спутники и кометы

Nam Taehyun – 안녕

Тэхен мог бы просто взять и сложить свои вещи, как счастливый семьянин, собравшийся в отпуск. Или как заядлый путешественник, для которого одиночество – старые фильмы, вино и высокая кухня; для которого нет ничего лучше одиночества. Он мог бы просто сделать так, но, на самом деле, он не может. Недавно ему приснился сон, и Тэхен сам для себя решил, что это был кошмар. Хоть и музыка в голове играла спокойная (тихая баллада), погода была безоблачная, а босые ноги вязли в холодном песке, это чувствовалось так, как будто лето там было вечным; как будто оно не должно было закончиться однажды. Тэхену нравилось это лишь до тех пор, пока он не обернулся и не увидел – море, яркое солнце, атласные облака. Словно что-то, означавшее начало новой жизни. Напротив него стоял Юнги. Его любимая черная худи была привычно разорвана, руки безвольно висели вдоль ослабшего тела, а ноги были опущены в воду по щиколотки или даже чуть выше. Море за его плечами плескалось – неспокойное, оно словно пыталось о чем-то предупредить, но не могло. Немое, как сам Юнги. Юнги – море. Несколькими минутами позже Тэхен осознал, что реальность эта была искаженная. По-настоящему все было проще простого – зима, тихая городская улица, лужа талой воды на тротуаре, одна из многих. Городок, судя по виду, провинциальный и пустующий, почти что заброшенный. Тэхену было удивительно тепло, а у Юнги от холода дрожали губы – он обнимал себя руками, топтался неуверенно на месте, но не делал ни шагу вперед. Казалось, что его последние слова застряли у него в горле пулей или лезвием. Он выглядел так, как будто был уже мертв и только сейчас постепенно исчезал из этого мира. Тэхен проснулся в холодном поту и не знал, как отогнать от себя эти зимние серые сны. Они казались хуже действительности, хуже прошлого, хуже всего, что он когда-либо переживал. И сейчас кажутся – эти невесть откуда взявшиеся призраки всякий раз сбивают Тэхена с ног, когда он пытается встать и идти, не оборачиваться и не вспоминать. Тэхен ненавидел себя, когда ничего не помнил, но сейчас он понимает, что память для человека – бремя, казнь, пытка и худшее наказание. Он думает, что, пройдя это все, стал чуточку сильнее. Но самое страшное все же то, что он, вроде как, привык – привык к холодному бетонному полу под своими ногами, к тому, что спина после сна всегда адски болит, что солнца здесь ничтожно мало, что люди здесь, в конце концов, другие. Впервые за всю жизнь Тэхен почувствовал себя так, словно он вписывается, словно он стал частью чего-то большего; здесь ему не тесно в собственном теле, но стены давят на него, и от них, по сути, вся головная боль. Но это закалка. Закалка даже получше, чем прошлое. Вырезать свое имя ножом на стене в их потайной комнатке было идеей Сокджина. Он сказал, что здесь так делают те, кто ожидает своей смерти, ну или просто должен отсюда уйти; но, так как второй вариант в принципе никогда не рассматривается, остается только по слогам посчитать количество самоубийц. Нож, к слову, тоже сокджиновский – маленький, складной, спрятанный им в подкладке сумки несколько лет назад. И никто не спрашивает, что значит его имя, выцарапанное острием на стене рядом со следами от пуль и нарисованными кем-то цветами вокруг. Сплавить нож Тэхену было, пожалуй, его самой лучшей идеей за все время пребывания здесь. – Что ты делаешь? – Тэхен вздрагивает и резко оборачивается, держа нож прямо перед собой. Кажется, реакция у него недостаточно быстрая для того, чтобы хотя бы спрятать его за спину. Перед ним стоит Юнги – вид у него невозмутимый и повседневный, как у человека, который просто прогуливался мимо и решил заглянуть; впрочем, взгляд его быстро становится испуганным, растерянным и каким-то отчужденным. – Откуда у тебя это? Он начинает неторопливо подходить ближе, а Тэхен так и замирает на месте, не в силах произнести ни слова в ответ. Юнги ни за что не должен узнать, что завтрашним утром его здесь уже не будет, – Тэхен рад бы ему сказать, но тогда все может сорваться. Он несколько лет мечтал уйти. Он стал избранным. Он ни за что не упустит этот шанс. – Тэхен, – Юнги, похоже, вот-вот потеряет терпение, но Тэхен только отрицательно качает головой. – Не скажешь? – он подходит очень близко и заглядывает ему за спину. – Зачем ты писал свое имя? – Мне захотелось, – ложь у Тэхена выходит дурацкая, но на другую он и не способен. – Ты просто так пришел или… – Искал тебя, – Юнги вынимает руки из карманов и принимается