спутники и кометы

Тэхен смотрит на Чонгука в упор и видит в его глазах свое отражение. Абсолютно неуместно и глупо он понимает одно – он все еще любит его. Так, как любил в день их знакомства, первого свидания, первого поцелуя. Кажется, что он просто физически не может его не любить. Но также он ненавидит его – ненавидит той самой ненавистью, которая для самых близких. Эфемерной, но очень болезненной порой. – Тэхен… – Чонгук вскидывает руку, как будто хочет коснуться его плеча, но замирает резко и беспокойно как-то. Тэхен ожидает от него абсолютно всего. – Почему ты не бежишь? Всего, но не этого. Тэхен растерянно смотрит на него, как будто не расслышал, и чувствует, что от нарастающей паники начинает задыхаться. А Чонгук только глядит в ответ, вопросительно и требовательно; кажется, что вот-вот – и погладит утешающе по предплечьям. Почему же Тэхен не бежит? Почему не бежит, как хотел? Он оборачивается, смотря пристально на Юнги, истекающего кровью на полу. Маленькая рыбка, выброшенная на берег. Чонгук прослеживает за тэхеновым взглядом и только тяжело вздыхает, как будто он – врач, встречающий за день десятки смертей, и этот болезненный вздох – все, на что он способен. Потом все же кладет одну руку Тэхену на предплечье в каком-то подобии подбадривающего жеста. – Нам нужно спрятать тело, – вслух решает он. – Варианты? – сухо и безжизненно спрашивает Тэхен, теперь уже глядя скорее сквозь Юнги, но по-прежнему отчетливо осознавая, что он все еще жив; он все еще дышит – слабо и почти незаметно, но грудь его вздымается и опускается. Тэхен против собственной воли усмехается. – Ты же не скажешь мне добить его, правда? Чонгук над чем-то раздумывает – переводит взгляд с Юнги на их подобие окна (чернильное пятно на стене) и обратно на Юнги; на лужицу крови, кисло-сладким гранатовым соком растекающуюся от того места, где он держится дрожащей слабой рукой за отверстие от ножа. Тэхен боится любых слов, которые Чонгук может сказать, а еще вздрагивает от малейшего шума, доносящегося из глубины темного коридора; ясно одно – минуты их сочтены. Чонгук хватает его за запястье и ведет за собой обратно в комнату; Тэхен идет нехотя, кажется, что его буквально волокут. Чонгук останавливается возле Юнги – глаза у того открыты, но взгляд невидящий и мутный, как у слепого, а дышит он слабо сквозь приоткрытые побледневшие губы. Тэхен прячет лицо в вороте чонгуковой худи, потому что не может смотреть, и судорожно всхлипывает. «Что я наделал, что я наделал, что я…» – Подстроим самоубийство, – вслух решает Чонгук. Тэхен поднимает голову и смотрит на его хмурый профиль вопросительно и растерянно. – Выбросим его из окна, вытрем чем-то кровь на полу и сбежим. Колотую рану можно будет оправдать тем, что он напоролся на что-то острое, когда упал. Даже если выйдет неправдоподобно, когда все хватятся, нас здесь уже не будет. Он кивает, будто в подтверждение своих слов, и переводит наполовину беспокойный, наполовину уверенный взгляд на Тэхена. Тэхен молчит, и от боли, скрутившейся в противный скользкий комок где-то в солнечном сплетении, не вымолвить ему ни слова. Он пытается, делает глубокий вдох, тяжело выдыхает; мнет в кулаках ткань чонгуковой худи, и так мерзкопакостно ему внезапно, что хочется одиноким волком выть на луну. Он смаргивает слезы, отвечая с дрожью в голосе: – Т-ты с ума сошел? Он мой друг… Чонгук глядит на него несколько скептично. – Почему-то ты не думал об этом, когда убивал его. – Я не… – Тэхен, – Чонгук берет его лицо в ладони и бережно стирает непрекращающиеся слезы со щек. – Тэхен, послушай меня, у нас нет выбора. Если не хотим попасться, нужно уходить сейчас и очень быстро, иначе может быть поздно. Мы так долго этого хотели, помнишь? «Ты помнишь?» Молчание будто скребется внутри бездомными кошками – мокрыми, облезлыми и голодными; будто тупыми ножницами протыкает прокуренные легкие, оставляя кровоточащие раны. Тэхен не знает, что он должен сказать. У этого всего есть какой-то сценарий, где для него выделены персональные реплики, или нужно импровизировать? У Чонгука руки