Алголь и Вега

[Take a bite of my heart tonight]

— Аккуратнее, Ива-чан! — Не лезь и убери от меня коленки свои. Ойкава хмыкает и слегка отодвигается. Иваизуми так и не отрывается от телескопа, не сдвигает трубу ни на миллиметр и лишь изредка приоткрывает второй глаз. Такого упорства Тоору от него явно не ожидал. — Ты уже час так сидишь, у тебя глаз лопнет, — обеспокоенно говорит он и неуверенно тянет руку. — Отстань, — Хаджиме дёргает плечом, не давая к себе прикоснуться. — Сегодня он точно должен мигнуть. Ойкава устало вздыхает и складывает руки. Звезда Алголь — почти самая яркая в созвездии Персея, но в какой-то момент она начинает блекнуть, почти исчезая на несколько часов в небесной тьме. Иваизуми намерен дождаться момента, когда она засияет вновь. — И что ты так привязался к этой звезде? — Алголь мне нравится больше всех. — Это звезда дьявола, Ива-чан. — Моя любимая, говорю же. Тоору сдается и задирает голову вверх. Вега сегодня горит будто ещё ярче, вспарывает небо и тянет за собой созвездие Лиры, и можно увидеть её без всякого телескопа, потому что она сияет без уловок и загадок, не прячется и не запугивает своими затмениями, как некоторые. Это Алголь грозил астрономам зловещими предзнаменованиями, связав своё имя с устрашающими легендами и проклятиями. Но Хаджиме ничего не боится и терпеливо ждет, когда с неба ему подмигнет демонический глаз. — Ты же понимаешь, что она не загорится в одну секунду? — уточняет Ойкава, не отводя глаз с мерцающего ночного неба. — Она будет становиться ярче постепенно. — Плевать, всё равно это круто. Ойкава опускает взгляд и с интересом наблюдает, как Иваизуми на ощупь тянется за бутербродом, но промазывает и проводит рукой по колену Тоору, удивленно ойкает, не глядя смещает ладонь на стоящую рядом тарелку и наконец находит нужное, тянет бутерброд ко рту и довольно кусает, продолжая смотреть в окуляр. Тоору зачем-то представляет, как Хаджиме так же кусает его коленку, и невольно вздрагивает. — Загорается! — вдруг вскрикивает Иваизуми и подбрасывает в воздух бутерброд. Ойкава прыскает, подползает ближе и тут же оказывается в крепких объятиях, замирает и пораженно моргает. — Он реально становится ярче, мать его, ты представляешь? — восторженно шепчет ему на ухо Хаджиме. — Я два раза уже пропускал, а сегодня ночью наконец-то увидел! Кошмар, я сейчас тут всё расцелую. Ойкава в предвкушении закрывает глаза, но Иваизуми высвобождает его из своих рук и отползает в сторону, подбирает с пола бутерброд и на радостях целует телескоп. Затем снова заглядывает в окуляр, слегка подкручивая винты, и Тоору обиженно поджимает губы. А потом он видит, какой Хаджиме до нелепого счастливый, и улыбается тоже. Наконец-то, чёрт возьми — Иваизуми последние два дня ходил мрачнее тучи, раздраженно закатывал глаза на каждую глупую реплику, рычал на детей в парке, злился из-за безответственных одноклассников, ворчал и жаловался в столовой на непонятливых учителей, гневно ломая в руках палочки. И плевать бы на них всех, пусть заслуженно познают его гнев, но видеть такого обозленного и уставшего Ива-чана и оставаться равнодушным Ойкава не мог. Но сейчас затмение заканчивается, и Тоору расслабленно прикрывает глаза, подставляя лицо примчавшемуся на крышу прохладному ветру. И Алголь вновь сияет в руках Персея,

И Вега облегченно выдыхает, продолжая гореть на острие Лиры,

И волны звёздного океана разбиваются о берега горизонта.