хрустеть костяшками – противно так, Тэхену никогда не нравился этот звук. – Хотел рассказать, о чем думал весь вечер после того, как ты ушел. У тебя, знаешь ли, прям талант – исчезать в моменты, когда я нуждаюсь в твоем присутствии больше всего. Наверное, если бы наша жизнь была каким-то нелепым комиксом, я бы точно не стал одним из главных героев. Потому что у нас есть ты. Сокровище. Всесильный Ким Тэхен. Сколько же ты пережил? – Хен, что ты… – Наверное, полюбить тебя было моей самой главной ошибкой, – Юнги кивает самому себе и опускает взгляд с таким безумным отчаянием, что Тэхен узнает в нем того самого мальчика из сна – брошенного, такого одинокого-одинокого с виду; но самое забавное, что он понятия не имеет, стоит ли его жалеть. – Ты так убивался, когда пытался вспомнить, и я думал, что делаю все правильно. Но ты же понял, что это был не я. Не со мной ты лежал на траве у реки, не со мной говорил через стену… не я был тем важным звеном целой чертовой истории. Ты не знаешь, как сильно ударило по мне осознание. Между ними – расстояние в один ничтожный шаг. Тэхену кажется, что его рука, держащая нож, онемела, но на подсознательном уровне он все еще ощущает острую потребность в самозащите; он не боится Юнги, нет, никогда не боялся – просто сейчас он уязвим для кого угодно. Для целого чертового мира. Тэхен не думает, что сделал что-то не так, он не может считать себя виноватым. Юнги просто был у него. Сейчас он, правда, какой-то ничей, но так, наверное, даже и лучше. Когда-то у Тэхена была к нему самая сильная привязанность из всех возможных – он как раз был здесь напуганным одиноким мальчиком, который наивно полагал, что все люди, проходящие вдоль этих стен, становятся лучше, чище, заново рождаются на свет. Тэхен слишком поздно понял, что это не так, и Юнги ему никак не помог. И не должен был. Он слабо улыбается лишь на долю секунды, почти незаметно, и просто кивает. – Так что я принял решение для себя. – Хен… Юнги подходит ближе – кончик натертого до блеска лезвия едва ощутимо упирается ему в живот – долго-долго смотрит прямо в глаза, а после окольцовывает дрожащими руками тэхеновы плечи и рывком (в одно мгновение) притягивает его к себе. Внезапно сорвавшееся дыхание на миг касается чужого уха; Тэхен испуганно отпускает рукоять, но не отстраняется – чувствует волнами накатывающую истерику, невозможность видеть, слышать и чувствовать. – Я ненавижу тебя, – хриплый шепот на последнем выдохе и алая-алая кровь на губах. Юнги не поднимает глаз, а Тэхен сейчас так сильно хочет на него посмотреть. – Ненавижу. «Ты не знаешь, как сильно ударило по мне осознание». Юнги (вернее, то, что от него осталось) безвольно, жидким воском стекает по чужому еще теплому, еще живому телу; кажется, что Тэхен умирает тоже – он боится опустить взгляд, потому что знает, что должен увидеть. И уже порядком забытая картина снова появляется перед глазами – Юнги, стоящий в луже талой ледяной воды (мокрые лодыжки блестят жемчужной пылью); его дрожащие руки, губы, ресницы. Болезнь, умертвляющая каждую клеточку его тела. Больно было каждый день. Но теперь – уже совсем не больно, нет. Тэхен отступает, позволяя Юнги упасть на пол. Он упирается лопатками в стену, сливается с ней всем телом и наблюдает за тем, как Юнги придерживает дрожащей рукой кровоточащую рану – аккурат где-то под сердцем. Тэхен не думает о том, что должен ему помочь. Даже если он захотел бы, то не смог бы. Юнги и не просит, он даже не зовет его, даже не смотрит – его ледяной взгляд упирается куда-то в стену, а Тэхена с ног до головы обдает порывом прохладного ветра с улицы. Он думает о том, что должен сбежать. Прямо сейчас, пока еще никто не спохватился. Все, что у него есть, – тупой необузданный страх, сковывающий все тело. Юнги еще жив, ему можно помочь, но он истекает кровью. И если сейчас позвать кого-то на помощь, у Тэхена будут большие проблемы. Он вздрагивает всем телом, отлипает от стены и делает шаг вперед, всматриваясь в лицо Юнги, который корчится и, кажется, захлебывается в собственной крови. Горячие слезы текут куда-то Тэхену за воротник. Он не просит прощения, не признается в любви – осторожно обходит его и, пятясь, выходит в коридор. Останавливается. Продолжает смотреть и молчать. Комок страха и боли застревает в солнечном сплетении. – Что ты сделал? – слышится ледяной голос за его спиной. Тэхен резко оборачивается. Перед ним стоит Чонгук и пристально, почти зло смотрит прямо в глаза. Взглядом из ряда тех, которые не забываются.

