Катарсис

      Этлинн помнит день, когда её голову покрыл траурный платок. Шёл дождь, и вся Ирландия, казалось, оплакивает отца вместе со всеми, кто был там. Все эти годы, закрывая глаза, она видела одно и то же, будто кто-то очень хотел, чтобы Этлинн проживала это снова и снова, по кругу, от начала и до конца. Она не смогла отпустить. Не смогла простить себя.       Они стояли там, на кладбище. Мистер Салливан, её мама, держащая на руке двухлетнего Рори, сама Этлинн и ещё несколько человек, самых близких друзей отца. Её мама, Эбигейл, плакала. Она крепко держала дочь за руку и беззвучно роняла слёзы на её плечо. Юная Этлинн хотела быть сильной, хотела стать маминой опорой; она держалась, чтобы не издать ни единого звука, потому что знала: хватит и одного слова, чтобы сорваться. Она боялась выть, кричать, потому что тогда оглохли бы все, кто был рядом.       Этлинн сжимала кулаки, пока гроб Кеннета несли к могиле. Закрытый. Она кусала губы до крови, пока его погружали в землю. Она скрежетала зубами, пока первые горсти земли забирали её отца у всех. У неё.       Священник монотонно говорил о тяжести утраты, о небесах, нёс прочую подобную околесицу. Да что он мог знать?.. Будто это ЕГО отец лежал в могиле. Будто это ЕГО отца хоронят в закрытом гробу. Будто это ОН не может прикоснуться в последний раз к родной, холодной уже руке… Будто это в ЕГО голове последним воспоминанием об отце останется окровавленный труп с разбитой грудью и стеклянными глазами.       Потом кто-то ещё что-то говорил. Этлинн уже не слушала… Слова обрывками долетали до неё будто сквозь толщу воды, в которой она тонула. Из транса её вывело касание маминой руки. Она мягко трясла Этлинн за плечо. — Этлинн, детка, — Этлинн посмотрела на свою бедную маму, — тебя просят сказать что-нибудь… о папе… — она всхлипнула.       Этлинн кивнула. Она справится. Просто не имеет права не справиться. — Отец… мне нечего сказать тебе на прощание, — прошептала она, качая головой и ощущая знакомый с недавних пор трепет в груди, — просить тебя вернуться бесполезно, не так ли, — Этлинн нервно сглотнула, — ты не закончил рассказывать мне историю про охоту на птиц… помнишь?.. — тихие всхлипы переросли в плач, — прости меня, отец… прошу тебя, — девушка начала задыхаться, будто оказалась на глубине без возможности выплыть, — прости, я подвела тебя… — рыдания становились всё громче, и Этлинн всё сложнее удавалось их сдерживать, — я не хотела… прости меня! Я… если бы я могла… я бы… прости меня, отец… — она упала на колени, в отчаянии колотя кулаками по вскопанной земле. Откуда-то из сердца вырвался нечеловеческий крик. Слёзы лились по щекам, крупными каплями падая на её руки, на колени… куда попало.       А сама Этлинн задыхалась. — Отец, — Этлинн посмотрела туда, где под землёй скрывался гроб. Перед глазами мгновенно встал образ улыбающегося отца с тонкими морщинками вокруг добрых глаз, — я <i>виновата… я… Я не хочу, чтобы ты уходил… не хочу… прошу, прости меня… я не хочу… — шептала она, захлёбываясь и горем, и слезами, — не смогу, совсем не смогу, пап, — больше всего её хотелось сейчас проснуться, прервать этот кошмарный сон, забыть и больше никогда его не видеть, — пап, пожалуйста… не оставляй нас… не оставляй меня…       Но это был не сон.       Увы.       Вокруг все стояли молча. Кто-то тихо плакал. Мама подошла к дочери бесшумно, со спины, положила руку ей на плечи и обняла, утыкаясь лбом куда-то между лопаток.       Священник подождал, пока гроб закопают, а затем, перед уходом, сказал Эбигейл: — Примите мои глубочайшие соболезнования, миссис Коллинс и мисс Коллинс. Да поможет Вам Господь Бог.       Этлинн не удержалась и цинично усмехнулась. Какой к чёрту бог, если он позволяет себе такое?!       «Я хотела исчезнуть. Первые несколько дней после похорон отца я не выходила из комнаты. Приходила мама, пыталась поговорить со мной, или побыть рядом, но я… Я или не отвечала, или выпускала иголки, словно ёж какой-то… Вела себя как идиотка, в целом… Я не хочу кричать. Я вою в подушку от боли где-то под рёбрами, научилась бесшумно плакать, даже рыдая навзрыд я теперь не издавала ни единого звука, но кричать… Это сделало бы маме только хуже. Тяжелее всего, наверно, пришлось Рори. Он постоянно спрашивал об отце, даже когда мама объяснила ему, что папа больше не придёт никогда. Не поднимет парнишку на загривок, не пойдёт с ним гулять, не предложит бросить тарелку Нику разок-другой. Никогда. И это «никогда» раз за разом разбивалось о непонимающее лицо малыша, как фарфор о бетонную стену, а вопрос «почему» отдавался острой болью в висках. Ему же было всего два года, что он мог знать о смерти?.. Как объяснить ему, почему папа не приходит?.. Как объяснить ему, почему его сестра не выходит из комнаты который день?.. Как объяснить ему, наконец, почему мама плачет?..       Взять себя в руки пришлось довольно скоро. Заботиться о нас некому. Я должна нести ЕГО бремя. Ведь ЕГО нет по моей вине, а значит, ЕГО ответственность ложится на меня. Значит, Я должна заботиться о своей семье.       Через неделю я устроилась работать в «Портерхаус». Нашла в Интернете, пришла, меня приняли барменом-официантом, вот и вся история. Пиво наливать умею, столы вытирать могу, и чудесно. Я не могу вернуться в колледж, значит, нужно забыть о «где-нибудь, когда-нибудь» и жить «здесь, сейчас». Чувствую себя разбитой. Паршиво, мерзко… больно… Скорее всего, мне никогда не удастся смириться с этим.» ________________________________________________________________       Этлинн отложила дневник на подушку и поднялась с кровати. Зачем она это перечитывает? Что нового для себя старается найти в этих строчках, написанных собственной рукой? До сих пор было больно, но Этлинн терпела: больно не значит смертельно. Всего лишь больно. Девушка включила настольную лампу и взяла фотографию отца в рамке.       В комнате было не слишком светло, ощущалось близкое наступление сумерек. Несколько лучей закатного солнца, пробиваясь через серые занавески, освещали довольно аскетичную комнату: аккуратно заправленную кровать у окна, небольшой столик напротив, шкаф с книгами и комод с одеждой — всё выполнено в тёмном дереве. На столе — маленькая лампа, стопка книг и несколько рамок с фотографиями семьи, одну из которых Этлинн держала сейчас в руках; а над ним — две красивые картины, написанные акварелью. Их писала сама Этлинн, вдохновившись пейзажами во время охоты с отцом. Отец… От мыслей о нём у девушки защипало глаза, а в горле встал ком из эмоций, которые до сих пор не оставляли несчастную.       В голове, словно насмешкой, прозвучал его голос: «Девочка моя, терпеть боль — не значит быть сильной. Уметь жить дальше ради тех, кто рядом, даже когда не хочется — вот что такое сила. А боль… она, как простуда — проходит.» Отец… Если бы он только знал, как скоро пригодятся его слова.       «Знаешь, — подумала Этлинн, мысленно обращаясь к Кеннету, — Рори уже совсем большой. Прошло уже пять лет с твоей смерти, ему теперь семь. Он уже второй год ходит в школу, и у него много друзей. Он такой забавный! И в точности как ты. Помнишь ту старую кассету, которую ты показывал? Где ты маленький? Рори, наш Рори точно такой же. Мы… всё рассказали ему, когда ему исполнилось пять лет. Он скучает по тебе, хоть и не помнит почти. Мама скучает… И я… Я тоже очень скучаю…» — Папа… — Этлинн выдохнула это незаметно для себя, вытирая тыльной стороной ладони слёзы, — я буду сильной… Я тебе обещаю.       Рвано выпустив воздух из лёгких, Этлинн приняла лекарства, назначенные психиатром, и вышла из комнаты. — Мам? — позвала девушка, спускаясь по лестнице в кухню. — Я здесь, — спокойный голос Эбигейл доносился из коридора, куда девушка и направилась, — собираюсь тюльпаны к Самайну срезать, а то глядишь, Рори с Ником нам все цветы посшибает.       