Но за прошедшим затмением следует новое, и у Хаджиме их не счесть. Вокруг Ойкавы опять щебечет хоровод влюбленных фанаток, и Иваизуми, сложив руки у зеркальной стены, примеряет на себя различные выражения отвращения и раздраженности. Понять причину, по которой эти визжащие столпотворения так бесили Хаджиме, удалось легко и быстро с помощью короткого внутреннего монолога: «Ты завидуешь ему, потому что тоже хочешь себе толпу фанаток?» «Боже, нет.» «Ты злишься, потому что не хочешь его ни с кем делить?» «Чёрт, да.» Визг не прекращается, потому что Ойкава сыплет своими звездными улыбочками и наверняка говорит какие-то слащавые глупости, и Иваизуми громко усмехается. Девчонки не сводят с Тоору глаз, ловят каждое изящное движение и плывут от взглядов и интонаций. Они не знают, как вчера он визгливо хихикал у Хаджиме дома, крошил ему на кровать своими булками, за что незамедлительно получил злобный укус себе в бок и верещал до звона в ушах. Иваизуми довольно улыбается и тут же прекращает, увидев свое лицо в одном из зеркал. У Алголя есть холодный спутник, а у Иваизуми есть холодное зеркальное отражение — озлобленное и обиженное неизвестно чем, улыбающееся криво, потому что улыбаться разучилось уже давно. Фанатки у Ойкавы — красивые, смеющиеся звонко и краснеющие, как по заказу. Иваизуми тоже краснеет, только не от смущения, а от закипающей внутри злости. У Тоору каждое движение и взгляд — поза для журнального постера, а у Хаджиме — готовность к броску, к удару, к впрыскиванию яда в кровь. Иваизуми снова пытается широко улыбнуться и сам поражается — зачем ему такие острые зубы? Драться с их помощью за мясо? Или кусать ими мусорящих людей за бока? Тошно с самого себя и своих глупостей, он будто прячется за углом с приготовленным для Ойкавы букетом, но в последний момент передумывает, осознав, что у него нет никаких шансов. Как же это всё нелепо, до нервных смешков и кулаков об зеркало. — Не устал собой любоваться? — Ойкава наконец-то закончил воркования со своим фанклубом и теперь стоит рядом с Иваизуми, упираясь подбородком ему в плечо. «Пошути мне ещё», — думает Хаджиме и сердито фыркает. Тоору смотрит на их отражения в зеркале и улыбается — не наигранной и отточенной улыбкой для фанаток и фотосессий, а какой-то тёплой и милой. Их бы двоих сейчас на обложку журнала, где лицо Иваизуми обязательно закроют названием или штрих-кодом. — Опять опаздываем на тренировку из-за твоих звёздных замашек, — ворчит Хаджиме и уходит от зеркала в сторону спортзала. Ойкава обиженно ноет и идет следом. В раздевалке Иваизуми стягивает с себя рубашку и, не успев ещё надеть футболку, подходит к переодевающемуся Ойкаве. — После тренировки идём к тебе, а то ты мне мою тетрадку нести будешь ещё год, так что я сам приду и заберу её, — говорит он, приблизившись почти вплотную. Тоору как-то странно вздрагивает и замирает с натянутой на плечи футболкой. — Как скажешь, — тихо отвечает он, прячет глаза и зачем-то краснеет. Иваизуми опускает взгляд и видит на теле Ойкавы вчерашний укус. Хаджиме кусал в порыве, не глядя, просто целился в оголившийся бок, а сейчас видно, что след получился прямо на изгибе, яркий и всё ещё красноватый, смотрится на бледной коже красиво и властно. Рука сама тянется прикоснуться, но Тоору резко отворачивается и быстрым движением натягивает футболку до конца. — Ладно, иди уже переодевайся, — просит он Иваизуми, бросая беглые взгляды на его обнаженный торс. Иваизуми хочет глупо хихикнуть, но сдерживается и послушно отходит в сторону. Ойкава лёгким движением поправляет взлохмаченные волосы, и жаль, что нельзя так же легко стряхнуть с щёк румянец. Хаджиме чувствует плечами холодок, отчего-то тревожно и весело одновременно, и хочется опять подойти и сдёрнуть с Тоору футболку, и чтобы он не зажимался, не прятал глаза и дал потрогать след от укуса, чтобы краснел и отчаянно цеплялся руками — таким его ни одна его фанатка никогда не увидит. Ойкава спешно покидает раздевалку, и всё так и остается непонятным и удивительным, и Иваизуми лишь с недоумением смотрит ему вслед. Знать бы вообще, что творится у него в голове. И Алголь отчаянно мерцает, словно шлёт сигналы бедствия,

Наивные юнцы надеются спастись от смертоносного взгляда Горгоны,

Разбуженные демоны сходятся в ритуальный круг.