теплые-теплые; раньше казались по-мужски грубоватыми, но теперь уже – нежные-нежные, родные совсем. Он не ждет ответа и просто подхватывает Юнги, теперь уже бессознательного, на руки – легко так, будто пушинку. Тэхен отворачивается и не смотрит, до последнего не смотрит – даже тогда, когда безудержный ветер врывается внутрь, зябко ползет по его беззащитной коже, раскраивает и рвет. Зажмурившись, Тэхен сквозь темень и пустоту слышит шорохи, возню, тяжелое дыхание Чонгука. Кажется, что проходит всего несколько минут перед тем, как он чувствует теплую руку на своем предплечье. На черной плотной ткани чонгуковой одежды чужой крови почти не видно – замечаешь только небольшое блестящее пятнышко. Чонгук бегло раздевается – под толстовкой у него оказывается футболка, которой он бегло вытирает кровь на полу и, скомкав, выбрасывает прочь. Фатальная ошибка – Тэхен осознает это только тогда, когда уже ничего нельзя сделать, и тихо цокает языком. – Ты только не смотри, – негромко произносит Чонгук, впиваясь взглядом в тэхенов профиль. А Тэхен всем нутром своим будто где-то не здесь; будто он космонавт, оторвавшийся от корабля в открытом космосе. – Пойдем? Почему-то Тэхен не ощущает этого долгожданного освобождения, когда они практически бегом передвигаются по сонным безлюдным коридорам лечебницы, когда Чонгук в темноте нащупывает его ледяную руку, сжимает до боли, до хруста костей, и тащит, тащит, тащит, безвольного, за собой. Намджун не лгал – в какой-то момент перед ними оказывается незапертая дверь. Чонгук глядит на Тэхена через плечо мимолетно, а затем толкает ее, и попадают они двое под ночной, уже почти летний дождь. Вода словно очищает изнутри, как будто она – святая, а это все – нелепое самовнушение религиозного фанатика. И круто ведущая вниз тропинка перед ними, у самого подножья каменной лестницы, – священный путь в никуда; вокруг – храм, не имеющий потолка и стен (а потолок – это, кстати, всего лишь четвертая стена; или первая; или как вам угодно). Тэхен не убирает с лица налипшие мокрые волосы, он жмурится от капель дождевой воды, которые раз за разом будто отрезвляют его пощечинами и никак не могут отрезвить. Пугающие раскаты грома вдалеке. Деревья с каким-то болезненным хрипом и треском гнутся к земле. Ночь хмурая и немного зловещая. Они бегут к оставленной машине – старенькому форду, умытому дождем. Тэхен даже не успевает понять, когда они останавливаются – он врезается случайно в чонгукову спину и замирает так, словно провинившийся ребенок, загнанный в угол. Чонгук оборачивается в какой-то немой нерешительности и силится улыбнуться, будто думает, что Тэхен сейчас находится в крайней степени необузданного, искреннего, настоящего человеческого счастья. Но Тэхен начинает плакать навзрыд, просто падая вперед и упираясь лбом куда-то в чужую острую ключицу. Он плачет и с каждым всхлипом словно разучивается дышать. Он чувствует руки Чонгука на своей спине – теплые, заботливые, родные – и до боли закусывает губу, содрогаясь всем телом от холода и горечи. Холодает, действительно, будто поминутно. Эта свобода не должна была быть такой. Такой болезненной и горькой. Такой (теперь уже) нежеланной для Тэхена. Но Чонгук разрешает ему выплакаться. Тэхен не знает, сколько времени проходит в таком шумном молчании, но дождь уже почти прекращается и только моросит легонько, все еще противными холодными каплями попадая ему за шиворот. – Нам нужно ехать, – Чонгук будто бы и сам не хочет, но возвращаться – хуже кошмарного сна. – То, что там случится дальше, – уже не наша забота. – Мы не забрали наши вещи… – шепчет Тэхен, упорно продолжая прятать лицо. Конечно, это вовсе не то, что беспокоит и рвет изнутри его прямо сейчас, но ему нужно сказать хоть что-нибудь. – Плевать, – Чонгук качает головой. – Мне оттуда ничего не нужно. И тебе купим новые, – он пробует ободряюще улыбнуться, когда Тэхен поднимает голову и заглядывает ему в глаза, тихо всхлипывая. – Слышишь, Тэхен? Купим все, что захочешь, ладно? Чонгук отпускает его немного боязливо, открывает дверцу машины (в его кармане обнаружились