Миру мир

По правде, Фугаку до сих пор помнит, как впервые увидел своих новорожденных сыновей. Его старший наследник, Итачи Учиха, был похож на кусок сырого мяса, отвратного шмотка грудинки с будто бы катарактой пораженными глазами. Он родился под палящим солнцем и был тихий, не доставлял особых проблем в их маленькой семье, даже плакал негромко и словно бы стеснительно, жалобно гукая, как ласка. Он словно понимал, что он родился не в то время, и потому не раздражал поздно возвращавшегося отца и не требовал особого внимания Микото, иногда сам с собой тихо мурлыкал, словно потерявшийся котенок, но чаще всего молча улыбался чему-то своему, детскому. Фугаку и сам не помнит, как согласился на вот это. Наверное, потому что Микото очень просила. И он согласился, терпел ее причитания из-за опухших ног, постоянную тошноту, поразительную раздражимость. В романах мертвой матери писали, что вот в такие моменты, как рождения Итачи, случается любовь с первого взгляда. Когда держишь на руках своего ребенка, набор цепей, сплетений и завихрений, своих и чьих-то еще. Но эта история была не про Фугаку. Он тогда остро чувствовал лишь страх и некое любопытство. Он не был готов к этому ребенку, но хорохорился не хуже петуха на ринге перед выпиской жены из больницы. Саске же был запланированным, но на него уходило меньше всего времени и если Итачи уже стал некой рутиной, как старческая мигрень с утра, то младший сын был непривычен. Зато он был действительно веселый. Носился с гиканьем сразу же, как научился ходить, воображал из себя самурая, рисовал цветки и пах омегой. И за это Фугаку его и полюбил, за это Фугаку и не ждет больших свершений от него, смотрит на его выходки сквозь пальцы до сих пор. И Саске этим конечно же пользуется, якшается до сих пор с местными сиротами, набирал ведь с пяти из них свою банду не зря. И это был интересный поворот событий, Итачи в его годы тоже сколачивал нечто похожее из своих одноклассников в академии, но потом бросил эту идею, слишком уж быстро он вырос и охладел ко многим. И в этом есть некая семейная традиция, преемственность. Саске же до двенадцати лет любил играть в волейбол, резался в карты с альфами втайне от них и решал свои большие детские проблемы на пустыре за кварталом клана. Итачи же приглядывал за ребятней, когда был не занят с ним. Ни Микото, ни Фугаку не просили, но это подразумевалось всегда. Даже после жилета джоунина переубедить Итачи не следить уж так навязчиво за братом никому не удавалось. Омегой ведь младшенький уродился. Не было б беды. Они — его наследие, то, что он оставит после себя, когда отправится на шесть футов под землю. И теперь один из них лежал мертвым грузом на больничной койке, накрытый простыней. Фугаку собрал всю силу воли в кулак и заставил себя посмотреть на Саске. Тот выглядел именно так, как должен выглядеть покойник — слишком неподвижные глазные яблоки под веками, сухие губы и земляной цвет лица. Шиноби знал, что увидит, и все-таки у него так закружилась голова, что он шумно вздохнул и сжал руки в кулаки. Фугаку знал, что около выхода стоит Цунадэ и что Микото молча глотает непрошеные слезы. Фугаку сейчас на это все равно. Он осторожно прикасается к щеке Саске, холодной и чуть-чуть влажной, проводит пальцами ниже и пытается прослушать пульс. Быть может, это все сопли сахарные, но вот сейчас Фугаку смотрит на своего сына и отчетливо помнит все. Не как с Микото или другими, совсем не так. Его дети — это новое начало, это его, все его и шмотки генов тоже. Учиха дал им имена, ловил губами крошечные пальцы и нежно проводил загрубевшими ладонями по мягким темным волоскам на макушке. Он это все не переделывал, не переиначивал. Они родились сразу вот такими, как есть. Последние месяцы прошли как в температурном бреду — он толком не спал, все какими-то урывками, в сильнейшем нервном напряжении и даже психотропные вещества особо не помогали его воспаленному разуму. Потом пришло объявление, что Саске наконец пришел в себя, зашевелился и попытался сесть. Микото тогда резво встала с диванчика, а Фугаку вскочил, переждав короткий приступ головокружения, — черт, надо бы кофеварку сменить на нормальную. — и они понеслись в больницу. — Он заснул. Просто заснул, Микото-сан, не пугайтесь, — мягкий голос Цунадэ Сенджу режет напалмом эту густую тишину в палате. — Хотите воды? — Ох, пожалуй, я не прот… — застыла женщина на полуслове. В палате раздался тихий стон. Фугаку облегченно закрывает глаза. Саске потянулся, сел с закрытыми глазами и провел ладонью по груди, поморщился, нащупав синяки. Открыл глаза и посмотрел на отца. — Ты как, сын? — не скрывая беспокойство. — Сынок… — женский всхлип. Саске пару секунд моргал, уставившись на них всех широко распахнутыми глазами, потом вдруг громко застонал и метнулся вперед будто бы в бреду. Он бы упал на холодный пол если бы Фугаку на автомате, жестко и по-хозяйски не подхватил его на середине пути. — Аккуратно, — напряженно бормочет бледная Микото. Учиха тяжело вздыхает и бережно тянет сына за плечи к себе, вжимает в грудь там, где бьется его старческое сердце. Встречает Саске своими горячими объятиями и ошметками тепла. Ждет его слабых скупых слез. Не дожидается. Сын дышит