плетении волос. Лунный свет обнимает его прозрачное тело, лунный свет струится по зацелованной солнцем коже, ласкает нежнее, чем Сакура-чан в мечтах, мерцает богаче и роскошнее шитой серебром парчи, осколками рассыпается по миру узумакина душа, распарывая небо на лоскутья — и золотая, текучая кровь Наруто струится сквозь разрезы одежды Харуно. Прозрачно-розовое, солнечное молоко течет по волосам Сакуры, но она не замечает, целует два надгробия и жалеет так по-девичьи, жалко даже. Ядовитые лилии сдавливают жгутом душу Харуно, медленно душат, нарезают ломтиками, соль на щеках засохла (разбитое сердце такого вкуса, горько). И Наруто продолжает сиять. Ярче всех звезд, ярче луны и солнца, и лучи веером рассыпаются вокруг пушистых фантомов, вокруг Конохи, как драгоценные копья — и тени ложатся меж ними, и тени шлейфом стелются вокруг, переплетаются со светом — нежно, как ладони влюбленных. Вертикальные зрачки посреди его звериных глаз — холодные черные иглы. Зрачки — два кинжальных прокола в огненной, яркой парче, два осколка изначальной ночи, где родились когда-то все на свете солнца и луны. Металлическое, густое, тошнотворно-тяжкое солнце в венах резко начинает душить, отзываясь горечью на губах. Наруто вздыхает — воздух мнится ему гуще камня. Он чуть подслеповато щурится будто не видя очевидного, натыкается прищуренными глазами на второе надгробие. Саске… Нельзя цепляться за хуевое, но он привязан настолько, что к горлу подкатывает кислая тошнота. — Че ты тут делаешь ‘тебае? — А как думаешь, придурок? — издевательски склоняет голову Саске. — Ты, блять, игнорировал меня все эти годы и сейчас какого-то хуя изменил нашу безмолвную договоренность о том, что Сакуру-чан мы навещаем поочередно, еще и смеешь издеваться надо мной, — гневно раздувает ноздри Наруто. — Какой же ты сукин сын. Узумаки весь становится ломаной линией, каждое его действие сейчас, словно бритвой, заставляет Саске дернуться назад, но Наруто успевает перехватить его, несильно бья Учиху кулаком в скулу. Правда, из-за неправильного замаха рука съезжает, задевает лишь уголок рта. Узумаки заворожено смотрит, как она лопается и на синей тонкой коже выступает капелька черной крови. И уебок Саске Учиха отшатывается, моргает, изумленно трет скулу и рот. Смотрит на испачканные пальцы и кривит рот. — Я тебя урою, ублюдок! — Это ты зря, Узумаки, — почти шипит бывший шиноби. — Тебе конец. Во второй раз умрешь, дебил. Резко горячие, мозолистые руки Учихи начинают сжимать его горло, и живое фиолетовое пламя просачивается сквозь кожу, заставляя кровь бежать быстрее — и Наруто криво поднимает против воли уголки губ, улыбается исподтишка, и золото мгновенной вспышкой бежит по блеклым волосам, голубизной отзывается в зрачках… В эти секунды он ненавидит Саске — почти искренне. В эти секунды он чувствует себя почти живым. — Это из-за твоего чертового желания быть рядом с ними, — яростно шипит Саске. — Мы гнием заживо в своих мыслях, в своей беспомощности. — зрачки Учиха сужаются. От накатившихся чувств его хватка ослабла. И этого вполне хватило бывшему джинчуурики. — Истеричка ‘тебайо, че за херню ты несешь? Я бы ни за что не обрек нас на такое дерьмо, да я даже не думал об этом тогда. — Узумаки резко бьет его в челюсть. — И вообще, я хоть и сдох, но удушение все равно неприятная вещь, темэ. Наруто хватает дезориентированного Учиху за запястья, дергает на себя. Саске захлебывается в своей копившейся годами желчи и ему на секунду кажется, что он сейчас задохнётся. От ненависти. Учиха заносит кулак для удара, рычит и промахивается, мажет кулаком прямо в грустную Сакуру. Содеянное походило на моральное изнасилование, потому что было стыдно, горько, а еще моментами смешно. Саске чувствовал, как медленно остывает его кровь, как злость сменяется смятением и омерзительным сожалением. — Не ври мне, Узумаки, — вспоминает глушащие его сознания слова Хагоромо Ооцуцуки. — Вообще-то это ты с Кагуей на пару очень сильно хотели убиться об меня, психопат чертов, или у тебя уже все мозги атрофировались и ты меня игнорил смеха ради? Учиха кривит губы на это и считает до десяти, чтобы унять дрожь в руках от слишком близкого контакта с придурком, сдерживая в себе накопленный за эти дни гнев. — Может ты и прав, добэ, — признается Саске. — Может быть, я просто сошел с ума и добровольно это делаю. — Мне тоже чудились голоса в голове, — признается чистосердечно Узумаки, неловко продолжает растягивать губы в улыбке. — А еще я скучал по твоей кислой морде и ты ведь тоже наверняка скучал. Скучал ведь? — О, господи, заткнись, — раздраженно бросает Саске, но внутри облегченно выдыхает. Когда в мире есть человек с похожими проблемами жить становится легче. — Не верится, что мы снова с тобой заговорили и все это благодаря Сакуре-чан, — грустно сообщает Наруто и переводит свой взгляд на Харуно. В мире людей сейчас зима, холодная, черная. В мире духов ветра не дуют, вода не колышется от течения, солнце не всходит и не заходит для них. Словно все после их смерти застыло, замумифицировалось