ключи – единственное, что он успел забрать) и кивает на пассажирское сидение, с надеждой смотря Тэхену в глаза. Тэхен хватается дрожащими пальцами за его манжету, отпускает нехотя, залазит в машину и вздрагивает, как от удара током, когда дверца рядом с ним захлопывается. Чонгук садится рядом, кладет руки на руль и дышит при этом так тяжело, будто машину эту они собираются угнать прямо сейчас. Будто она совсем не его. Тэхен съеживается весь на сидении, когда они трогаются с места, обнимает руками колени, дрожит и бесконечно плачет. Лопатками чувствует беспокойный чонгуков взгляд; Тэхен хочет что-то ему сказать, но не знает, что. Он любит его и ненавидит. Чонгук – убийца и спаситель одновременно. Тэхен почти готов его боготворить, но в то же время отказывается верить хотя бы в сам факт его существования. Дорога неровная и скользкая. По обе стороны – деревья, низко гнущиеся к земле, деревья с мрачными темными ветками; от яркого света фар, освещающих путь, у Тэхена двоится в глазах. Похоже, он уснул на какое-то время, ведь когда он вновь открывает глаза, вокруг уже город; Чонгук рулит одной рукой, а другой – держит тлеющую сигарету, высунув кисть из открытого настежь окна. – Ты как? – спрашивает обеспокоенно, заметив, что Тэхен выравнивается на сидении и растерянно смотрит по сторонам. – Ничего не болит? «Все у меня болит. Все». – Нет, – тихо отвечает Тэхен, не глядя на него. – Где мы? Чонгук молчит, выбрасывает сигарету на дорогу и сворачивает на какую-то тесную улочку. Медленно начинает светать, и вокруг восхитительно тихо; небо светлеет и розовеет, на асфальте сплошь – одни только лужи. Тэхен упирается лбом в холодное стекло, обдавая его горячим дыханием. – Дома мы, – тихо произносит Чонгук, останавливаясь у (не)знакомого невзрачного подъезда и невидящим взглядом смотря в одну точку перед собой. Затем – на Тэхена, у которого лицо покраснело и опухло от слез, а в висках – только бесконечный гул и надоедливый телевизионный шум. – Выходи.

—

fields – in the morning

Тэхен просыпается не от будильника, а сам по себе, как хочет, – наверное, именно так должно начинаться идеальное утро. После душа он идет, босой и все еще немного сонный, на кухню, чтобы заварить любимый бергамотовый чай. Пока закипает чайник, Тэхен с ногами забирается на тесный подоконник и наблюдает молчаливо за городом, который в объятиях тумана кажется каким-то непривычным и чужим. Все еще далеким, как остров Пасхи или Антарктида. У него от нервов исцарапаны угловатые коленки и шея – от воспоминаний, что надоедливым морозом ползут по коже, он чешется, будто бездомная кошка. От удобной кровати адски болит спина, а еще Тэхен продолжает мыться холодной водой, пускай у него даже есть и горячая; привычки формировались очень муторно и долго, но теперь от них уже вряд ли куда-то можно деться. Дома все было как прежде, но в то же время – совсем по-другому. В почтовый ящик и под дверь были напиханы счета – измятые, пугающие, требующие; по углам паутины немерено, на полу, мебели и полках – пыли толстенные слои. Паркет привычно темный, привычно поцарапанный, привычно скрипит под босыми ногами. В ванной – бутылочки неиспользованных шампуней, жидкого мыла, почти новенькая пена для бритья, которую Тэхен так и не открыл еще несколько лет назад. В холодильнике пусто абсолютно, да и продуктов нигде нет никаких – об этом он позаботился, еще когда собирался уехать. Правда, чистку какую-то здесь не помешает провести; или генеральную уборку, или даже ремонт. Вот так вымести все за порог, на улицу, сбросить где-то в одну большую кучу и сжечь. И смеяться безумным смехом, глядя, как тлеет все, что за годы успело потерять свою ценность. Чайник противно свистит – Тэхен настолько отвык от этого звука, что едва ли не валится с подоконника, но успевает вовремя удержаться руками. В лечебнице чай был пресный, холодный и попросту мерзкий; здесь он вкусный и пахнет полевыми цветами, как тэхенова постель и все его книги. Сколько волшебства, на самом деле, оказалось в вещах, которые он прежде считал привычными. Тэхен пьет чай