рвано, сбито, так, будто встретил не своих родителей, а их трупы, словно ему даже дыхание дается с ужасным трудом. — Успокойся, Саске, — Фугаку говорит именно той интонацией, которая позволяла ему манипулировать людьми с восьми лет и которая заставила всех присутствующих в палате успокоиться хотя бы внешне. — Мы здесь, мы с тобой, — с каждым словом Учиха чувствует, как медленно-медленно отпускает пружину, стиснувшую сердце. Все будет хорошо. Он с ними. Он жив. Жив. Ж и в. — Микото? — будто бы выйдя из забытья произносит Фугаку. Осторожно тронув его за плечо она прозрачно улыбалась. Фугаку кивнул своим мыслям и покорно отошел заметив про себя, что Цунадэ благополучно улетучилась по своим делам дав им всем время на слюни и сопли. — Я так волновалась, милый, — бухается на колени перед сыном женщина. Под веками бегут цветные пятна. Микото всхлипывает, ревет. Фугаку не подходит, не вмешивается. Это момент матери и сына, он будет лишним. — Все хорошо… Все хорошо, мама. — заставляет ее встать с колен Саске. Будничными движениями, словно это совсем привычно, он стирает с лица матери слезы. Микото покачала головой, расцеловала в гладкие щеки своего ребенка и прижалась щекой к макушке. — Я люблю тебя. Очень сильно. Мой мальчик, ками-сама, я могла тебя лишиться. — шепчет словно мантру и прижимает Саске к себе, аккуратно пройдясь кончиками пальцев по выпирающим позвонкам. Фугаку уверен, что даже наступивший армагеддон не заставит Микото отцепить руки от живого сына. У его женщины каждый выдох рваным выходит, и она вновь и вновь касается их ребенка — успокаивается, украдкой улыбается, хочет убедиться, что это именно он, а не дурацкий сон в котором заставляешь себя верить в хорошее. И сколько бы сослуживцы и друзья не говорили, сколько бы сладко не пели в ушную раковину. Саске весь в мать — вздернутый нос и бравые идеи за которые и сдохнуть не жалко. Две горошины из одного стручка. — Ты точно себя нормально чувствуешь? — спрашивает хрипло Микото, утыкается носом в ключицу сына. — Мы тебя скоро заберем и все снова будет хорошо. Да. Все. Будет. И Итачи… Итачи скоро придет и… — Успокойся, — деревянным голосом сказал Саске. — Я не уйду. Перед глазами снова встает картинка того, как нашли их чертову группу по рецидиву. Саске истекал кровью. Едва дышал. А единственный сын Минато был бледен и насторожен. Мальчишке было так плохо, что того и гляди грохнулся бы в обморок. Но он делал все, что нужно. Латал раны, промывал перекисью, прикладывал холодное полотенце к лихорадочному лбу. Благодаря ему Учиха выжил и Наруто впал в долгую кому из которой он выйти должен был уже на днях. Рана Намикадзе была серьезна, но малец захотел поиграть в героя. И шиноби благодарен ему по гроб жизни. — Мы, пожалуй, с Фугаку пойдем, дорогой, — понимающе произнесла Микото, звонко чмокнула сына в щеку. — Не скучай. Скоро тебя выпишут. — Спи, — обратился мужчина к сыну и дождавшись его ответного кивка увел свою жену за порог палаты.

***

Некоторые люди умирают в двадцать пять, но их не хоронят до семидесяти пяти. Учиха Саске умирает в восемь. Умирает весь, полностью, до последней клеточки своего тела. Умирает вместе с родителями в венозно-бордовых снах, после которых жалостливые медсестры говорят, что Итачи Учиха вырезал весь свой клан. Мелкий Саске, конечно, не верит, огрызается, но уже на десятой пощечине, закусывает губу и дрожит. Было больно. Очень больно. До соленого комка слез в горле, который невозможно ни проглотить, ни выдавить наружу. Он смотрит на небо, смотрит на ослепляющее летнее солнце и морщится. Учиха всегда был уверен, что увидев своего отца, он почувствует жгучий стыд. Стыд за свою слабость, которая затянулась белой соединительной тканью, зарубками на стене комнаты, стыд за животный страх перед клацающим монстром из пучины ночных кошмаров. Потому что он должен был быть сильным сильнейшим. Первым. Лучшим. Ради мести. Ради себя, потому что монстры лезли по стенкам грудины, цеплялись за ребра, забирались прямо в сердце. Делали ему очень больно, но не отменяли простого факта — клан мертв. Навсегда. Родители никогда не обещали вот этого, — вечности. Они не оставили после себя ничего, только ночные кошмары и расшатанную психику. И по собственной детской ошибке Саске много чего проебал благодаря своему эгоизму, девочкиным слезам. Но сожалений нет, как и боли тоже. Нет ничего, что могло бы заставить его посмотреть на мир по-новому. Все слишком старое и страшное, совершенно несмешное. Учиха вспоминает белое лицо матери, и в груди что-то екает, что-то маленькое, ужасно усталое — его сердце. Не может поверить, что они живы здесь, в этой вселенной, словно увяз в сахарном сне, мечте. В вечном цукиеми. И Саске думает обо всем об этом и не думает одновременно. Не намеренно, просто так, мысли, словно облака, наплывают на сознание, крушат глухую оборону. Ему сейчас даже не больно смотреть на вереницу мертвых лиц, ему просто сложно это вынести снова. Кажется, что еще немного и его сломает это дерьмо. Учихе кажется неправильным совершенно все. И эти медсестры, и Шизунэ Като, и выжившие родители, которые вмиг перестали быть порочной мечтой. Тупо это как-то. Неправильно. По-идиотски. То, что все они — это не точные