Bittersweet

А ты думал — я тоже такая, Что можно забыть меня, И что брошусь, моля и рыдая, Под копыта гнедого коня. (с)А.Ахматова

Устроившийся завтракать в гордом одиночестве Кирилл просматривал утреннюю почту, сосредоточенно вчитываясь в пришедшее пару часов назад письмо и на автомате переводя текст. Признаться, он ожидал ответа от человека гораздо позже, а посему, увидев адрес отправителя, немало удивился. Кофе остывал в большой кружке, явно рассчитанной на весь день, подогревающиеся на сковороде котлеты медленно, но верно приобретали характерный аромат подгорелого мяса, что никак не трогало задумчивого блондина. День умудрился стать лучше, чем предполагалось, правда, ситуация теперь требовала переосмысления и некоторой корректировки собственных планов. Но лучше так, чем спустя пару недель получить отказ. Перечеркнутые взлелеянные надежды хуже загубленных на корню. Нашаривая в кармане висящего на спинке стула пиджака мобильный телефон, убеждаясь в допустимости звонков в такую рань, молодой человек мазнул по экрану пальцем, вызывая нужный контакт, и приготовился ждать. После третьего гудка совершенно не сонный мужской голос на другом конце провода оповестил о том, что внимательно слушает собеседника. - Михаил Степанович, я подъеду к десяти, - что ж, теперь он мог дать свое согласие, не переживая за то, как это будет выглядеть со стороны. Не то что бы ему прям безумно хотелось устроиться к тестю, но утренние новости убедили в том, что такой шаг на ближайшие несколько месяцев будет вполне оправданным. В конце концов, ему нужно как можно быстрее рассчитаться с Воронцовым-старшим, чтобы окончательно развязать себе руки. Да и есть призрачная надежда на то, что за такой срок удастся хотя бы частично вправить мозги супруге и считать на этом свои обязанности мужа завершенными. Кстати, к вопросу об этой упрямой девчонке - где ее носит в девятом часу утра, когда она обычно спит аки сурок и ругается, как сапожник на всех, кто пытается ее поднять? Под всеми, конечно же, подразумевается любимый супруг. Целую ночь услаждала его слух частым кашлем, доказав глупость вчерашней прогулки в одном белье по морозу, а утром куда-то сорвалась ни свет, ни заря. Более того, она умудрилась оставить размороженные котлеты на столешнице – между прочим, жест невиданной щедрости. Если бы сварила ему кофе, появился бы повод позвонить психиатру. Причем, неясно, кто из них двоих оказался бы пациентом. Он – из-за странных галлюцинаций в виде ее заботы, или она – из-за несвойственного ей поведения. Стоп. Котлеты. Сковородка уже вовсю дымилась, намекая на готовность изделия, приобретенного в ближайшем супермаркете, и не ясно из какого животного сделанного. Сейчас определить степень «прогретости» мог даже лишенный обоняния человек. Недовольно цокнув языком, Кирилл выключил конфорку и сгреб завтрак на тарелку. Ладно. Не стоит портить себе аппетит мыслями о благоверной, лучше вспомнить о письме и прокрутить в голове план сегодняшних действий. Александра, которая в десять утра себя чувствовала так, будто уже обед, облегченно выдохнув, захлопнула дверцу автомобиля, медля с заведением мотора. Открыв папку, которую до этого момента держала в руках, она пробежалась глазами по тексту, все еще не веря в собственную удачу. Но размашистая подпись, который был скреплен договор, была совершенно реальной, а не привиделась ее бурному воображению. Странно даже признавать тот факт, что сейчас ей хорошо настолько, что за это утро она еще ни разу не вспомнила о холодной войне, в отличие от вчерашнего дня, когда она была даже готова задуматься над извинением, лишь бы уже прекратить молчанку. Неужели подобных событий достаточно для кратковременного счастья? А казалось, что такое ей не интересно. Вот пусть теперь муж только попробует что-нибудь сказать относительно ее никчемности! Хотя, нет. Ему лучше пока ничего не знать. Обойдется. Куда приятнее выложить козырь в