Немолодая женщина, что стояла в дверях, даже со временем не утратила былой красоты. Когда-то тёмно-рыжие, а теперь подёрнутые серебром седины волосы собраны в конский хвост, а в худощавой фигуре при близком рассмотрении угадывались очертания крепких мышц — признак всех женщин, помогавших мужьям с работой. Карие добрые глаза с сеточкой морщин вокруг смотрели с теплотой на любимую дочь; тонкий нос со слегка вздёрнутым кончиком и острый подбородок придавали изящества как её лицу, так и всему образу в целом. В её руках была плетёная корзинка. — Мама, — девушка чмокнула мать в висок, — ты преувеличиваешь. Рори, конечно, особенно не выбирает, куда бросать палки Нику, но Ник у нас не похож на неповоротливую свинюшку: вон как прыгает!       Как раз в этот момент Ник — красно-белый сеттер — с охотничьей грацией перепрыгивал — нет, перелетал! — через аккуратную гряду жёлтых тюльпанов, уносясь за палкой, неосторожно брошенной Рори. — Рори! — Воскликнула Эбигейл, — да что ж такое с этим непослушным мальчишкой! — она вышла на крыльцо, — сколько раз я не велела бросать предметы в сторону тюльпанов? Сейчас, погоди у меня, доберусь до тебя, заставлю тарелки мыть, вот все у меня перемоешь!       Рори глядел на свирепствующую мать круглыми зелёными глазами. Лямка маленького джинсового комбинезончика сползла с плеча, коленки перемазаны то ли травой, то ли землёй, то ли всем вместе, а красные щёчки и блеск в глазах выдавали неподдельные увлечение и азарт. Этлинн, стоя за спиной рассерженной матери и глядя на всё это, звонко расхохоталась. Малыш, глянув на сестру, побежал к ней, тоже весело смеясь. — Вот хохотушки, — с притворным гневом сказала Эбигейл, когда Этлинн подняла на руки маленького брата и подбросила вверх, — молодой человек, ещё раз увижу такое, и мы серьёзно поговорим. Очень серьёзно, — по тону матери ребёнок понял, что та не шутит. — Ты школьные задания сделал? — Сделал, — шмыгнул носом мальчонка, уже стоя на ногах и крепко держась за руку сестры, — Этлинн мне помогла. — Во сколько твои друзья придут к тебе играть? — Спросила Эбигейл, смягчив голос. — Не раньше семи, — ответил Рори, — ну, то есть через час… — У тебя всё готово к запуску голубей? — Этлинн вопросительно посмотрела на маленького брата. — Да, осталось только поймать, — Рори сделал хватательный жест обеими ручонками. Этлинн засмеялась, потрепав брата по макушке. — Ну вот и славно. А сейчас не мешай маме срезать тюльпаны для Самайна, хорошо? — Ага! — воскликнул Рори, — пойду ещё поиграю с Ником. — Ну иди, иди…       Глядя, как малыш уносится в направлении мирно лежащего пса, ожидающего новой игры, Этлинн пошла помогать матери с цветами. — Боевой пацан у нас, ма, — смеясь, сказала девушка. — Аж страшно, — буркнула Эбигейл, хотя Этлинн поняла, что ни грамма злости на сына в ней уже не осталось. — Он так похож на Кеннета, детка… — Знаю, — вздохнула та, — знаю, ма.       Эбигейл тяжело вздохнула. — А травы-то свои ты уже собрала? — Конечно, собрала. Вон сушатся, — девушка махнула рукой в сторону веранды. — Ну хорошо. Слыхала я, что Лили уезжает… Непросто нашему Элвису придётся. Чаёв твоих ему вдвое больше понадобится. — Он мне уже нажаловался, да. — Как его мать? Здорова? — Он не говорил ничего о ней, но, будь что не ладно, сказал бы, думаю — сколько уж общаемся. — И то верно. Пойди чайник поставь, дорогая. Скоро чай пить будем. Итак уже опоздали сегодня с вечерним чаем-то.       Этлинн поднялась и, отдав матери цветы, которые успела собрать, ушла в дом. Эбигейл проводила дочь печальным взглядом, полным любви, сожаления и понимания. «Иногда лучше притвориться, что ничего не увидел, чтобы избежать разговоров о том, что все и так знают», — подумала женщина, продолжая методично и неторопливо срезать цветок за цветком, укладывая их в корзину.