У Тоору в голове — бесконечный последний день весны, корабли уплывают на закат, и Вега в нём горит светом театральных софитов. Тренировка закончилась, и Иваизуми уже стоит переодетый за дверью раздевалки, и впереди совместная дорога до дома, и надо будет придумать повод задержать Ива-чана у себя на подольше. — Барашки на лугу? — Нет. — Пони с розовыми волосами? — И снова нет. Привычное дело — Матсукава угадывает, какие сегодня на Ханамаки трусы. Игра выходит честной, потому что Маттсун задержался после уроков и не успел застать Ханамаки переодевающимся. — Подмигивающий бананчик? — Опять не угадал. И откуда только он всех их знает? — Клубничка в солнечных очках? — с надеждой предполагает Иссей. — Да! — радостно вскрикивает Макки и в подтверждение снимает шорты. — Мои любимые. Ойкава громко хлопает дверцей шкафчика, берет со скамейки сумку и выходит из раздевалки. Хаджиме ждет его снаружи, смотрит на него строго и будто заранее осуждающе, и Тоору сам не соображает, как вдруг спрашивает: — Ива-чан, угадаешь, какие на мне сегодня трусы? По взгляду Иваизуми можно понять, какой силы сейчас будет его замах, и Ойкава уже готовится к подзатыльнику, как вдруг слышит: — Фиолетовые в бирюзовую клеточку? Ойкава застывает. Во-первых, потому что Иваизуми не возмутился и не послал его. Во-вторых, потому что он угадал. Он пораженно кивает, и Хаджиме со спокойным видом уходит по коридору. Из школы они выходят в таинственном молчании. По дороге домой Ойкава останавливается, залюбовавшись открывающимся с моста видом, на фоне которого необходимо срочно сфотографироваться. Он вытаскивает телефон, приобнимает Хаджиме за плечо и прижимается к нему щека к щеке. Он делает снимок как раз в момент, когда Ива-чан пытается протестующе выкрикнуть что-то грубое, и кривит губу, глядя на получившееся фото. — Ива-чан, ты хотя бы раз можешь нормальное лицо сделать? — У меня всегда такое лицо, — сердито бубнит в ответ Хаджиме. — Улыбаться не пробовал? — Зачем, чтобы испортить тебе фотографию? Ойкава удивленно моргает, и Иваизуми с фырканьем отворачивается и шагает по мосту прочь. Между ними снова повисает напряженное молчание, пока им на носы не начинают падать дождевые капли. — Да ну нет, только не это, — разочарованно тянет Тоору, глядя, как за считанные мгновения темнеет асфальт, и его ругательства глушатся шипением хлынувшего дождя. Иваизуми стоит рядом и молча морщит мокрый нос. До дома Тоору они добегают промокшие насквозь, продрогшие и злые вваливаются в прихожую, бредут до ванной в солидарном ворчании. В ванной Хаджиме тут же стягивает с себя намокшую футболку и встает у Ойкавы за спиной, который пытается распушить налипшую на лоб чёлку. — Раздевайся, — хриплым голосом приказывает Иваизуми. — А? — дёргается Тоору. — Шмотье свое мокрое снимай с себя, а то простудишься, — недовольно рявкает Хаджиме и уходит в комнату Ойкавы, обтирая голову полотенцем. — У тебя есть какая-нибудь широкая футболка, чтобы на меня налезла? — Ну конечно, давай, хвастайся лишний раз своими мускулами, — закатывает глаза Тоору. — Чего? — звучит удивленно из комнаты. — И кто бы мог подумать, что у тебя могут быть комплексы по поводу внешности? — ухмыляется Ойкава, заходя в свою спальню и наблюдая, как Ива-чан со злющим лицом копается в его шкафу. — Нет у меня никаких комплексов, — подёргивает плечами Иваизуми, доставая из шкафа какую-то старую растянутую футболку. — Это у тебя ещё с детства пошло, когда говорили: «Тоору такой красивый, а Хаджиме будет его защищать»? — Бред какой-то. — Так что тебе не нравится? — Всё не нравится, — огрызается Иваизуми и влезает головой в футболку. — Перечисли, — не отстает от него Ойкава. — Лицо не нравится, брови не нравятся, щёки надутые не нравятся тоже, а ещё зубы острые и вообще всё. — Ты такой идиот невероятный. Ива-чан закрывает шкаф и поворачивается к Ойкаве в футболке с изображением мультяшной зубастой пираньи. Тоору не сдерживает смешок. — Ива-чан, хочешь секрет? Он подходит к нахмурившемуся Хаджиме и шепчет ему на ухо: — Ты красивый, вообще-то. Иваизуми тут же вспыхивает и отходит в сторону. — Помнишь, как в детстве я целовал тебя в щёки, а ты смешно отпихивался и верещал? — спрашивает его Тоору, идя следом. — Ужасные были времена, — вспоминает Хаджиме и садится на кровать. — Поэтому ты сейчас и дуешь щёки, потому что я давно тебя в них не целовал. Иваизуми не успевает подобрать слов, выражающих идиотизм услышанного, как Тоору поваливает его на кровать, с хихиканьем забирается сверху и поочередно звонко чмокает в обе щеки. — Да прекрати ты меня слюнявить! — орёт Иваизуми и яростно вырывается, наспех думая о том, что ему следовало бы ввести уже ограничения на их телесные контакты, да только он опоздал с этим лет на десять. Тоору хохочет и не выпускает из рук лицо Хаджиме, без конца покрывая его поцелуями, но вдруг замирает где-то рядом с губами, выпрямляется и усаживается ему на бёдра, подозрительно его разглядывая. — Что ты ещё задумал? — раздраженно спрашивает Иваизуми, который давно бы мог уже скинуть Тоору с себя на пол, но почему-то этого не делает. Ойкава молчит, не смеется и даже не улыбается, смотрит пугающе серьёзно, будто действительно на что-то решается. Иваизуми под ним не двигается, только удивленно округляет глаза, когда Тоору снова склоняется над ним и застывает у самого лица. Оба не произносят ни слова, космическая пыль обнимает Вегу шёпотом погибших планет, космическая пыль не дает сейчас Тоору сделать хотя бы один ровный вдох. Из коридора слышится щелчок дверного замка, затем раздается звук распахнувшейся входной двери, и Ойкава тут же слазит с Хаджиме и отскакивает почти в другой конец комнаты. Иваизуми тоже спохватывается и быстро садится, приглаживая после себя смятое покрывало. К спальне приближаются шаги, и в комнату заглядывает мама Тоору. — Ой, мальчики, вы здесь? — радостно восклицает она. — Тоже под дождь попали? Хаджиме, тебя угостили чаем? — Нет, — отвечает он, поднимаясь с кровати. — Я всё равно ухожу уже. Женщина притворно обижается, грустно надувая губы, как часто любит делать сам Тоору, но тут же улыбается, переводит взгляд на сына и строгим тоном велит ему переодеться. Ойкава молча кивает, и она оставляет их одних. — Ладно, я пойду, — Ива-чан забирает со стола свою тетрадь и тычет пальцем на свою футболку. — Я тебе её завтра верну, ладно? Притихший Ойкава только кивает в ответ. Хаджиме собирается уйти, но оборачивается у двери: — И я возьму твой зонтик, чтобы до дома дойти? Тоору на этот раз даже не кивает, а только моргает, и Иваизуми выходит из комнаты. Ойкава опускается на пол, стаскивает с себя наконец мокрую футболку и прячет в ней пылающее лицо. И Вега сияет потерянным сапфиром,

В короне короля не хватает камня,

Струны Лиры рвутся на протяжной печальной ноте.

