Я люблю его, Он любит меня, но Она беременна

Нам приходится разделиться, что мне изначально не нравится. Киллиан едет прямиком в клинику, я же сперва отвожу Генри к маме. На пороге меня встречает отец. Взгляд у него хмурый, но объятия, в которые он меня заключает, тёплые и ласковые. Генри убегает мыть руки, мы остаёмся на пороге одни. — Где мама? — спрашиваю я, осматриваясь. — В магазин выскочила, скоро вернётся, — отец берёт меня за руку. — Есть вещи, которые ты можешь рассказать только маме? Я пожимаю плечами. — Да нечего рассказать, пап. Просто все ужасно запутано. — Ну, — папа прижимает меня к себе. — Уверен, что всё будет хорошо. — Конечно, — я улыбаюсь. — Прости, но я должна бежать. — Эмма, — отец суёт мне в руку шоколадный батончик. — Для настроения… — Спасибо, пап, — я целую отца в щеку и убегаю. Мне нужно ехать в клинику, где появляется на свет ребёнок моего любимого. Кому сказать — не поверят. Я вся на нервах, машину шатает из стороны в сторону, сердце колотит как бешеное. Папин батончик мало чем помогает — я нервничаю сильнее, чем способен успокоить шоколад. Вдобавок ко всему звонит телефон. — Тинк? — вот кого я не ожидала сейчас услышать, так это свою помощницу. — Я сейчас в «У бабушки», — говорит она. — И мы кое-что нашли. Сядьте, если стоите. — Уже сижу. — Я упускаю тот факт, что сижу за рулем мчащейся во весь опор машины. Мне кажется, что не может быть сказано ничего такого, что повергнет меня в шок. Или может? — Миссис Лукас вспомнила, что однажды в сентябре Артур Кинг провёл ночь в спальне одной постоялицы. Женщина снимала комнату три дня, с двадцать первого по двадцать третье сентября. Брюнетка. В основном сидела в номере, но в ночь на двадцать второе сентября она куда-то уходила часа на три, а вернулась с мистером Кингом. Не знаю — та ли это прекрасная незнакомка, которую он ищет, но её имя вам стоит знать. — Тинк умолкает. — Вы точно сидите? — Да-да, сижу, — отмахиваюсь я. Тинк называет имя. Лучше бы я правда остановила машину, потому что в этот миг я так резко кручу руль, что меня выносит на встречную полосу. Последнее, что я вижу — несущуюся на меня легковушку, и мир меркнет. *** Голоса в моей голове звучат хаотичным роем. Кто-то зовёт меня. Что-то светит мне прямо в глаза. Больно. Болит голова и рука. Меня словно ужалили. Перед глазами летает рой разноцветных мух, сам мир вокруг чёрный. Кто-то касается меня. Я ощущаю прикосновение, но не понимаю — касаются руки, ноги или головы. Я вне пространства, я вне своего тела. Одно лишь сознание шепчет глубоко внутри меня, что я должна открыть глаза. Сказать-то легко, да вот открыть их не получается, сколько ни стараюсь. Кто-то плачет рядом со мной. Или смеётся. Всё так запутано, непонятно. — Эмма… — голос зовёт меня. Но я не знаю, кому он принадлежит — мужчине ли, женщине? Я вспоминаю о Генри. Кто с ним сейчас? Пока я здесь… Кто с ним? Папа? Мама? Реджина? — Она приходит в себя. — Голос более четкий, объёмный. Мужской. Я начинаю понемногу воспринимать реальность. Меня держат за руку, плачет мама. Я лежу на жёсткой постели, голова перемотана, пищит какая-то аппаратура. — Родная… Киллиан. Это Киллиан! Хочу открыть глаза, увидеть его. Увидеть всех их, моих родных, что беспокоятся за меня. Разноцветные мушки меняются на тусклый свет, проникающий сквозь прикрытые веки. Я издаю хрип, который должен был стать словом. Чья-то рука крепче сжимает мою. — Свон, если ты сейчас не очнёшься, я разнесу эту клинику к чертям собачьим! Киллиан… Такой мой. Я пытаюсь улыбнуться и это, кажется, даже у меня выходит. С глазами дело обстоит