определенный момент, нежели просто сразу похвастаться достижением, получив секундное удивление на лице, что тут же вновь станет безразличным. Поворачивая ключ зажигания и покидая парковочную площадку перед зданием, облицованным серыми панелями, шатенка, зевая, соображала, куда ехать сейчас. По сути, главное дело на сегодня завершено и можно праздновать, но не привыкший просыпаться в семь утра – а приехать она должна была к восьми – организм хотел положенные часы здорового сна. И в то же время, инициативная натура, почуявшая нечто интересное, требовала быстро перекусить где-нибудь и заняться сбором материала. А бушующему деятелю мешало нечто, похожее на зачатки совести. Или как назвать это воистину идиотское чувство, не присущее Воронцовой, которое противным голоском интересовалось, как она собирается с совершенно невозмутимым видом, будто ничего не было, явиться в место, которое долгое время считала своим домом? Жалеть о чем-либо было не в Сашкиных правилах, и уж тем более считать себя виноватой. Но почему-то перед этим залом, в котором прошло все ее детство и юность, перед людьми, которые стали вторыми родителями, она ощущала себя ребенком, разбившим особо дорогую в материальном и моральном плане вещь. И вроде сознаться страшно, и таить в себе не выходит – вечером все равно вместе соберутся, а язык за зубами она держать априори не умеет. Проболтается же, как пить дать, или выдаст себя выражением лица. И в то же время, сейчас она должна была наступить на горло этой маленькой девочке, иначе не сможет двигаться дальше, а продолжать стоять на месте совершенно недопустимо. Из художественной гимнастики она ушла по собственному желанию, в качестве своеобразного протеста отцу, но странно было бы думать, что Александра способна тихо и мирно с чем-либо расстаться. Ей нужен был повод, после которого не удастся просто взять и придти туда, повод, с которым согласится родитель. Нужно было все обставить так, словно в первую очередь пострадала она, и именно поэтому больше не хочет заниматься. Что-то, что не позволит Михаилу Степановичу вновь отдать дочь в спорт. Неудача на крупном соревновании стала именно таким поводом. Сфальсифицированная, подстроенная, после которой она не смогла посмотреть в глаза тренерам и подругам, но все же подарившая свободу. И заставившая обходить десятой дорогой спорткомплекс. Ее и еще трех девчонок готовили к этому особенно активно, не выпуская с ковра по шесть-восемь часов ежедневно. Заставляли долбить самые банальные и простые элементы до идеального состояния, до стиснутых в приступе злости зубов, до кровавых мозолей, до крепатуры и трясущихся рук. Заставляли раз за разом делать одно и то же, пока сухих губ невысокой женщины с собранными в короткий хвост медными волосами не коснется подобие улыбки: на похвалу старший тренер была скупа, но если от нее слышали что-то относительно положительное, значит можно было гордиться собой – уровень и вправду вырос. Ее боялись, ее уважали, ее ненавидел молодняк и любили «старички», которые уже не первый и даже не пятый год проводили все свое время на ковре. Поблажек или особого отношения не было ни к кому, невзирая на размер кошелька родителей или количество медалей «чемпионки». Но она делала из этих детей достойных представительниц российской художественной гимнастики. Сашка, всегда с готовностью выкладывавшаяся на пределе своих сил, лишь два раза за десять лет смогла получить одобрение, а в этот раз, судя по выражению лица внимательно следящей за ней женщины, отчего-то особенно фальшивила. Складывалось ощущение, что старший тренер придиралась к девочке намеренно излишне, то ли желая убедить в том, что она не достойна представлять их на чемпионате, то ли еще что. Это уже потом Воронцова узнала, что ее-то как раз хотели вытянуть на самый лучший результат, который она только могла выдать, требуя, как ей казалось, невозможного. Потому что, по всей видимости, у нее