Дни выдаются чересчур нагруженными, голова гудит от напряжения, беспрерывно ловит из неумолкающего космоса шипящие помехи. В библиотечной тишине не слышно почти ничего, кроме шуршания тетрадных листов и раздающихся время от времени усталых вздохов, но даже эта тишина не укрывает от ударяющихся о виски обрывающихся сигналов. — Короче, всё достало, пацаны, — заявляет вдруг Ханамаки, швыряя на стол ручку, откидывается на спинку стула и складывает руки за головой. — Надо затусить. — Я согласен, — тут же отвечает Матсукава, не отрываясь от тетрадных записей, и Ханамаки довольно хрюкает. — У тебя соберемся? — спрашивает Иваизуми, которому развеяться действительно бы не помешало. — Да, пожалуй, — задумчиво кивает Такахиро, пытаясь удержать на носу ластик, затем оборачивается на сидящего рядом Ойкаву. — Ты с нами? — Ну не знаю, мне не до глупостей, — с важным видом отвечает Тоору и поправляет галстук. — Ну и сиди дома тогда, — фыркает на него Ханамаки, презрительно отворачиваясь. — Лично я буду вести себя прилично, — строго говорит Хаджиме, подчеркивая линейкой уравнение. — Тогда Ойкава точно не пойдет, — хихикает Маттсун, и Тоору возмущенно хмыкает. В итоге принимается решение собраться в свободный от тренировки день. Выполнение домашки превращается в спор из-за выбора фильма на просмотр, и вскоре вся четверка собирает вещи и покидает библиотеку, разделившись по парам. На пути из школы Иваизуми замечает, что Ойкава как-то странно прихрамывает, и тянет его за рукав, заставляя остановиться. — Что-то не так? — спрашивает он, указывая пальцем на травмированное колено Тоору. — Давно не болело, а сейчас что-то опять, — жалуется Ойкава и со страдальческим лицом трёт разболевшуюся ногу. — Может, на погоду реагирует? — гадает Хаджиме. — Болит на ливень, например. Ты прям как моя бабушка. — Обязательно свяжу тебе свитерок, — пытается отсмеяться Тоору, но сам шипит от боли. — Тебя проводить? — Не надо, я дойду сам. Хаджиме всё равно провожает, даже заходит в дом. В прихожей Тоору садится на пол, закатывает вверх штанину, открывая колено. Иваизуми садится рядом и внимательно разглядывает больное место. — На вид с ней всё в порядке, — говорит он, не обнаружив ни покраснения, ни припухлости. — А так бывает, Ива-чан, — улыбается Тоору, и от этой грустной улыбки у Хаджиме внутри что-то неприятно щемит. — Снаружи не видно, но всё равно болит до невозможности. Голова тонет в мареве, неприкаянные демоны бредут на свет пылающей Веги, и губы к колену тянутся будто сами. Тоору даже дёрнуться не успевает, застывает и боится шелохнуться. — Что у нас происходит? — спрашивает он осторожно, когда Иваизуми отстраняется. — Херня какая-то, — Хаджиме испуганно смотрит на коленку, пытаясь понять, что с ней не так и почему из-за неё у него в голове что-то щёлкнуло и поплыло. Он поднимается на ноги и растерянно мечется взглядом по стенам. — Ты её смажь чем-нибудь, а я пойду, — ему даже удается произнести это без запинаний. — Сегодня тогда полежи и особо не ходи. — Ага, — медленно кивает Ойкава, уверенный, что ляжет сейчас прямо в этой прихожей. Иваизуми бурчит что-то неразборчивое на прощание, неуклюже топчется на месте и наконец уходит. На улице в голову сразу ударяет ветер, но внутри так ничего и не проясняется. И Алголь теперь вряд ли уснет,

На Кассиопеи одна из звёзд сегодня погибнет,

Рука Персея дрогнет, но он не отведет от взрыва взгляд.