копии, Учиха понимает сразу же. И что чужое тело, чужой мир, чужое все — очередное издевательство какого-то ублюдка сверху, понимает тоже. И вообще Саске никогда не хотел сдохнуть. Ну, так, чтобы навсегда. Раз и все. Никогда не хотелось. Даже, когда руки совсем опускались. Это, конечно, лирический отступ, но ему крайне паскудно думать о том, что вся его жизнь в итоге превратилась в зловонный кусок говна, когда подохнуть словно подзаборной швали совсем не хотелось, а голова болела, так, словно из нее выбили все извилины. После таких ран не выживают, а воскрешать без эдо тенсея никто из шиноби еще не научился. Это очевидно: Саске Учиха подох от собственной тупости. Помянем же, блять. Мертвее только тот, кого в последний момент зашвырнуло в его тело с обрубком вместо руки и порванными чакроканалами. Страшно, наверное, внезапно оказаться в неподвижной клетке из мяса и костей. Чужой, холодной, идущей ко дну. Страшно, наверное, падать на землю и слышать перед смертью чьи-то страшные звериные рыки и осознать, что умер даже не своей собственной, не за себя, а за чьи-то ошибки, за грехи какого-то долбоеба из другой жизни. Хотя если подумать, сейчас Саске едва ли может активировать тот же мангеке шаринган (что уж говорить о потерянном навсегда риннегане) и ходить без отдышки. Да и срать мне на этого парня, думает Саске, он хотя бы умер, а я тут должен притворяться кем-то всю оставшуюся жизнь. И теперь Саске стало вдруг удивительно спокойно, все равно. В конце концов, Учиха вырос из шавки в еще большую шавку, превратился в настоящего ублюдка подстать своему брату, никак не в каких пределах не заслуживающее счастье в виде красавицы жены и парочки круглощеких детей. Поделом же. И Учиха чувствует, как глубоко увязает в этом дерьме, думает, что слишком быстро раскис, говорил все эти лживые слова поддержки и тупо молчал. Блять. Хэппи энд ведь может быть хоть когда-нибудь? Хотя бы иногда? Но это ведь просчет с его стороны, глупая сентиментальность. Шиноби это шиноби, от маленького Саске, кем бы он ни был, ничего не осталось. И когда Учиха это понимает, он принимает решение позорно свалить в лучших традициях шиноби. Срочно и быстро, уносить ноги из этого гадючника. Размягчел душой, позволил, словно дворняга, привязаться к хозяину. Значит, мало тыкали под ребра, мало били по губам. Суть в том, что если его не отправили в ад отрабатывать все ебучие грехи прошлого, это не значит, что жизнь здесь будет счастливой. Это значит, что удача была на стороне Саске в тот момент, когда решалась его судьба. И все. Но сейчас у него бинт завязан на поясе, все тело ломит, а нога будто бы полностью онемела. Его то бросает в жар, то берет озноб. Лихорадит по-страшному. Это уже от нервяка, — понимает он, от слишком большой нагрузки на мозг. В таком состоянии оружие ему лучше в руки не брать, концентрация не та. И поэтому, только по этим причинам он остается здесь. Не помнит, когда в последний раз просто валялся и старался ни о чем не думать. Потому что была рутина. Карин с ее идиотским флиртом и кровью. Вылазки, тренировки, ебаные кошмары наяву. Учиха Саске всегда чем-то занят, он ненавидит пребывать в четырех стенах, в статике. И вот сейчас, оказавшись в палате среди дня, Саске не знает, куда себя деть, чувствует себя снова лишним и это ведь ненормальное чувство, так не должно быть. Всю жизнь чувствовать себя лишним или обязанным кому-то. Он напоминает себе груду мяса, бесформенного, протухшего, груду кожи и костей, которые никак уже не используешь. Он лежит на своей койке, смотрит на потолок перед собой. Все тело будто обложено ватой, мозг в глухой обороне. Все слишком мягко и тягуче, слишком тошно и муторно. Словно он под водой, а воздух заканчивается. Медбраты не заходят после ухода родственников, а горло саднит, флегма застряла в легких, сухой кашель вырывается изо рта. Через несколько часов тупая боль во всем теле отступает и Учиха может без опаски встать с насиженного места. Осмотреться. Пытается найти в палате хоть какую-то зеркальную поверхность, чтобы посмотреть, как он выглядит здесь. А когда видит отражение в хромированном покрытии аппаратуры — не удивляется. Было бы странно иметь не такое смазливую внешность, как в его мире, но Саске бы конечно же это проглотил, принял бы за данность, шиноби он или кто, но вот сейчас он смотрит на самого себя и не узнает. Все слишком плавно, мягко, без нужных резких черт. Будто в его зачатии никогда не принимал участия Фугаку Учиха. Эта красота слишком дотошна, неестественно феминна. Ну хоть тело у него привычно-мужское. Собственное. Хоть и член немного меньше обычного. Жить можно. Саске подмечает, что уже за десять минут ходьбы туда-сюда правая ступня начинает болеть и движения становятся максимально скованными. Честно, будто при очередном отходняке в лаборатории Орочимару. Учиха массирует сухими пальцами виски, садится обратно на заправленную кровать. Что-то иглой засело в самом подсознании, что-то тупое и ноющее, отравленным шипом и напалмом в кишках. — Саске-сан? — резко прерывает его размышления голос за дверью, глухой и бодрый. — Можно войти? — Заходите, — с трудом выговаривает, прислушивается, непроизвольно задерживает дыхание. Ручка поворачивается. Дверь