и параллельно докуривает старые сигареты, найденные в осенней курточке в шкафу – легкие, некрепкие совсем. Поглядывает на время, считает секунды. Потом оставляет чашку с размокшей заваркой на столешнице и уходит в комнату – там садится на пол, придвигается к стене, упирается в нее затылком и легонько стучит по ней костяшками. Несколько секунд тишины – и кто-то стучит в ответ. – Привет, – Тэхен выдыхает, сглатывает комок сухости и хрипоты в горле и прикрывает глаза. – Привет, – доносится слабо, гулко, но отчетливо. – Как ты себя чувствуешь? Ты выспался? – Я люблю тебя. Недолгая тишина. – Я тебя тоже, – Тэхен измученно улыбается, скребя ногтями по паркету, и молчит. – А теперь ответь. Ты хорошо спал? Тэхен вообще не думает, что отныне когда-нибудь сможет нормально спать. Так что ему нечего сказать. Хотелось бы ответить что-то хорошее, но. Ему до сих пор кажется, что он видит кровь на своих руках – он постоянно закрывается в ванной, склоняется над раковиной и судорожно, до красноты трет ладони под струей ледяной воды. Не помогает. Кровь никуда не исчезает. И кажется, что нож, который он выбросил еще тогда, когда они с Чонгуком выбежали на улицу, может в любой момент вернуться к нему в карман – окровавленный, с отпечатками пальцев, неопровержимое доказательство. – Я не могу так, – судорожно выдыхает Тэхен. – Мне нужно вернуться и сдаться. «Тебе радостно?» – Я боюсь спать, потому что мне кажется, что я буду видеть его бездыханное тело во сне, – Тэхен опускается почти до шепота, хватается холодной ладонью за шею и впивается в кожу ногтями. От слабости. От бессилия. От ненависти к себе. – Одна часть меня кричит, что я невиновен и что это было только его желанием, но другая… другая сгорает в огне от тоски, несправедливости и от страха… «Тогда радуйся. Умрем мы все равно в одиночестве». – Я не могу так. Я не могу, не могу, не могу… Тэхен открывает глаза, только когда кто-то хватает его за запястья. Он с трудом фокусирует взгляд и видит Чонгука, который стоит напротив, на коленях, крепко держит его руки в своих и смотрит жутко обеспокоенно; еще говорит что-то, но Тэхен не слышит. От него пахнет сигаретами и домом, и Тэхен просто прячет лицо где-то в вороте его черной футболки и плачет, снова плачет, содрогаясь всем телом и позволяя Чонгуку крепко держать себя под лопатками. Он никогда не считал себя сумасшедшим. Никогда до этого момента. Приходить в себя получается лишь какими-то секундными отрывками – вот Чонгук поднимает его, ослабшего, на руки, вот кладет на кровать, заботливо убирает влажные волосы со лба и целует мягко куда-то в висок. Ложится рядом, за талию придвигает к себе и крепко обнимает; Тэхена всего морозит и будто даже лихорадит – агония продолжается до тех пор, пока он просто не отключается. Ему снятся какие-то отрывки из прошлого, больше напоминающие артхаусное кино, и много, много чужих голосов, среди которых невозможно разобрать хотя бы один знакомый. Когда Тэхен открывает глаза, за окном уже садится солнце. Чонгук по-прежнему лежит рядом и теперь уже мирно спит, перекинув одну руку через тэхенову талию; Тэхен нащупывает его ладонь, сжимает крепко в своей и понимает, что впервые за целый день может ровно дышать. Впервые за целый день он не чувствует себя так, словно умирает. Только непривычно; просыпаться не от чьих-то нечеловеческих воплей и скрежета чужих ногтей за стеной – странно и сложно. Но Тэхен просыпается и чувствует, как чье-то теплое дыхание обдает едва ощутимо его затылок и как чья-то сильная рука прижимает его близко к себе. И Тэхен начинает думать непозволительно много. А может, он спал? Может, все то, что случилось, теперь – выдумка? Из потока хаотичных мыслей Тэхена вырывает лишь тихое копошение на соседней подушке – Чонгук просыпается, глубоко вздыхает, протирает сонно глаза. Тэхен медленно поворачивается к нему и молчит, не решаясь спросить. Через пару секунд у него получается. – Я спал все это время? Чонгук только усмехается измученно и тянет одну руку к его лицу, заботливо проводя тыльной стороной ладони по щеке. – Лучше думай так.