— Ребят, может, вам всё-таки такси вызвать? — Всё нормально, мы сами дойдем, смотри, я уже собираюсь. — Иваизуми, ты лежишь на полу в коридоре уже пятнадцать минут. — Я неторопливо собираюсь. Договаривались сразу: простые посиделки, уютные и безобидные. В том, что они в итоге перетекли во внеплановую попойку, вина задорно звякнувшего пивными банками Ханамаки и довольно похрюкивающего рядом с ним Маттсуна. Ойкава зевает и устало трёт глаза. Он почти не пил, и поэтому именно на нём будет лежать ответственность за доведение Ива-чана до дома в целости и сохранности. Матсукава стоит в дверях, облокотившись на дверной косяк, рядом с ним хитро улыбается Ханамаки. Хаджиме даже не упал — он всего лишь потянулся за обувью, а к полу его притянуло какой-то неведомой силой, и тело мгновенно стало неподъемным, и теперь он просто спокойно лежит на спине и умиротворенно наблюдает, как покачивается над ним расшатанный потолок. — Не буянит и не раздевается — ведет себя прилично, как и обещал, — отмечает Иссей, и Макки хихикает ему в плечо. Ойкава тяжело вздыхает и подсаживается рядом на пуфик обуваться. Иваизуми поворачивает голову вбок и хмуро разглядывает вышитого на носке пингвиненка, затем медленно поднимает глаза на обтянутую в чёрную штанину длинную ногу. Хаджиме тянет взгляд, поднимается всё выше, но нога всё не заканчивается. — Охренеть, — выдает он искренне. Тоору удивленно смотрит на него сверху и настороженно натягивает на ногу кроссовок. Краем глаза Ойкава замечает, как разморенный Макки наваливается плечом на Маттсуна и целует его в щёку. Тоору чувствует какую-то глупую зависть и сердито затягивает шнурок. Хаджиме тем временем нехотя поднимается с пола, почти не качается и самостоятельно обувается, гордо застегивает под горло куртку. Ойкава тоже одевается, и Макки с Маттсуном желают им спокойной ночи и торопливо выпроваживают из квартиры. Холодный воздух обхватывает оголенное горло, и Тоору чувствует, что вот-вот задохнется. Иваизуми прячет руки в карманы, и Ойкава хватает его под локоть, не получает в ответ никаких возражений и довольно улыбается. Они идут молча, как вдруг Хаджиме останавливается и пристально смотрит на замершего Тоору. — Ну и че ты вылупился на меня? — Я вылупился? — пораженно таращит глаза Ойкава. — Это ты внезапно встал и уставился на меня! — Так а че ты красивый такой? — звучит возмущенный ответ, и Тоору окончательно теряется в словах. Иваизуми дёргается куда-то в сторону, и Ойкава только успевает высвободить руку. Он удивленно наблюдает, как Ива-чан лезет в цветочную клумбу, тянет руку к каким-то бирюзовым цветам, срывает несколько, выбирается обратно и протягивает цветы Ойкаве. — Под цвет твоих… — Иваизуми запинается и с прищуром смотрит ему в глаза. — Твоих шорт. Тоору пялится на протянутый букетик и прыскает от смеха. — Тебе не жалко клумбу? — он забирает цветы и осторожно дотрагивается до маленьких лепестков. — А тебе не жалко меня? — Иваизуми протяжно выдыхает и опускается на землю, садится прямо на траву и прячет в ладонях лицо. Ойкава смотрит на него обеспокоенно, нервно теребит пальцами тонкие стебли. — Ты как-то странно себя ведешь сегодня. — Да неужели? — Будто пытаешься сделать мне приятно, но делаешь это агрессивно. — Присядем, — Иваизуми тянет Ойкаву за руку к себе вниз и заваливает его на землю, затем нависает сверху и прижимается к его шее губами. У Тоору между рёбер натягиваются струны, как натягиваются сейчас над ними двумя струны затуманенной Лиры. Когда губы отрываются от кожи, Ойкава пытается прикинуть, сможет ли прикрыть получившийся след воротником рубашки, а также будет ли он выглядеть идиотом с шарфом на тренировке. Иваизуми не отодвигается, продолжает лежать рядом и дышать на ухо. — У меня гусиные лапки, — говорит он вдруг. — Что? — Ну эти… штуки возле глаз, когда улыбаюсь, — объясняет Хаджиме, пытаясь устроить голову у Ойкавы на плече. — Мне они тоже не нравятся, забыл сказать тогда. — Ты дурак что ли? Они же милые. Хаджиме совсем затихает, и Тоору боится, что он умудрился уснуть. Но вскоре он чувствует какое-то шевеление, как в трансе слушает звук расстегивающейся на куртке молнии, а затем взвизгивает от ощущения холодной руки под футболкой. — Ива-чан! Куда ты руки свои ледяные тянешь?! — А были бы не ледяные, ты был бы не против? Ойкава стыдливо молчит и только крепче сжимает сорванные цветы. Рука выбирается из-под футболки, обнимает за талию и прижимает, словно велит не шевелиться. Но спустя некоторое время Тоору всё-таки начинает беспокойно ёрзать. — Ива-чан, мне холодно на земле лежать, — хнычет он. — Пойдем ко мне, — хрипит ему на ухо Хаджиме. — Мы и так идем к тебе, разве нет? — Вообще-то я провожал тебя до дома твоего. — Вообще-то мой дом в другой стороне. — Ой. Иваизуми поднимается с земли, отряхивает джинсы, делает глубокий вдох и смотрит на небо. Звёзды плывут в тумане, такой же туман расстилается у Хаджиме в голове, и Алголь сегодня как никогда шальной и хочет гореть ярче шести Солнц. Ойкава тоже встает, с ворчанием вытряхивает из капюшона травинки, не выпуская из другой руки цветы. До дома они идут весело, толкаясь и хихикая, пару раз хватаясь за руки, но не обращая на это никакого внимания. Когда они приходят, дома у Иваизуми уже все спят, и он велит вести себя тихо, но сам спотыкается на лестнице и громко смеется. Ойкава с шиканьем кидается к нему и пытается зажать ему ладонью рот, хотя сам еле сдерживает смех и утыкается лицом Хаджиме в плечо. В спальне Ива-чан на ходу стягивает с себя штаны и без сил валится на кровать. Тоору протяжно зевает, ложится рядом и тут же снова оказывается прижатым рукой, вздыхает и позволяет себя обнять. После суетливой возни Хаджиме наконец-то укладывается, но затем вновь отрывает голову от подушки: — Я тебя… — начинает он, но запинается. — Спокойной ночи. Он тут же засыпает, а Тоору ещё какое-то время смотрит в потолок, и готовые порваться в любой момент струны так и не издают ни единого звука. И Вега не исчезнет с небосвода ближайшие миллионы лет,

Засыпая под пение планет, кружащих в вальсе,

На расстоянии двух десятков световых лет она всё равно самая близкая.

