Черновик

***

Сошел ли он с ума? Он не мог этого понять до конца. Что доводит людей до сумашествия? Может ли быть заразным безумие? Как оно передается? Воздушно-капельным путем? Кровью? Как-нибудь еще? Могли он заразиться я ЕГО безумием? С того самого момента, он больше не верит в Бога. С того самого момента, его душу жжет ненависть. С того самого момента, он равнодушен ко всему. Ему ни к чему вымещать это на всех вокруг. Ему ни к чему рассказывать о кошмарах, терзающих его погибающий разум. Он всегда носил шарф. Он никогда не смотрел на свое отражение. Лишь касаясь подушечками пальцев своего лица он ощущал эти шрамы. Иногда, они переставали болеть, когда он отвлекался на что-то более скверное. Иногда же, они горели адским пламенем, невидным глазу; чесались, как не чешется окровавленный комариный укус; в каждой клетке отдавалась пульсация. Как только рот был хоть чуточку приоткрыт, длинные красные нити раскрывались, но не полностью, так как швы на лице не давали им этого сделать, рвали кожу, вызывая все новые и новые порывы той боли, которая не мучает грешников в адских котлах глубоко под землей. Поэтому, он почти никогда ничего не говорил. Представьте, что вашу семью жестоко убил ваш собственный брат. Что бы вы почувствовали? Что бы вы на это сказали? Вся проблема в том, что, чёрт возьми, сколько бы вы ни пытались вопроизвести эту мезасцену, вы не сможете даже на мгновение почувствовать все тяготы его существа. Боль, сменяющяяся гневом; гнев, сменяющийся болью. И так по кругу. Каждый чертов день. Он достаточно думал о смерти. Он думал о суициде. Но он не хотел умирать. Нет, он не любил жизнь, он ее ненавидел. Он ненавидел всех, но искренне хотел убить лишь одного. Он крыл его матами и мысленно и в слух. Он орал его имя, срывая голос среди ночных угрюмых деревьев-исполинов, не чувствуя боли на лице. Он в истерике бился головой о стены заброшенного, полуразрушенного дома. Он ел животных живьем, вопя вместе с ними и плача навзрыд. Он перебирался из города в город, блуждая по ним не видя ничего от тоски. Его обходили стороной, жалобно скуля и поджав хвосты, огромные уличные псы. Для него не существовало добра, дня, белого цвета. Ему было душно, его бил озноб. Он тонул в воде, каждый раз всплывая, падал с неимоверной высоты, извивался на земле от кровопотери, но всякий раз выживал, будто даже сама смерть отказалась обнять, окутать его своими костлявыми руками и забрать с собой в вечное небытие. Так, сошел ли он с ума? Может быть, это так и он просто сидит в безопасной белой камере с мягкими стенами? Может, всего того, что с ним случилось, не было на самом деле? Ведь, каждый раз, засыпая, он надеется, что это лишь иллюзия и он проснется назавтра не в комнате с облупленной краской на стенах, а дома, в своей кровати, мама поцелует его в лоб, а он крепко ее обнимет...

***