открывается. Перед ним выскакивает молодой ирьенин, блондинистый и веснушчатый, крючковатый нос, сухие руки и огромные нелепые глаза. — У вас посетитель, — довольно вещает парень. — Ваш брат. Блондин отступает и дает проход Итачи Учихе, который неизменно вежливо кивает ирьенину и закрывает дверь на засов. — Как ты? Обескровленные губы, приоткрыты в выдохе. Жесткие, черные волосы тенью прикрывают раскосые глаза и кончики ушей. Он будто бы едва держится на ногах, когда подходит к его койке. Глаза красные, лопнувшие капилляры, руки подрагивают, шмыгает носом. Трет переносицу, массирует двумя пальцами глаза под веками. Он похож на дерьмо. И сердце Учихи Саске сжимается от самого мерзкого чувства на свете. Он давит его, пинает ногами, чтобы исчезло, пытается засунуть так глубоко, как только можно. Нет, Саске его вовсе не будет жалеть. — Я думал ты проснешься раньше, — продолжает говорить Итачи. Он смотрит на Саске снизу вверх, сидя на стуле возле кровати. Учиха-младший не отводит взгляда, но не отвечает. — Выглядишь получше. — Учиха замолкает, когда понимает, что его слова никак не действует на младшего брата. Саске все так же сидит и безразлично наблюдает за ним. Будто бы выцепляет что-то из его образа, будто бы ему на все это насрать. Итачи чувствует, как нервно дергается его щека от давящего на вытраханный разум напряжения. Саске же поджимает губы, пытается выродить из себя хоть что-то, но ему и вправду на эти сухие факты все равно. Его семью убили девять лет назад. А эти люди — родственники того Учиха Саске, который умер от болевого шока судя по его физической подготовке. Сейчас Учихе хочется нестерпимо едко сказать «хц, угадай, что во мне нового?» и, когда этот Итачи не сможет угадать, ответить: «хаха. да твой брат же мертв, а я лишь фальшивка». Но это было бы глупо, непредусмотрительно и слишком по-нарутовски. И они оба замолкают, просто молчат, но в молчании Итачи чудилось это сиропное «все будет хорошо». Все будет хорошо, все будет хорошо, в с е б у д е т х о р о ш о. Это твердили в прошлой жизни, это все угадывалось в остекленевших глазах родителей. В его позорных ночных истериках. Даже в слезах Сакуры вычитывалось пресловутое хо-ро-шо. Казалось, что все вокруг тогда советовали ему бороться до конца и не унывать. Советовали. И воздух, и птицы, и уебанское солнце. Они советовали бороться, да. Однако. Никто. Не сказал. Как. Как вообще можно сражаться против знания того, что тебя, блять, всю жизнь пускали по кругу и думали: а хуле сломается он на этом моменте или нет? Как, мать твою? Как бороться, когда ты понимаешь, что даже сейчас нет возможности искупить все свои грехи? Как бороться, когда тебе кажется, что ты в любую секунду можешь быть убит из-за того, что это тело было не изначально твое собственное? Вы когда-нибудь ощущали отчаяние? Это тягучее чувство в груди — вовсе не опухоль — заставляющее скрести ногтями холодный мрамор в ванной до непроглядного черного дыма в глазах. Это когда «Я все могу!» режет горло, сдирает кожу, гланды. И ты думаешь, а сможешь ли ты? Нихуя не сможешь, и все это знают, и сам ты в том числе. После ухода Шизунэ Като у него была ярко выраженная апатия, сейчас притупилась, зато утомляемость просто феноменальная стала, ходил по палате, разминая мышцы, как призрак, смотря на свое отражение и вспоминая визит живых родителей к нему в палату. По привычке наверное высекая все это в голове. — Я хотел бы чтобы ты прекратил эти отношения с Наруто, — хрипло начинает Итачи. — Какие? — Я видел все и никто этого не одобрит. — Что именно? — Все. — Хн, — раздраженны сцеживает. Морщится. Итачи же кривит губы на это и хочет похоже продолжить разговор, но… — Блять, я так, сука, и знала, — почти шипит в проеме черноволосая незнакомка. — Ты все-таки трахался с Наруто, чертов пиздабол. Саске хмурит свои брови на эти слова, надеясь, что она просто чертова сумасшедшая или так шутит. Хотя на сумасшедшую она не смахивает. Учиха оценивающе оглядывает ее. Он не мог точно определить ее возраст — было слишком много женщин, которые не выглядели так словно им под пятьдесят, даже та же мать, которая в свои тридцать пять выглядела слишком хорошо, чтобы люди вокруг могли нормально вглядеться в ее черты лица и твердо вынести свой вердикт. Но интеллектуально этой девке и десяти лет не дашь. А выглядит она обычно, даже чем-то похожа на мальчишку. Слишком худосочная, ноги с легким юношеским пушком, а глаза блестящие, большие. Взгляд только непростой: настороженный, обозленный, и только кажется на вид ничем не примечательным. — Масако, закрой дверь. — морщит нос Итачи на нецензурные выражения девушки, — и перестань разговаривать об этом в проеме чертовой палаты. Это касается нашей семьи, а не всех работников Цунадэ-сама и бестолковых подружек Саске. Учиха же ошарашено смотрит взметая брови вверх, не зная, как точно отреагировать, блять, это похоже чертова правда; что он вообще знает об здешнем Наруто? Он. Т р а х а л с я. С… Что? С трудом верится. Но… Это ведь не его мир. Не его семья. Это был не он. Учиха, конечно, сейчас хотелось нестерпимо подолбиться головой об стену, а в крайнем случае напасть на них обоих: встать за спины, а потом с прыжка дать кому-нибудь