— Иваизуми, ты там спишь что ли? Ива-чан встряхивает головой и возвращает мяч обратно Маттсуну. Он уже не в первый раз за тренировку так отключается: то засмотрится на мяч, то на свои руки, то на прыгающего рядом Ойкаву, а всё потому, что мыслями он всё ещё скачет с прошедшей ночи в сегодняшнее утро и обратно. Просыпаться утром было кошмарно: голова раскалывалась даже от моргания, под боком сопел Тоору с засосом на шее, на прикроватной тумбочке лежали подаренные ему уже подсохшие цветы, а на ногах болтались так и не стянутые до конца джинсы. Иваизуми зажмурился от пронесшихся перед глазами воспоминаний, перекатился на бок и уткнулся лицом в подушку. Ойкава проснулся чуть позже, протер сонно глаза и хитро улыбнулся. Хаджиме попытался сбивчиво извиниться за свои пьяные выходки, на что Тоору нахмурился и лишь спросил: — Ты жалеешь о том, что было? «Я жалею о том, что вчера уснул слишком рано», — хотел ответить Иваизуми, но лишь покачал головой, и больше они о прошлой ночи не говорили. Сейчас Хаджиме вбивает в пол мяч и думает о том, что поговорить он вообще-то хочет, и не только поговорить, но и продолжить, потому что продолжать, судя по всему, можно, иначе почему Ойкава ни разу его не оттолкнул, не наорал и с фуканьем не ушёл к себе домой? Всё это так странно и непонятно, но все мысли Ива-чана обрываются, потому что Тоору в погоне за мячом влетает в стену, ударяется головой и падает на пол, не собираясь подниматься. Вся команда вместе с тренером бросается к не подающему признаков жизни капитану, и Ива-чан уверен, что за эти несколько секунд точно успел поседеть. Ойкава дёргается и переворачивается на спину, вяло моргает и прижимает руку к ушибленному месту. — Чёрт возьми, ты как? — обеспокоенно склоняется над ним Хаджиме. — Ого, два Ива-чана, — восторженно тянет Тоору, у которого от удара явно теперь двоится в глазах. — Ему хорошо, — поясняет Ханамаки и хихикает, и Ойкава сжимает руками голову и болезненно стонет. Иваизуми чертыхается и берёт Тоору на руки под всеобщие хитрые перешептывания. В коридоре по пути в медкабинет почти никто не попадается, и Хаджиме мысленно ликует — не хватало ещё нести Ойкаву под скорбные причитания его рыдающих фанаток. Тоору в это время почти не шевелится, только слабо дышит в шею и слегка болтает безжизненно свисающей рукой. Иваизуми кое-как изворачивается и, не выпуская из рук Ойкаву, дергает ручку двери медкабинета. Кабинет оказывается запертым, и Хаджиме в отчаянии вертится по сторонам, надеясь увидеть медсестру. Тут он замечает, что Тоору, склонив голову ему на плечо, подглядывает за ним, приоткрыв один глаз, но, попавшись, тут же его закрывает. — Ах ты ж бестолочь такая, — плюется Иваизуми и уносит Тоору в небольшой закуток. — Можешь не переживать, со мной всё хорошо, — спешит успокоить Ойкава, у которого хватает наглости хихикнуть и пригладить Хаджиме по волосам. — Просто ты так мужественно поднял меня на руки и понес, я не мог возразить. — Тебя ещё раз об стену шарахнуть что ли? Тоору ахает и быстро слазит с рук на пол, с обиженным видом одёргивает шорты. — Почему надо быть таким грубым, Ива-чан? У Иваизуми дёргается бровь, и Ойкава вытягивает перед собой руку в драматичном жесте, а второй рукой с театральным придыханием прикрывает лицо. Хаджиме смотрит на него и не может понять — какого чёрта Тоору сунулся в волейбол, если по нему драмкружок плачет? Несомненно, Ойкава делает невероятные успехи в спорте, но как бы ему пошло с гордым видом выезжать на сцену в карете, краснеть в веер и протягивать руку для поцелуя. И да, Ива-чан бы и целовал эту руку, потому что он идиот и в любом случае потащился бы за Тоору куда угодно. Ойкава хочет уйти, но Иваизуми не позволяет, тянет за руку, разворачивает и прижимает к стене. Тоору растерянно опускает взгляд и сам куда-то сползает по стене вниз, оказываясь чуть ниже Хаджиме, и обоим это какого-то чёрта нравится. «Допрыгались», — думает Иваизуми и целует Ойкаву, слегка неумело, но решительно, и тот тут же отвечает, обвивает шею руками, прижимается и сминает пальцами футболку. У Хаджиме в голове то ли метеоритный дождь, то ли аномальное затмение, и можно было бы затеряться в этом моменте навсегда, но где-то в конце коридора слышатся шаги, и приходится остановиться. — Не ну ладно ты головой ударился, а я какого чёрта творю? — недоумевает