хуже. Меня чем-то накачали, веки тяжёлые, поднять удается лишь на чуть-чуть. Яркий свет бьёт в глаза, и я жмурюсь. — Вы меня слышите, мисс Свон? — ко мне подходит высокий мужчина с бакенбардами. Он первый, кого я вижу чётко. — Да, — голос хрипит, но я всё лучше владею и им, и глазами. — Эмма, слава Богу! — мама целует меня в лоб. — Ты как? — Нормально… — говорить всё легче, и хоть в ушах и звенит, я почти пришла в себя. — Ты напугала нас, — Киллиан прижимается губами к моей ладони. — Я боялся, что не сделаю этого… Он надевает мне на палец кольцо. — Прости, что на правую, но левая в гипсе. Он криво усмехается. Я не успеваю даже принять факта появления обручального кольца на моём пальце, ведь всё моё внимание обращается к левой руке. Не болит. Совсем не болит. Но на ней гипс. Угораздило же так разбиться! А всё из-за чего? Я помню. Помню, что сказала мне Тинк. Помню, почему крутанула тот злосчастный руль. Но я не хочу думать об этом сейчас. А говорить уж тем более. — Давно я здесь? Боюсь услышать, что из моей жизни выпал месяц или около того. Хотя, за месяц гипс бы сняли. — Часа два, — говорит мама, взглядом ища подтверждения у Киллиана. Он кивает. Два часа? Совсем замечательно. — У вас перелом и лёгкое сотрясение мозга, — говорит доктор. — Сегодня же сможете уехать домой. — А постельный режим или что-то в этом роде? — спрашивает мама. Доктор разворачивается к ней. — На танцы идти рано. Никакого алкоголя, лёгкие нагрузки и диета. Ничего жирного и жареного. Пару дней может подташнивать. Он снова разворачивается ко мне. Я вижу уже настолько ясно, что могу прочитать бейджик — доктор Г. Хайд. — Вы под капельницей, Эмма, полежите ещё часик. А потом к сестре за выпиской. — Спасибо, мистер Хайд, — благодарю я, он усмехается. — Доктор Хайд. Мистер Хайд у Стивенсона. — Но вне работы вы же мистер Хайд, — я улыбаюсь. Доктор обращается к моим родным: — Чувство юмора — отличный признак выздоровления. Он выходит, оставляя меня на попечение любимых людей. — Эмма, как ты нас напугала… — мама тяжело садится на стул, затем спохватывается. — Нужно отцу позвонить, он там весь испереживался! Когда она уходит, я встречаюсь взглядом с Киллианом. Он словно бы постарел за эти два часа. Усталый, разбитый. — Кто родился? — спрашиваю я. Киллиан вопросительно поднимает бровь. — У Милы… — А… Словно было это сто лет назад. Для меня всё, что было до аварии, далёкое прошлое. Когда твоя мама позвонила и сказала про тебя, я очень испугался. Хорошо хоть был в той же клинике, так что оказался рядом с тобой ещё раньше мамы. — И всё же, кто родился? — повторяю я свой вопрос. Киллиан злится. И явно не на меня. — Да никто, ложная тревога. Миле, видишь ли, показалось. А чем это кончилось? Я чуть не потерял тебя… — Не потерял, — я глажу его по руке. — А обрёл. У меня есть некоторые подозрения. Если они оправдаются, то мы будем очень счастливы. Киллиан смотрит на меня непонимающим взглядом. — Ты беременна? Ох… Не то, чтобы я не хотела ребёнка, но весь алкоголь, авария, нервы — явно не способствовали бы здоровому вынашиванию. Так что «к счастью» — нет. — Пока нет, но мой вопрос тоже касается ребёнка. Мила где сейчас — дома? — Э… — Киллиан растерян. — Нет, в больнице. Осталась на обследование. — Я должна задать ей пару вопросов. — Красавица, ты со сломанной рукой и сотрясением мозга собираешься говорить с моей бывшей? — Именно, — уверенно отрезаю я. — И чем скорее, тем лучше. — Тогда, — Киллиан встаёт, — я приведу её, хочет она того или нет. Конечно не захочет, вот только выбора у неё нет, так как Тинк отчётливо назвала мне её имя.