Я думала, что ты - мое

      Я хочу стереть и не думать, я хочу более не чувствовать то, как щемит в груди при виде тебя. Прошу, оставь меня…       Я ни к кому и никогда не привязывалась, мои чувства всегда оставались лишь моими и только для меня. Его глупое и слепое упорство заставило смириться с тем, что он часть моей жизни. Он не должен был так поступать со мной…       Осознание того, что мое сердце принадлежит ему, пришло совсем нескоро, я долго думала и гадала, но все же это было неизбежно.       — Знаешь, а ты был для меня важной частью моей жизни, я волновалась о каждой секунде, проведенной с тобой.       Подоконник был холодным, стекло принимало мои слезы, скрывая их от него, от его взгляда и молчанья. Разговор, как обычно, сходил на нет, вся боль и недопонимания оставались прежними.       — Я так устала плакать, ты так жесток ко мне…       — Прекрати, — подошел ближе и обнял, попутно стягивая лямку тоненькой майки. Каждый раз я не могла отказать ему, каждый раз просто сдавалась.       Прикосновения были нежными и приятными, одежда быстро оказалась на полу, дерзкие замашки сразу же дали о себе знать: грубость и нежность одновременно — его конек. Сладкие поцелуи и сильные ладони сжимали округлые выпуклости до жара и покраснений, плавный толчок — и пути назад просто нет. Отчего же все так сладко? Эта иллюзия вводила в заблуждение, особый вид ЛСД, который являлся личным препаратом. Стоны и крики, пошлые взгляды и не менее пошлые движения — многое оставалось лишь в пределах этих стен, многое было скрыто от чужих глаз. Он не любил оральные ласки, но нежности в нем хоть отбавляй, его слова о том, что девушка не должна совершать подобные унижения, лишь придавали мне уверенности в нем, наталкивали на мысль, что все закончится так же хорошо, как и началось. Забавно.       — А-а-а! — страстный крик дал толчок к завершению полового акта, подоконник был расшатан, по стеклу разводы от рук, и окна запотели от частого дыхания.       Парень упал лицом на кровать и поправил шорты, дернувшись. Услышала тихий храп и закатала глаза, он, как всегда, был пунктуален и любил слушать.       Сидя все так же на подоконнике, я грустно поправляла нижнее белье и роняла слезы: все произошло так же, как и прежде. Вновь плакала из-за него, а ему попросту не до этого, он опять утром уйдет и будет до вечера пропадать на работе, затем пойдет гулять с друзьями и после скажет, что слишком занят и ему не до разговоров. Слова о том, что все — просто глупость и мои мысли — просто накрут, давали бессмысленную надежду, он поступал неправильно… А я… А я поступала крайне глупо — верила.       Утро принесло много шансов, более не стоило их упускать.       — Твое равнодушие убивает во мне желание, — начала я, смотря прямо на него, сидящего за обеденным столом. — Я больше не хочу плакать. Твои жестокие слова… Я не заслуживаю этого, ты эгоистичен.       — Что? — он даже не слушал меня…       — Мы расстаемся, — я будто произнесла вердикт для себя же, мое разбитое на осколки сердце стерлось в пыль. Терпеть и ждать, терзать себя надеждами и ожиданием — устала.       — Эй, — нахмурился и поднялся с места, настигая меня.       — Не трогай меня! — выкрикнула я, зная, что просто сдамся. Его прикосновения вызывали во мне вулкан, а поцелуи — извержение магмы. Слишком сложно терпеть и держать слезы в себе, влага постепенно смачивала щеки, разрушая вид смелой девушки. — Хватит. Я больше не хочу слушать и чувствовать, раз тебе хорошо одному — будь один! — я повысила тон и пошла прочь. На днях мы ссорились, и он сказал мне, что мои мозгоебы — лишний аспект в его жизни, ему лучше быть одному. Я переборола себя и обняла его, отдалась сердцу, отдала все то, что так гложило душу, но он вновь все разрушил.       — Подожди, с какой стати? — искренне недоумевал парень, сжимая мое запястье.       — Не прикасайся ко мне, — отдернуть руку и хлопнуть дверью стало для меня за гранью, поэтому я просто ждала, ждала, пока он сам отпустит меня, и он это сделал: ему настолько было плевать на мои слезы, что даже удерживать меня для него являлось чем-то унизительным. Он был так зависим от чужого мнения, так зависим от принципов и собственных убеждений, он не желал меняться, он более меня не хотел… Значит, и я его больше не хотела. — Да блять, — мотнула я головой и быстрым шагом продолжила путь, хлопнув дверью.       Улыбка становилась все шире, боль душила, и дыхание сбилось, теперь я была совсем одна, теперь меня ничего не держало, за спиной прошлое, наше прошлое, которое в последнее время было только моим.       Мне казалось, что его прикосновения возвращали меня к жизни, вытаскивали из серой безжизненной рутины. Голос заставлял тянуться к нему и крепко обнимать, улыбаться каждому его взгляду, каждому знаку внимания.       — Я думала, что ты — мое, — с грустной улыбкой говорила я сама себе, смотря вдаль. Дорога была пуста, небо было усыпано звездами, и луна была полной — наполненной моими слезами. Сколько же она терпела мои признания и грустные рассказы, массу истерик и ручьи слез… Больше я не позволю себе вспоминать о боли, смотря на нее. Теперь, она олицетворение меня, моей новой жизни, счастливой жизни.       — Не покидай меня, я хочу быть счастливой, — шмыгнув носом, я пошагала вдоль дороги, составляя компанию фонарям, грустно освещающим мой путь.       Нет подходящего момента, нет неисчерпаемых шансов, нет боли, которая утихла. Отказ от всего, что так радовало душу, давал толчок к цели и держал так крепко, что почти душил.       Мы просто погибаем рядом с теми, кто держит нас на поводке. Ошейник не значит, что мы важны, мы всего лишь являемся ведомыми, теми, кто всегда занимает почетное второе место.