Иваизуми, отходя в сторону и пытаясь выровнять дыхание. — Что ты хотел сказать вчера? — спрашивает вдруг Ойкава, раскрасневшийся и тоже разучившийся дышать. — Ну, перед тем, как заснул? — Я ничего не помню, — отмахивается Хаджиме, но сам заметно напрягается. — Всё ты помнишь, — фыркает на него Тоору. — «Я тебя…» — а дальше что? — «Я тебя с кровати сброшу, если будешь закидывать на меня ноги». — Ну Ива-чан! Иваизуми отворачивается и утыкается лбом в прохладную стену, но не остывает и не приходит в себя. Ойкава выпрямляется, покачивается вбок, но удерживается на ногах. — У меня голова от тебя закружилась, — объясняет он, нервно усмехаясь. — Сейчас упаду и ударюсь опять. — Давай без глупостей только? — просит Ива-чан, и Тоору в ответ невинно пожимает плечами. Глупости продолжаются и на следующий день. Иваизуми получает прямо на уроке сообщение от Ойкавы, хмурится в экран телефона и напряженно грызет ручку. «выйди в коридор срочно» Хаджиме отпрашивается и выходит из класса, переживая, что Тоору стало хуже после вчерашнего падения. Ойкава ждёт его неподалеку от кабинета, и вроде по нему не скажешь, что он чувствует себя плохо. — У тебя что-то с головой? — на всякий случай спрашивает Иваизуми. Ойкава задумывается. — Да, именно так, — кивает он, берет Ива-чана за руку и уводит куда-то за угол, и Хаджиме успевает подумать, что всё-таки в их школе слишком много таких вот опасных закутков, и вообще здание проектировали будто специально для того, чтобы Ива-чан сошёл с ума. Он убеждается в этом, когда Тоору вдруг останавливается, разворачивается к нему и целует. — Да какого же чёрта? — возмущенно вскрикивает Иваизуми, но его тут же снова затыкают. Губы на губах, в плечи впиваются пальцы — всё, как вчера, и Хаджиме думает о том, какие же они оба кошмарные, что они так никогда нормально и не поговорят, а так и будут сбегать, напиваться, валять друг друга по земле, биться об стены головой и зажиматься по углам, и нельзя так делать, ну нельзя. — Можно… — шепчет Иваизуми куда-то Ойкаве в шею. — Что? — выдыхает тот. — Свихнуться с тобой можно. Ойкава не знает, куда деть ногу: то отставляет её назад и упирает в стену, то сгибает в колене, чтобы быть ниже, то вытягивает её перед собой. Иваизуми это напрягает, и он просто закидывает её себе на бедро, а самого Тоору прижимает к стенке. — Ух ты ж, властный Ива-чан, — Ойкава изображает спокойствие, хотя у самого голос дрожит, и Иваизуми ухмыляется и кусает его за шею, чтобы вернулся в класс весь красный и замучился прятать отметины, потому что так ему и надо, и в голове накатывают какие-то одуревшие волны, и вокруг Алголя кружат останки сгоревших звёзд, но он делает вид, что непричастен, подмигивая до смерти напуганным жрецам. Когда позже Хаджиме смотрит Тоору в глаза, то видит в них то ли морскую пену, то ли рассыпанную по галактике туманность. — У тебя в глазах сейчас такие блики классные, и зрачки огромные, и от них такие хреновинки расходятся, красиво, — говорит он и не понимает, взлетает он сейчас или тонет. — На прошлой неделе твоё сочинение назвали самым лучшим среди третьегодок, они точно ничего не перепутали? — смеется Ойкава и садится на пол, упираясь спиной в стену. — Слушай, это твоя вина, что я всякую ерунду несу, — ворчит Иваизуми, усаживаясь рядом и вытягивая ноги. — Я свожу тебя с ума, Ива-чан? — Ты даже не представляешь, как. — Это плохо или хорошо? — Это одуреть просто, как хорошо. По полу ползёт тянущийся из окна солнечный луч, и у Тоору в голове тоже то ли бьются волны, то ли солнечные вспышки, то ли просто истерия на Млечном Пути, но что-то такое заставляет его положить голову Хаджиме на плечо, переплести их пальцы вместе и спросить: — На национальных, когда у нас будут брать интервью, что ты скажешь про меня? — Что ты крошишь на постель и отвлекаешь меня от уроков, вызывая в коридор целоваться. — А я тогда скажу им, что ты кусаешься и портишь клумбы. — «А я напоминаю, что это капитан и вице-капитан команды национального уровня, дорогие телезрители». Оба смеются, щипаются и жмутся друг к другу, будто не нужно возвращаться на урок, будто совсем нет совести, будто мир действительно может подождать, когда голова идёт кругом от дурящего счастья, которое уместилось в закуток школьного коридора, хотя по размеру оно не уступает галактике. И Алголь сегодня хочет домчаться до Веги,

