Хогвартс. Как все началось...

POV Бальтазар Как же наскучают эти уроки: монотонные голоса учителей, многочасовые лекции о понятиях нравственности, если ты опоздал на урок всего-то на пару минут (допустим, и не пару…), шумные гриффиндорцы, которые безостановочно хохочут и то и дело кого-то обижают. Хотя, я тоже склонен кого-то обидеть, но чаще всего это бывает не безпочвенно. Но бывали и случаи, когда я хорошо отыгрывался на ком-то, и все из-за моего вспыльчивого характера. Стоит ли извиняться перед Кравченко? А может, и поближе познакомиться с ним… Удивляет, однако, как он подсыпал мне зелье. Этакий маленький паразит, надо его наказать… Но первым делом надо разыскать его.  — Эй, Бальтазар, я видел тут одну цыпочку… — послышался похотливый голос слизеринца.  — Отстань, Монтегю, не до тебя, чего пристал со своими «цыпочками»?  — Воу, воу. Странно. Ты что, на мальчиков переключился? — тем же тоном вопрошал он. — Ой, берегитесь, мальчики, на вас идёт гей-самец…  — Да заткнись ты. После этого я вышел из Хогвартса и поспешил к Чёрному озеру. Лучше этого места больше нигде нет. Как же я люблю там проводить время: лечь на мой любимый большой камень, запрокинуть руки за голову, и просто смотреть на светло-голубое небо и белые облака; или же просто закрыть глаза и чувствовать прикосновение холодного ветра на себе все сильнее. Хотя последнее не стоит делать: я нередко так засыпал, и после этого у меня бывали большие проблемы… Я с удовольствием слушал хруст веток, пока не услышал тихое… пение? — Не жалею, не зову, не плачу, — услышал я знакомый голос. Все пройдет, как с белых яблонь дым. Увяданья золотом охваченный, Я не буду больше молодым. Ты теперь не так уж будешь биться, Сердце, тронутое холодком, И страна березового ситца Не заманит шляться босиком. Дух бродяжий! ты все реже, реже Расшевеливаешь пламень уст О, моя утраченная свежесть, Буйство глаз и половодье чувств! Я теперь скупее стал в желаньях, Жизнь моя, иль ты приснилась мне? Словно я весенней гулкой ранью Проскакал на розовом коне. Все мы, все мы в этом мире тленны, Тихо льется с кленов листьев медь… Будь же ты вовек благословенно, Что пришло процвесть и умереть. Прошло несколько минут с тех пор, как я понял, что это было стихотворение. Причём… Маггловское, что ли? Я случайно коснулся ногой ветки.  — Блять, только не это. После моего «тихого» ругания, я увидел как кое-кто, сидящий на моем любимом большом камне и только что зачитавший стихотворение наизусть, медленно оборачивался в мою сторону.  — Кравченко! — ошарашенно и вслух воскликнул я.  — Лаврив, — с тайной грустью в глазах выговорил он. Я подошел к нему. — Ты, оказывается, стихи любишь? Причём магл…  — Не только я, — прервал он меня и внезапно начал откровенничать. — Я и мои друзья — Павел и Герман — очень любили стихи и природу. И мы часто выходили куда-нибудь подальше от нашей школы, потому что чувствовали, что нам в ней «душевно тесно», если можно так сказать. Нам хотелось свободы и простора, красоты и чистого воздуха… И… увы, и ах, у меня отобрали тех, кто мне был дорог, — я увидел скатывающуюся слезинку. — Их родители забрали их в другую страну. Тогда я решил, что мне больше нечего делать в Дурмстранге. Я подобрал большим пальцем эту слезинку. Мне стало его так жаль! Кравченко покраснел и отпрянул. Я улыбнулся: он такой милый, когда краснеет.  — Как тебя зовут? — я понимал, что он не хотел затрагивать эту больную тему, но смею признаться, что мне было очень любопытно. Что ж, приходится менять тему.  — Вильгельм.  — Бальтазар, — протянул руку я.  — Знаю, — он не пожал руку. — Вся школа о тебе говорит.  — Правда? И что говорят? — с улыбкой спросил я.  — Что ты бабник, кобель, ни одной юбки не упустишь, не любишь гриффиндорцев, но с каким-то мародерами, что ли, знаком.  — Да, они хорошие ребята, как-нибудь познакомлю тебя с ними. А вот насчёт «бабника»… Что правда, то правда, — с насмешкой сказал я. Он посмотрел на меня и улыбнулся. А после и поблагодарил, сказал, что хотел бы познакомиться с мародерам. Мы оба легли на землю и стали смотреть на небо. Делились мыслями, впечатленями, он рассказывал как ему было в его прежней школе, но о друзьях упоминал лишь самое светлое и радостное, и говорил он о них так, будто они были рядом с ним… Я же рассказывал о Хогвартсе, о учителях, о учениках, и говорили мы только о веселом, ничего грустного или страшного не упоминая. Так мы лежали до вечера. Некоторое время искали созвездия, и я понял, что на самом деле вовсе не знаю их, а Вильгельм, насколько я понял с его красноречия — очень даже разбирался в астрономии. Долгое время молчали. И с этого молчания и его светящихся глаз я понял, что Вильгельм Кравченко — мой новый друг.