в своей тленной печальной красоте. И лишь одна Сакура часто приходит к ним. Наруто же не теряет надежды, что она все же заметит их, так он думает. А у самого давно солоно на щеках. Каждый раз, каждый день. И ничего нельзя сделать. Стыдится своих слез, прячет лицо. Благо нет никого, кто бы осудил. Саске безмолвен, а остальные не видят его. И Узумаки в общем-то молодец. Узумаки всю свою жизнь угробил на благие цели и возвращения друга в деревню. И хоть Учиха не в восторге от последнего, но даже так никогда не пробовал. И теперь они вместе в жизни и смерти, мать твою. И это как проклятье. Это как навсегда. — Хватит так громко думать, Учиха, — бурчит Наруто, прикрывает синие глаза. — Хоть кто-то сейчас должен. Узумаки тупо кивает и наслаждается этим единением, чувством будто старый состав седьмой команды снова вместе ждут опаздывающего сенсея, а сердце его бьется в медленном, тягучем, нечеловеческом ритме волн: вдох-выдох. Сакура же оглушительно чихает, садится на холодную землю, подобрав под себя ноги, закрывает глаза. Она не чувствует, как темноволосый шиноби материализуется за ее хрупкой спиной, кладет свои длинные худые пальцы на ее плечи. — Сакура, так и помереть недолго, — шепчет он ей на ухо тихо, отчего куноичи чуть ли не подпрыгивает, поворачивается к нему, а Неджи лишь ухмыляется, пялится своими пугающими белесыми глазами в ее зеленые, полные невыплаканных слез. — Сейчас зима, а ты все дрожишь и приходишь сюда чаще, чем мы видимся, — уголки его тонких губ ползут вниз. Хьюга выглядит даже расстроенным, насколько это, конечно, возможно для того, кто даже не приходил на их похороны. Сакура не отвечает, утирает непрошеные слезы рукавом — ей стыдно перед Хьюга. Он подходит ближе, присаживается рядом. Смотрит на могилу Наруто без всякого выражения на лице. Жалко, что Чоуджи сейчас в деревне своей Каруи, думает Сакура вспоминая, как он единственный тогда три года назад поддержал ее. С ним было бы легче. Определенно. — Не плачь, — говорит резко Неджи вытирая длинным сухим и ужасно холодным пальцем слезы с ее ошарашенного лица. Участие у него плохо выходит, но Сакура почему-то успокаивается. — Они мертвы, не вернутся. Оттуда не возвращаются. — И эта констатация факта так проста, так удивительно бесчувственна, что Харуно хочется ущипнуть себя. — А как же… как же я? — беспомощно и жалко спрашивает она, не поднимая глаз. Неджи же молчит. Шмыгает курносым носом, морщится. Зубы у него ровные, острые. За внешность, в том числе, Мебуки его одобрила тогда. Как лошадь, как кобылу племенную, как чистокровную псину. Никогда не думала, что признается себе в этом, но поздно уже. Выбирала она его не сердцем, а мозгами, естественно. Все поступки, в которых не видно для старых товарищей логики, на самом деле до безумия логичны, структурированы для Харуно. После смертей товарищей стала меркантильней, жестче словно тугая пружина. Устала может и уже хочется постоянства. А может Сакура просто чертова трусиха и поделом же ей. И признаваться в первое время куноичи было тошно. Проходилась подушечками пальцев по гладкой бледной коже Хьюга и понимала, что не любит. Не любит его длинные мужские жесткие волосы, красивое кукольное лицо и его клан. Как-то с самого начала в их отношениях не задалось, но то ли типаж у них после войны все же сошелся, то ли родители Сакуры надавили на единственную дочь, то ли оба слишком устали от одиночества, драм и страданий, но они просто в один день перевезли все вещи Хьюга Неджи за пределы кланового квартала, обсудили новый сериал по тиви.Коноха, политику, красивую квартиру в центре и решили попробовать быть вместе. Они тогда условились, что это все — ради спасения самих себя, своих нервов и от въевшейся в кожу тоски. А зависть некрасивых парочек, утомительные споры с родней Хьюга и хороший секс по вечерам можно будет через некоторое время назвать отношениями. Хьюга говорит, что лучше бы им переехать в какой-нибудь клановый особняк ближе к окраине квартала и что надо бы купить ершик для посуды, а то я, Харуно, посуду мыть больше не буду. Это и есть то самое взрослое, задается вопросом Харуно и весело хмыкает. Может все у нее хорошо и у парней в том мире тоже. По крайней мере, ей хочется в это верить.

***

Наруто с тоской в глазах наблюдает, как старый друг удаляется ровной походкой по кладбищенской дорожке, засыпанной снегом, тянет за руку едва поспевающую Сакуру-чан. Наруто выдыхает. Он не знает, жалеть ли ему об этом, не знает, что из этого лучше. С развороченной грудиной или вот так. На привязи. Харуно оборачивается и бросает последний взгляд на их могилы. Неджи дергает ее за руку, поправляет свой спутанный хвост волос. — Ты чувствуешь это, недоумок? Наруто едва слышно вздыхает, и тело кажется ему легким и текучим, огненным и морским, и впервые за не-вспомнить-сколько дней — полностью и абсолютно своим. Полностью и абсолютно — настоящим. Наруто кажется себе сейчас обломком горькой соли, что растворяется в волнах, с облегчением теряя форму. Быть может, все они наконец на своих местах.