Пролететь сквозь Кассиопею и изрезаться об углы Цефея,

И только бы на созвездии Лебедя не оборвался путь.

Тоору чувствует, как холодеют кончики пальцев, а лёгкие вот-вот разорвутся от вдоха или от крика. Финальный счёт показывает 26:24, сквозь вакуум приглушенным издевательским эхом слышатся победные возгласы, внутренние струны рвутся одна за другой, Вега и Алголь сгорают в безупречном бирюзовом. Хаджиме стоит рядом застывшим фантомом, и страшно протягивать руку, потому что можно коснуться пустоты. У Тоору немой ступор, внутри подрагивает замершая секунда до взрыва, и должно быть что-то, за что можно сейчас зацепиться, что не даст сорваться и упасть в расползающийся под ними разлом. Но держаться больше не за что, потому что Тоору видит, как у Иваизуми слезятся глаза, и внутри раздается взрыв, у которого отключен звук. И Вега вращается, словно обезумевший волчок,

Лира бьется в лихорадке и закашливается звёздной стружкой,

Подбитые грифы летят камнем вниз.

[Even the stars are falling down]

Ойкаве кажется, что кто-то провел незримую границу, разделившую события, которые имели смысл и несли надежду, и события, у которых никогда уже не будет былой значимости, которые никогда не смогут даже заставить улыбнуться. Это как горизонт событий у чёрной дыры: они с Хаджиме будто свалились прямо за него, застряли в центре бездонной пустоты, а вернуться обратно у них уже не получится, и до них никогда не доберется свет, и даже если они и будут его видеть, их горизонт он никогда уже не пересечет. И вроде не случилось никакой катастрофы, да и что для Вселенной значит какой-то проигрыш в маленьком школьном спортзале? Но горизонт событий сдавливает горло, и страшно от мысли, что никогда не получится беззаботно поговорить, не наткнувшись при этом на болезненное упоминание, и не будет больше смеха на полу школьного коридора, не будет шуток про национальные, не будет второго шанса, и будущее кажется каким-то чужим и смутным понятием, к которому сам никогда не окажешься причастным. Выйти за пределы горизонта нельзя, и Тоору без предупреждения отправляется на матч, чтобы с трибун увидеть победу, которой у него самого уже не будет. Но во время игры он вдруг слышит за спиной голос Ива-чана и кое-как сдерживается, чтобы не завизжать на весь спортзал, а после весь матч с комом у горла косится на разделяющее их глупое сидение, и вроде это мелочь, но больно осознавать, что такие горизонты теперь будут во всём. Но Хаджиме плевать на горизонты — он пересекает их взмахом руки и тянет за собой Тоору, навстречу свету, из самой глубины чёрной дыры. После матча Иваизуми хихикает в холле над висящим на стене панно, и Ойкава списывает этот нервный смешок на притаившуюся истерику. Но по дороге домой Ива-чан даже умудряется пошутить про Ушиваку и пару раз рассмеяться в голос, а потом он бодрым тоном заявляет, что всё вокруг, может, и катится к чертям, но зато у него классные красные кроссовки. Тоору не выдерживает и тоже улыбается, встает на бордюр, задирает голову и смотрит на закатное небо, и ускользающий свет кажется далеким, как никогда. Иваизуми завороженно не сводит с него глаз, и ему хочется сказать что-нибудь важное, иначе догорающее небо не простит их и рухнет вниз. — Знаешь, я думаю, что у нас с тобой всё равно всё будет здорово, — уверенно говорит он. Свет всё-таки до них добирается, и Ойкаве хочется рассмеяться до слёз, и Веги не будет сегодня видно на небе, потому что она заночует на земле. В безлюдной аллее всю дорогу можно не расцеплять руки, и горизонт событий рассыпается от собственного бессилия. И Вега когда-нибудь снова станет полярной звездой,

Ледоколы будут плыть на её гордое сияние,

И Алголь надеется, что в этом свете только ему будет место.

Вечера — самые лучшие, самые щемящие и искренние, но ночью опять накатывает, душит до слёз в уголках глаз, запугивает обещаниями, что легче уже никогда не станет. Тоору ложится на кровать, отворачивается от Хаджиме и вдевает в уши наушники. Он щёлкает в тишине кнопки плеера, делает звук громче и утыкается носом в подушку. Ива-чан лежит рядом и раздраженно щурится от шелестящего звука приглушенной музыки. — Выключи плеер, а то мешает, — просит он, понимая, что не уснет под посторонний шум. Тоору не реагирует, и Хаджиме, гневно закусив губу, встряхивает его за плечо. — Выруби, я тебе сказал! — просит он уже громче и злее. Тоору снова не отзывается, и тогда Иваизуми рывком хватает его за плечо и переворачивает на спину, нависает над ним и видит в его глазах подрагивающие слёзы. — То есть ты собирался отвернуться и всю ночь втихаря хныкать? Сразу вспоминается детство, где вот такие же наполненные слезами глаза Тоору, который молчит и ничего не рассказывает, и приходится трясти его за плечи и рявкать, чтобы повел показывать пальцем на своих обидчиков, и после этого устраивать драку под писклявое хныканье перепуганного Ойкавы, потом возвращаться домой с ссадинами и рассеченной губой, по пути находить скрытую от чужих глаз скамейку и сидеть неподвижно, пока Тоору обклеивает его своими пластырями со звёздочками, слушать при этом его всхлипы, а потом до самого дома не отпускать его руку и чувствовать себя до смешного счастливым. Ойкава всхлипывает и сейчас, стыдливо отворачивается, по виску скатывается на подушку слеза, и Хаджиме готов зарычать от того, насколько ему сейчас невыносимо. — У нас с тобой это, ну типа “в радости и в горе”, все дела, понимаешь? — Иваизуми сейчас очень хотел бы выражаться не как пещерный человек, но что-то не получается. Тоору опять всхлипывает и послушно кивает. — Да ни черта ты не понимаешь, — злится Хаджиме и тянется вперед. От Алголя до Веги — где-то три созвездия в бесконечной тьме, а до губ Тоору — всего пара сантиметров. Световые года сгорают в одно мгновение, и совершенно неважно, какие теории потом сложат по остаткам звёздной пыли. — В радости и в горе, — вторит Ойкава, улыбается и закрывает глаза. И Алголь и Вега пересекают космос навстречу друг другу,

Разрывают цепи и покидают свои созвездия,

Две звезды переплетаются и взрываются в сверхновую.