был потенциал, хотя основную ставку делали на другую девочку, уже зарекомендовавшую себя, как потенциальную чемпионку. Но Сашка успела все решить для себя. Чувствуя повысившееся психологическое давление, наложившееся на активизировавшуюся политику отца, желающего направить дочь на «верный» путь, девочка сорвалась, намеренно выступив из рук вон плохо, да еще и заработав травму. Слабую, конечно же – вредить себе не входило в ее планы – но достаточную для того, чтобы поставить Михаила Степановича перед тем фактом, что больше она в зал и шагу не сделает. Никогда. Не стоило зарекаться. Именно об этом думала Александра, припарковываясь у спорткомплекса и непроизвольно сжимая пальцы сильнее на кожаной обивке руля: так сильно не хотелось снова оказываться там. И в то же время… она скучала. Скучала по короткому ворсу ковра, по натертым стопам, по сбивающемуся дыханию, по окрикам старшего тренера и ее нелестным сравнениям, адресованным девчонкам, по коллективу, с которым прошла значительная часть ее жизни, по эйфории от маленькой победы над самой собой, когда долгое время терзаемое движение, наконец, удается. По тому, что так старательно искала, придя в «Ecstasy», и что почти нашла. Почти. Только почти. Цокот каблуков по кафелю, которым был выложен пол в холле первого этажа, отдавался в ушах, смешиваясь с учащенным пульсом. Рваное от волнения дыхание терзало больное горло, замотанное шарфом, заставляя морщиться от неприятных ощущений. Мысленно считая ступени, пока преодолевала лестничные пролеты, она не могла удержаться от мимолетной улыбки, вспоминая моменты той жизни, неосознанно теребя края толстого свитера крупной вязки. И пыталась натянуть как можно более нейтральное выражение лица, надавливая на металлическую ручку с облупившейся краской и толкая дверь, за которой слышалась музыка. Потому что за этой преградой скрывалось ее главное испытание. К тому моменту, когда высшие силы столкнули супругов под одной крышей в десятом часу вечера, Кирилл уже давно был дома, а Сашка, с наслаждением стягивающая зимние сапоги и оповещающая о своем прибытии глухим кашлем, только объявилась в родных пенатах, удостоившись удивленного выражения лица собственного мужа. Это все выглядело как-то неправильно – настолько дьявольски наоборот, будто это она тут работящее существо, а он дома прохлаждается, хотя по сути-то у него лишь сегодня выдался относительно свободный день. А еще на подозрения наводила донельзя довольная улыбка на лице благоверной, что-то хриплым голосом напевающей себе под нос и делающей вид, что в квартире кроме нее никого нет. Блондину, конечно, было глубоко наплевать на ее отношение, но ситуация со стороны смотрелась совершенно ирреальной. Конечно, за этот месяц, что они практически не разговаривали, не считая редких дежурных фраз, чтобы не вызвать подозрение со стороны окружающих, студентка стала то ли спокойнее, то ли скрытнее: ни одной глобальной выходки – вчерашняя вспышка на рауте не в счет – ни одного скандала, ни одной пакости. Но это все настолько не вязалось в его понимании с привычной Сашкой, что казалось, будто еще немного, и прозвенит будильник, который прервет сон. Осталось понять, в какую категорию отнести это видение: к утопии или к кошмару. Чего-то определенно не хватало. Нет, без ее совершенно аморальных поступков было однозначно лучше, даже как-то человечно, если можно этим словом охарактеризовать ситуацию, но в самой девушке исчезло нечто важное. Или это между ними с игрой в молчанку испарилось что-то ценное, имевшееся в предыдущих месяцах совместной жизни? Как бы то ни было, с рациональной точки зрения, нынешняя супруга его устраивала сильнее, и для претворения в жизнь все еще оформляющегося плана подходила куда больше, хотя он до сих пор колебался: слишком необязательна и ребячлива эта девчонка, чтобы ей можно было хоть что-то доверить. Что ж. Пройдет еще пара месяцев, будет видно, что дальше делать.