из них в морду ногой и открыв окно убежать по крышам, но реальность такова — скорее всего он отправиться на долгое лечение в другое отделение госпиталя при попытке нанести себе физический вред, а если попытается свалить, то потеряет свои больничные тапки, пытаясь встать за их спинами, зато оперативно получит по лицу от кого-нибудь из них, и скорее всего Ибики Морино будет истерически ржать, потому что в этом состоянии из него боец так себе, а экипировка обоих не дает сомнений, что они состоят в какой-нибудь группе анбу. Западло. — Ну надо же, новость дня от Учиха Итачи, — громким шёпотом продолжает девка. — Не прикидывайся передо мной, я, блять, знаю тебе с самого детства. Ты хотел, чтобы я услышала именно эти слова, ты знал, когда я смогу освободиться и навестить своего лучшего друга, а также догадывался, как именно я отреагирую на эту новость. — Что? Что? У него в лучших друзья затерялась эта дамочка? Неожиданно. — Успокойся. — Это ты во всем виноват, Итачи, — указав на него пальцем выплевывает куноичи. — Да, ты права и все же поставь себя на место Саске, — переводит взгляд на задумчивое лицо младшего. — Что бы ты чувствовала, если бы мы все стали относиться к тебе иначе и следить за тобой, будто ты маленький ребёнок? — Я не знаю, но, если бы у меня была гребаная биполярка, я бы была более осмотрительна и не подставляла так свой отряд, а еще, конечно же, не трахалась бы с почти женатым альфой! — вспыхивает словно спичка Масака. Так иной Саске был не только мужеложцем, но и любил занятых. Хн. Идиот. Будут проблемы, вздыхает про себя Учиха, очень много проблем. — Хватит, — ледяным тоном отвечает Итачи. — То, что у человека биполярное расстройство, не значит, что ему нужно было отказываться от заданий. — Я это знаю, — вздыхает, переводит свой хитрый женский взгляд на Саске. — Я не хочу выглядеть перед тобой последней сучкой, но я очень зла на вас обоих, в особенности на то, что мы все позволили тебе жить отдельно от нас. Я ненавижу это. Но я волнуюсь, ясно? У меня ощущение, что ты, Учиха Саске, снова начинаешь себя странно вести. Мне кажется, что тебе становится хуже, и это мой долг, как друга, следить за этим. Саске же молчит на это. Ему нечего ответить. Он уже по горло утонул в чужой истерике и теперь делает выводы. — Масака, то, что ты постоянно пытаешься его контролировать не делает тебе чести. — Да? Слишком контролирую? А это было разве не лучше того, что случилось сейчас? И вообще, Саске, что у тебя с Наруто? Что вообще между вами, черт возьми? С каких пор твое пренебрежение сыном Четвертого стало зависимостью, манией? Разве в прошлый раз было не то же самое? Когда ты чуть не разорил свою семью и все твои друзья скидывались на огромную сумму? Кацки до сих пор отойти не может от осознания того, что мы на тебя потратились больше, чем на свадьбу Киоко. — Хватит, Масака, достаточно лишних слов. Ты сейчас не контролируешь себя. — Если ты сейчас не закроешь свой рот, то я сделаю это за себя, — игнорируя недовольный взгляд Итачи чуть ли не шипит Саске. Его злит весь этот разговор. Злит, что его сейчас смешивают с дерьмом за ошибки какого-то, хн, гея. Хотя я узнал от этой доставучей девки больше всего информации о том Саске, чем удалось собрать у других, отмечает Учиха. — Ты слепой?! — переходит уже на крик куноичи. — Мы что, все будем игнорировать тот факт, что этот чертов ублюдок имеет истинную и что у Саске случаются ебучие мании, и странные кинки?! Мы что, просто забудем, что ты, Саске, поджег свой дом, чуть не сдох от хера какого-то стремного мужика в твоей глотке и проебал целый год у Орочимару, который ставил на тебе свои странные эксперименты поставив впридачу тебе проклятую печать, которую, слава богам, позже снял Итачи? Мы что, просто забудем об этом дерьме, потому что хотим быть политически корректными и щадить твои чувства, Саске?! Учиха наблюдает за всем, но он будто бы уже давно не здесь. Он не в своем теле, напоминает себе, он лишь зритель. На мгновение ему кажется, что Итачи сейчас сорвется. Бывший владелец риннегана наблюдает за всем на расстоянии. На расстоянии от этих людей и от самого себя. Он видит, как мужчина перестает поддерживать его за плечи, он хватает девушку за ворот кофты. Он не бьет ее. Он не сделает этого. — Ты не можешь принимать то, через что я прохожу, на свой счет, — все же решает не молчать Учиха. — Серьезно?! — криво улыбается куноичи. — Иди ты вместе со своей самоуверенностью! Ты думаешь, что ни-сан такой благородный, но Итачи не было там, когда твоя мама словно смерть умоляла меня, чтобы я помогла без лишних дерганий отвезти тебя в клинику, так как она была уверена, что ты убьешь себя, продолжая наносить себе увечья! — отцепляет пальцы старшего Учихи от своей одежды. — Тебя там не было, Итачи, черт возьми, а Саске этого не помнит! И очень просто делать из меня злодейку. Но я просто волнуюсь за тебя, ясно?! — эмоционально продолжает. — Мне жаль, что все не может быть так, как раньше! Я бы хотела, чтобы ты был нормальным. Правда хотела бы! Но ты не такой! И нам нужно присматривать за тобой! — Оставь этого ненормального в покое, заткнись и уходи, — холодно отрезает Саске и может ему даже немного неприятно за того, эмферного