Заметки на полях

На чужие вредные привычки можно смотреть под разным углом. Помню, когда я только въехал на Бейкер-стрит, меня ужасно раздражала одна — в череде тех многочисленных, которые отличали Холмса. С утра он всегда курил остатки вчерашнего табака. Эти подванивающие кучки, заботливо собранные им в течение дня, вместе составляли ужасный букет. Так что, когда я спускался позже в гостиную, воздух там не располагал к завтраку никоим образом. Пока между нами не установились дружеские отношения, я стоически молчал — только приоткрывал окно возле обеденного стола, чтобы свежий воздух хоть немного улучшил процесс пищеварения. Получив определённую свободу выражать недовольство и задавать вопросы, я первым делом поинтересовался: почему именно вчерашний? Сначала я думал, что ему просто лень с утра посылать в табачную лавку, но Холмс курил эту адскую смесь, даже если у него не кончался запас. «Очень бодрит», — ответил он мне. Не знаю, как там насчёт бодрости, по мне так лучше нюхнуть нашатырного спирта — результат был бы тот же самый. С меня, по крайней мере, стоило мне вдохнуть эти ядовитые миазмы, сон слетал мгновенно. В определённый счастливый момент нашей жизни мы проснулись вместе и вместе спустились в гостиную. Ещё полусонный, Холмс уселся в кресло и потянулся к пожелтевшей с годами тарелке, на которую он согласился выбивать табак из трубки, когда я, давно ещё, указал ему на некоторые неудобства, сопряжённые с нахождением этих кучек на каминной полке или на столе. Он устроился поудобнее, довольно жмурясь. Его пальцы совершали привычные движения, добавляя по щепоти табак в чашку трубки, осторожно уминая его. Я сидел напротив, наблюдая за процессом священнодействия, чувствуя, что во мне исподволь поднимается ревность к куску вишнёвого дерева, потому что эти пальцы ночью прикасались к моей коже. Губы Холмса разомкнулись, обхватили мундштук. Что-то ему не понравилось, и он облизнул их, вынимая изо рта трубку. Сон с меня уже давно слетел, хотя я ещё не вдохнул и первой порции зелья. Холмс, наконец, закурил, и я пришёл к мысли, что никогда ещё эта его утренняя привычка не доставляла мне только тяжёлых минут. Немного проснувшись, он сверкнул в мою сторону хитрым взглядом из-под опущенных век, потянулся и выпрямился в кресле. — Я думаю, мы встали рано, — сказал я, хмурясь. — Правда? И всё ведь прекрасно понял! Я почувствовал потребность получить некоторую компенсацию за потраченные нервы, встал и направился к двери, чтобы запереть её — подальше от греха, сам с каждым шагом находясь к нему всё ближе. Как ужасно развращающе действуют на нас чужие вредные привычки.