—

flashback

Манжеты худи на запястьях кажутся Чонгуку железными оковами. Он понимает, почему Намджуна называют чокнутым, – он ведь полностью оправдывает это звание. Так искусно мучить людей и морально, и физически нужно еще уметь; наверное, он проходил для этого какие-то курсы. Чонгук поднимает взгляд и, точно в воду опущенный, останавливается. Надзиратели толкают его в спину, и он думает, что они не имеют на это никакого права. Он здесь все еще свободный (как и все остальные, к сожалению, не знающие об этом). – Стойте, – выдыхает он, глядя в спину идущему впереди Намджуну. Чокнутый останавливается тоже и оборачивается, вопросительно смотря на него. – Я хочу поговорить. Давайте отойдем. – Что на этот раз? – спрашивает Намджун и тут же молча кивает надзирателям. Чонгуку развязывают руки, и он отстраненно рассматривает красные пятна от веревки на бледных запястьях; кожа огнем горит нестерпимо и… и, боже, зачем все это, он же вроде никого не убил и даже не ранил. – Если ты все же решил уехать отсюда, то посидеть пару дней в одиночке перед этим все равно придется. Ты меня разозлил. – Вы не имеете на это никакого права, но сопротивляться я не буду, – отвечает Чонгук, пряча руки за спиной. Намджун кивает куда-то вправо, и они отходят снова, становясь возле окна, где никто не сможет их услышать. Чонгук мимолетно бросает взгляд на спокойную и благоухающую весну снаружи – он слишком сильно хочет оказаться где-нибудь не здесь. – Мне нужно побыть рядом с Тэхеном еще немного. – Ты слишком привязан к нему, – усмехается Намджун, расстегивая и застегивая снова маленькую пуговицу на манжете рубашки. – Очаровательно. – Я хочу, чтобы вы выпустили его, – на этом моменте Намджун резко выдыхает и хмурится так, будто не расслышал. – У меня есть план. – И какой же? – Через несколько дней вы освободите меня из одиночной камеры, а Тэхену скажете, что я уехал, – Чонгук неотрывно смотрит ему в глаза, попутно оценивая реакцию на свои слова. Его задумка ни капли не спонтанная – на самом деле, это то, что он уже очень долго вынашивал в себе, просто ожидая необходимого момента; и вот, кажется, он наступил. Чонгук уже выгнал Тэхена однажды. Теперь он хочет искупить свою вину и сделать для него что-то хорошее. – Я выучил его наизусть, он будет проситься уйти, чтобы начать искать меня. И вы дадите согласие. Намджун усмехается, почесывая пальцем висок, и качает головой. – И что мне с того, что ты решил побыть героем? – спрашивает он. – Откуда я знаю, что у тебя нет какой-то скрытой схемы, дополнительного плана против меня? – Можете забрать все мои вещи, – тут же отвечает Чонгук. – Заберите все, оборвите мне связь с внешним миром, что угодно. Я сирота, близких родственников нет, никто не станет меня искать. – Ты так отчаянно рвешься ему помочь, – чокнутого это все, кажется, даже немного веселит. – Номер восемь должен был уйти отсюда уже давно, – сглотнув, Чонгук отводит взгляд и вновь задумчиво смотрит в окно; через несколько секунд – снова на Намджуна. Он уже не смеется, и рука его на манжете рубашки замирает. Чонгук от нервов кусает губы; в нем вновь просыпается давно и глубоко запрятанный страх. Страх перед завтрашним днем, возможно. – Ну так что? Вы согласитесь, если я займу его место?