Саске, такого далекого и мертвого. Вот дерьмо. Истеричная баба, я уже ее ненавижу. — Прости, я люблю тебя, но я от своих слов не откажусь, — напряженно сморщившись сказала Масака, открыла входную дверь и хлопнула ею. — Ты в порядке? — Я уже сполна заплатил за все дерьмо, что приносил вам обоим, если тебе интересно. Саске не смотрел на этого человека и то, как он отреагировал на эти слова, потому что сейчас он чувствовал, что попал в самую точку. Он не был глуп и умел отличать обычную рядовую травму от той, которую даже Пятая не смогла бы вылечить. «Уходи», — промолвил в душе Саске, ощущая: частота его размеренного пульса подскочила до безумия также неожиданно, как и гром зарождается средь бела дня. И как это.? — «Я всегда надеялся, что хоть в какой-то из вселенных я буду счастлив, но как же я ошибался» — Ты лишь частично виноват во всем этом, — чуть громче и тверже говорит Итачи. — Нана сегодня в слезах и соплях умоляла пропустить ее к тебе. Она выбросила твои лекарства тогда. — Это была она? — сцепливает пасть Саске. — Девчонка узнала о том, что вы с Узумаки делаете за ширмой многолетней дружбы, а я ведь предупреждал тебя. — Ей не жить. — Не делай глупостей, отото. — Заткнись. Воспаленный мозг Учихи твердит, что этот человек уж точно ни в чем не виноват, что та надоедливая девка вела себя во сто крат хуже, но другая половина, та темная часть, говорит совсем другое — если бы не Итачи, клан, он сам, были бы живы, что их история не иссохла бы, словно мумия, не канула в лету. А эти ебанутые увещевания о том, что Коноха требовала выбора, черт. Просто так вышло, отото. Пиздец смешно, ни-сан. И может даже Саске до сих пор ненавидит старшего брата. Но тогда зачем делал вид, что простил, лил позорные слезы, пытался уничтожить Коноху, зачем заварил все это дерьмо в прошлом? Учиха теперь знает ответ — потому что так было правильно. — Это все не твое дело, Итачи. — раздраженно бросает, качает невидяще головой, ему очень хотелось с пеной у рта доказывать, что он ни с кем не встречался в жизни, да и вообще: «Кто в здравом уме будет встречаться с этим ничтожеством». Похоже прошлый владелец тела, блять, — Саске сжимает челюсти, и желваки ходят ходуном: этот придурок вертелся на его члене и из-за этого это тело теперь браковано. И еще какое-то психическое заболевание которое делало того Саске слишком уязвимым для мира шиноби. Просто замечательно. Вся его родня похоже теперь все это знает и они боятся того, что он сорвется. Сделают какую-то херню, убьет кого-то, сожжет, умрет во время секса с кем-то. Ему нужно подумать. — Это мое дело, когда речь идет о нашей репутации, — спокойно изъясняет Итачи. Ты мне чужой, думает Саске, и жалость откатывается, как соленая морская волна от берега. Они все тут мне чужие. И Саске с удивлением понимает, что он злится. Впервые за полдня показывает, что злится, не в силах это скрыть. Злость выплескивается из него толчками, долго сдерживаемая и теперь неконтролируемая. — Я уже понял, что мне не быть шиноби из-за этой чертовой интрижки, — слова вырываются из глотки сами по себе будто бы прошлый, тот самый Саске, воскрес из мертвых. — Травма — это не смерть, Саске. Десятки шиноби получают травмы и уходят, многие ведут себя, как ты сейчас — слабовольно подставляясь под обстоятельства и ставя на себе крест. Но ты же Учиха. Итачи почти шипит, резко встает со стула и начинает грубо стискивать плечо Саске будто бы стараясь удержать его от наплывающей истерики. И бывший владелец риннегана неожиданно ощущает, что именно в этот момент что-то ломается внутри него, трескается и разваливается, позволяя забитым в глубину эмоциям освободиться, скинуть цепи и броситься наружу. Он с силой дергает плечом, кривит презрительно губы и вскидывает голову. — Прибереги эти дешевые фразочки для себя. — Быть шиноби — это еще не все. Учиха застывает и не верит, что действительно не ослышался. Это мог сказать кто угодно, но не он. Бинт на царапинах неожиданно начинает чесаться. — Есть в жизни гораздо более важные вещи. — Какие? — глухо спрашивает Саске, не верит. В пять ему казалось, что жизнь и карьера предопределены. В день его рождения ему сказали, что он будет ниндзя. Сейчас же он не имеет никакого об этом обо всем понятия. — Твои близкие, которые волнуются за тебя и боятся, что ты не сможешь преодолеть это. Твои друзья, которые нуждаются в тебе, — он повторяет это, шепчет, прикрывает глаза. А Саске жмурится, плотно сжимая губы, кривясь, как от боли. Он чувствовал себя живым — когда молча истерил, крошил свои кости, натирал мозоли, побеждал, чувствовал запах едкого пота и крови. Потому что это все же было лучше, чем сидеть в убежище и молча глотать усмехающиеся взгляды саннина. Это было более реально, по-настоящему. В этом была вся его жизнь. То самое слово, как его там, — счастье. И Саске кажется, что весь мир — это затхлость, старость и смерть. Печаль, скука и мокрые, покрытые плесенью, души. Где-то на границе сознание слышен звук падающих капель воды. Он абсолютно открыт, беззащитен, расколот надвое своей болью и своим отчаянием. Некоторые люди умирают в двадцать пять, но их не хоронят до семидесяти пяти. Саске Учиха умер в семнадцать лет. Но попытается воскреснуть.

