Белая палата!

Вернуться туда, откуда ушла какое-то время назад, порой не исполнимая задача. Ты вернешься туда уже другим человеком. Больше не будет тех мыслей и желаний. Будут переоценены ценности. Сама жизнь будет представляться по-другому. Другими будут и люди, которых ты покинула. Если все они еще будут живы. И у них еще останется в душах радость ожидания. Можно лишь надеяться, что лица их просияю счастьем, а не тихим проклятием, прошептанным в сердцах, как только завидят тебя в конце дороги ведущей к Дому. Нельзя войти в одну реку дважды. И горечь утерянного былого, не покидающая твою душу, заставляет, в минуты отчаянной слабости голосить на луну. Напоминает, не дает забыть животное происхождение твое. Я, хочу все вернуть. Хочу еще раз войти в ту же реку. Хочу снова прижаться к его мягкой почти бархатной коже. Самой потереться щекой о его отросшую щетину. Ощутить острое раздражение, опаляющее живым огнем любви от прикосновения. Ощутить нежность в прикосновении, пусть даже резком и неожиданном, но только знать, что он еще раз прикоснется и не встретит больше сопротивления. Я была такой дурой. Дура. Не вернуть, не попросить прощение, не быть прощенной. Хочу вернуть слова, вырвавшиеся из меня с ненавистью. Не произносить их вовсе никогда. Вернутся в прошлое и вовремя заткнутся. Утекла река. Осталась горькая пустыня, с болью от с силой выдавленного «стоп-слова» в сорванном горла криком боли, и тишиной в порванных барабанных перепонках. Осталось одно — танцевать самой с собой. У ветра на глазах и безразлично текущих по небу облаков. Я в длинном белом платье-мороке вдовьего горя. С головы до ног. На ступеньках третьего этажа окружной клиники, лестничного пролета высотой в три с половиной метра. Один шаг грациозной походки, профессиональной танцовщицы. Одно движение ног и, я буду рядом с ним. В той белой палате, куда меня только, что водил офицер в серо-синем кителе. Белое на белом в белом. Красивое сочетание с кроваво-красными беспорядочными пятнами, как всплески огня погасшей навсегда жизни. Танец. Я к тебе, шаг вперед, ты от меня два шага и сторону. Таешь. Одиночество. Два шага и в сторону, двигаясь навстречу. Еще один шаг. Прямо. И ты исчез. Совсем. Навсегда. Реальность обрушилась на меня, словно булыжник. Внезапно я задохнулась от тяжести в груди и, мощного удара по лицу. Большая, черноволосая женщина в форме медсестры навалившись на меня, била на отмах по лицу. Сильно, будто хотела выбить из меня тоску и желание сдохнуть: -Ты, что, сука, удумала? — она продолжала бить меня по щекам. А я, захлебываясь собственным бессилием. Пыталась не разреветься от неспособности совершить даже элементарное, без его на то разрешения. Потом эта большая женщина всю ночь напролет просидела рядом со мной в белой палате с почти белой дверью и погашенным светом, меняя у меня в руки воткнутые капельницы и шепча о радости и детях. Зачем она о детях? Мое больное сознание нарисовало на ее теле тельняшку и большого попугая на ее плече. В руках ее был тесак. Она им резала мою плоть серого безжизненного цвета и, поднимая руку вверх, кормила попугая. Огромный Ара, подцеплял клювом куски серого мяса, прикрывая свои красные глаза от удовольствия. Проглатывал кусок за куском. Благодарно кивал ей, и расправлял крылья приседал, делая книксен. Я смотрела на место, откуда был отрезан кусок меня, и не видела крови. Все было серым и белым. Мир потерял краски. Моя жизнь была теперь одного с небом за окном цвета. Попугай начал меня беспокоить. Он не разговаривал, но я слышала его голос. — Как она? — хриплый, грубый, тихий, мужской голос. — Мультики смотрит. Пираткой видит меня, — большая женщина отскочила к стене, и попугай, расправляя крылья, опустился на мою подушку, стал внимательно смотреть мне в глаза. От слабости и отсутствия желания сопротивляться его взгляду, я прикрыла веки. Тонкая кожистая преграда не спасет, если этот Ара вздумает выклевать мои глаза. Мне все равно. Пусть, расколет их, как орехи. — Вытри ей рот, дай воды и на сегодня все … остальное завтра! — взмах крыльев, по лицу движение воздуха, касание чего-то мягкого и вновь отрезанный кусок плоти, громкий глоток большой птицы. И, наверное, книксен заправского, благородного воина, в белых доспехах. Копье воина уткнулось в мою грудь в область сердца, боль адская за грудиной, вызвала мой всхлип и выгнула спину навстречу копью. Скорее бы и не дышать уже. Из оттуда крик прямо в голову: «Держи ее!» Река. Я была уже в этой реке. Я иду к тебе! Тихое течение темной воды в омуте и серые облака. — Спи, родная, Я рядом!