***

Эта семья кажется Саске на удивление противной — хотя он и видит комичное, поразительное в чем-то сходство со своей. И у него на тумбочке — смешной детский светильник. Помнится у Учихи был такой же. — Как ты себя чувствуешь? И он не знает, что ответить; не знает, чем сможет не выдать себя, как скопировать все привычки умершего человека; что именно он вообще помнит о своих родителях?.. Учиха и в толк не возьмет, какого черта эта женщина смотрит на него так, чего хочет от него — не похожего на себя прежнего; разочаровалась бы его настоящая мать увидев бы его сейчас? Смог бы он поладить с ней? Эта Микото Учиха говорит совсем тихо, а улыбка широкая; у нее — длинные пальцы с идеальными лунками; Учиха не меньше минуты растерянно разглядывает темную макушку — и вспоминает зачем-то такие же голые, напрочь лишённые маникюра ногти матери. Но это слишком не-мать, чтобы думать об этом всерьез; Саске и не думает; Саске заставляет себя и вовсе не думать — в конце концов, не для того он сюда пришел. Эта женщина — не госпожа Учиха; тонкая по сравнению с матерью, порывистая по сравнению с матерью. Но Саске все равно кладет на женское плечо, свою ладонь; запоздало понимая, что он сейчас, как назло, не в силах, чтобы сделать вид, что так и надо; что он сейчас — с глазами-провалами и нервными подрагиваниями. Сейчас она, не иначе, вздрогнет, повернет взъерошенную голову, взглянет на него своим шаринганом — и закричит пронзительно и визгливо, чтобы он вернул ее настоящего сына… Но она только вздыхает, стирает подступившие слезы, заботливо поправляет бинт на его торсе. Наверное если бы настоящая Микото Учиха была бы жива она бы делала это тоже. Саске смотрит внимательно; у нее слишком короткие волосы — у матери были длиннее; а еще у нее — шрам возле ключицы; у матери вообще нет ни единого; она плачет — мама, кажется, никогда не позволяла этого, даже на смертной одре. Когда-то Фугаку, к слову, сказал чтобы он не шел по протоптанной дорожке старшего наследника. Став частью седьмой команды, он понял, что эта истина. Жаль отец так и не убедился до конца в том, что Итачи все-таки не убивал Шисуи. Саске хмыкает, заставляет свое сознание сжаться в тугой комок, выталкивая наружу все эти дурацкие мысли про всех оставшихся позади. Но все равно продолжает думать. У матери ведь тоже волосы были темными — как уголь, как тушь, которой девицы разукрашивают себя, как вороны Итачи. И Саске понимает, что он вообще ничего не знает об этой планете — во всяком случае, с тех пор, как он по божьему промыслу оказался в доме Учиха. Поначалу ему казалось, что это даже лучшее его решение за последним дни, не считая того, когда он почти убил ублюдка Орочимару. И Учихе кажется, что он не понимает их; совсем. — Я так рада, что ты наконец дома, Саске. Мысли легко складываются в слова, и Учиха привычно молчит в ответ. Уже ведь понял, что эти люди чаще говорят для того, чтобы быть слышанными, а не для праздных диалогов. Ведь все это, в конце-концов, делается ради их спокойствия. Так или иначе. Тот, другой Саске, мелкий и слабый, улыбается, слушая ее мелодичный голос, от совсем не близкой, но похожей, от человека которого тоже, по-хорошему, нужно было бы полюбить — но нечему внутри, и отвечает молчанием. Они — ветер, что выскользнет сквозь пальцы, слишком живые, чтобы записывать в очередь к трупам его клана. Неназванные родственники. Кровь вне крови. Плоть… какая ещё плоть? Все в землю. И да, клановую могилу им никто не выроет. Факт. Когда эмферный труп родной матери, перевернувшись, скрылся из виду за этой плаксивой Микото, на прощание, кажется, даже помахав рукой, Саске едва не вздрогнул. Если бы мама не умерла, то сейчас он бы ходил к ней в гости, слушал, что мало ест, что выглядит устало и надо больше спать, и, конечно, мама бы лезла в его личную жизнь, смеялась, замечая, как он, один из сильнейших шиноби мира, хмурится, всовывала бы ему в уцелевшую руку горячие обеды и передавала бы седьмой команде привет. Микото наверняка бы понравились те вещи, которые Саске бы привозил после миссий. Было бы так? Несомненно, да, не могло быть иначе. Но мамы нет, поэтому и выдумывать не стоит. Но все же он сейчас делает это. И если бы Итачи сразу же предупредил Коноху насчет фейкового Мадары, то не было бы никакой войны, где погибало сотни шиноби, хотя тут, безусловно, есть и его вина, которая до сих пор припекает при каждом шаге, повороте, выборе. И даже если бы война началась, то Саске не должен был даже думать биться с Наруто за эмферные желания сделать как лучше. …Они сидели бы в каком-то идиотском Ичираку, где Саске бы презрительно скривил рот, Наруто бы стал невозможно занятым на пару с Сакурой, а Какаши бы пытался безрезультатно увиливать от собственного поста Кагэ. Может, даже у придурка Узумаки появилась бы женщина, а он сам бы попытался искупить свои грехи. Но всего этого никогда больше не будет, а значит, все это зря. Если бы в тот день Саске не был бы таким уебком, то сейчас он бы не притворялся и не сидел на жопе ровно в другой вселенной, а был там. Но сейчас в зеркалах лишь отражается пустота. А в душе, под горячей водой, ледяное тело прижимается со спины. А белые кости стоят перед глазами. От новой одежды несет жженой человечиной. В каждом глотке воды принесенной матери — привкус крови, слез со слюной. В больнице, в палате, во сне, наяву, в доме клана Учиха — везде смрадное дыхание смерти, стеклянные глаза близких, боль оставшихся членов команды и мертвая улыбка Итачи. Саске признает чувства вины. Он ни в чем не виноват, говорит старший брат и родители. Не виноват. Не виноват. Не виноват. Даже Сакура навещавшая их с Наруто в последний раз, глазами говорит: ты ни в чем не виноват. Но даже если виноват — я тебя прощаю. Когда Учиха чувствует ледяные ладони на руках. Когда он ощущает как кто-то сожалеюще смотрит на него без маски. Когда он сгибается от боли за грудиной. Тогда он срывается. Шипит, рвет волосы, трясет головой, как большая псина. Саске захлебывается от нехватки воздуха в легких, обнимает колени и шепчет: проститеменяпроститеменяпроститеменяпроститеменяпроститеменяпроститеменя. Саске готов поклясться, что он еще не сошел с ума, но так же он готов поклясться, что слышал гнусавый голос Наруто: — Да пошел ты, ублюдок. А везде кровь. Много крови. Густая, теплая, исчерна-алая, вездесущая. Она повсюду — отпечатки ладоней на земле, брызги на паленой траве и, конечно, на нем. Целое. Море. Крови. Глаза закатываются. Падает куда-то в пространство. А вокруг — тишина. Вокруг мертвое море живых. Тишина, Саске чувствует, что его сердце не бьется. И это наверное конец. Сейчас можно поставить жирную точку. Проклятую завершающую линию. И ему не больно, ему не жалко. Ему уже не нужно. — Какого хер…а, — цедит сквозь зубы Саске, глаза начинают кровить, а мозги плавятся. Ему чудится припизднувшийся Наруто в наряде Ашуры, который собирает чистую энергию этого мира ладонью, сжимает, свет брызжет меж пальцев, как сок раздавленных ягод. Он сминает в горсти лучистые иглы, и те ломаются с хрустом, как сухое стекло, рассыпаются на осколки, протыкают кожу, рыжее, огненное течет по запястьям — и чакра, шипя и агонизируя, плавится в золоте солнечной крови. …Его глаза хрустально-чисты, как весеннее небо. Сквозь их зрачки течет огонь, сжигающий миры. Саскин мир. Небрежный взмах — огненные капли гроздьями срываются с пальцев, золотое, густое, текучий металл на загорелой коже, искрами падает в пустоту, прожигая дыры во Вселенной, оставляя шипящие язвы в ткани мироздания, и пространство и время корчатся в огне, как старая бумага. Наконец-то. — Я сошел с ума, — шепчетшепчет словно мантру. Капли душа чудятся ему тягучими каплями солнца. — Мне… — стонет, сжимает до боли собственные колени. Слишком много всего — кровь, ослепляющий Наруто со своей ебанутой чакрой, какие-то спазмы, заставляющие снова и снова пытаться глотнуть воздуха. Перестать биться головой об кафель. Лицо Узумаки перед глазами расплывается, тает. Саске вырубает душ, вытирает собственной дрожащее словно в лихорадке тело. Видеть становится еще труднее. Он открывает дверь в комнату прошлого владельца тела, прячет свой взгляд и ненавидит-ненавидит-ненавидит. Себя, их всех, жизнь, Наруто, все. Дышать становится немного легче, но похоже он совсем, блять, тронулся умом. А еще кресло надрывно скрипит, когда он на него опускается. Саске чудится, что из ящика стола выпрыгивает липкий страх. Учиха засыпает быстро — на бессонницу грех было жаловаться. Однажды Суйгетсу спросил, снятся ли ему кошмары. Саске не ответил. Нечего было сказать. Только он закроет глаза, как видит дома. Множество домов. А еще людей: низких, худых, полных. Видит кровавые разводы, монстра из-под кровати и глухо бьющееся сердце. Сам он маленький мальчик, смотрящий на мертвых родителей. В воздухе пахнет смертями — Итачи пропах ими, Саске тошнит даже во сне. Он вспыхивает, глаза открывает, раздраженно скалится. Все это так привычно, что уже даже не больно. Руки дрожат, будто холодно в комнате. Что-то внутри грузом висит и бьется о ребра. Учиха вытирает ладонью вспотевший лоб и смотрит, не моргая, на пустую кровать. Страх кружится в воздухе, дурачится. Учиха верен дисциплине, он сам себе отдаёт приказ — надо снова спать. В бою быть сонным — дать шанс врагам. Саске обязан быть сильным. Это уже давно не его выбор. Это долг. У него слишком много трупов за спиной, чтобы реально думать об этом. Он закрывает глаза, и тьма заставляет его подчиниться. Саске глядит во мрак, готовый просить: «Никаких снов». Слышишь, господи, никаких снов. Ему уже достаточно. С него уже хватит. Он видит лица — лица без черт. Точно краской белой мазнули. Девичья рука трогает его лоб, детский голос что-то шепчет на ухо. А потом он один идет среди людей без глаз. Саске крепче сжимает зубы. Пахнет домом. Человек, идущий впереди, несет в руке косу. Саске кричит, чтобы люди бежали от него. Саске боится и его никто не слушает. Страх садится на кресло. Толпа окружает, смыкает круг. Пляшут люди без глаз. Мама кричит, и по рукам отца стекает кровь. Человек с косой превращается в ворона. Саске смотрит в белый потолок. Он учится дышать — каждый раз, просыпаясь. Он ненавидит. Ему отчаянно хочется вцепиться в свои волосы и закричать. Верный себе, он просто встаёт, подходит к балкону. В темноте комнаты, среди родных стен ему даже не приходится отрицать собственную тоску. Сидящий на кресле страх улыбается ему и машет костлявой рукой. Солнце мажет розовым цветом горизонт. Саске смотрит в окно, его до сих пор мутит. Учиха просыпается, чтобы сражаться за тех, кто уже не может. И сражается, чтобы просыпаться. А ночь не щадит никого. Ему сейчас хочется убить Итачи. Он ведь сможет сломать ему шею одним плавным выверенным движением, но Саске только вздыхает утренний мороз. Его брат здесь так боится навредить ему физически, оттого становится еще ироничнее сухой безжалостный факт: он почти сломал его там.