eternally yours, l.d

troye sivan - talk me down

Донхек продолжает дышать неспокойно и рвано, как загнанный зверь, пока Минхен молчаливо и невозмутимо подходит к раковине, так же молчаливо и невозмутимо мочит руки, выдавливает на них немного мыла, тщательно трет и смывает; затем вытирает ладони маленьким полотенцем, висящим возле раковины, немного поправляет волосы самыми кончиками пальцев, последний раз смотрит на себя в зеркало и только после этого оборачивается, устремляя взгляд на Донхека. Такой взгляд, который Донхек по-прежнему помнит наизусть, – проницательный и проникновенный, каждый раз доводящий до дрожи и мороза по коже. Только вот ему уже не пятнадцать – ему целых восемнадцать, пускай Донхек пока и понятия не имеет, что делать с этим простым и понятным фактом. А Минхену почти тридцать, но в его глазах все еще плещется вечная беззаботная молодость и любовь к жизни, и Донхек понимает – с последней их встречи, в общем-то, немногое изменилось. – Как сам? – спокойно спрашивает Минхен, сцепляя руки в замок за спиной. Донхеку кажется, что у него вмиг исчез голос, – он прокашливается, мечется взглядом от стены к стене и думает о том, что ему срочно нужно покурить. – Живу… вроде, – неуверенно отвечает он и видит, что Минхен делает шаг вперед, подходя немного ближе к нему. Донхек пытается пятиться еще дальше, но только упирается обратной стороной коленей в бортик ванны. – А ты? Почему-то именно сейчас, совершенно неуместно и невпопад, Донхек вспоминает о том, как Минхен оставлял его после уроков и пытался пробить стены, которые Донхек тщательно выстраивал вокруг себя; о том, как они разговаривали по душам в пустом актовом зале несколько раз в неделю, и Минхен делился самым откровенным и самым болезненным; о том, как он спокойно и непринужденно рассказал о своей свадьбе, а Донхек тогда начал ломать весь свой дом и самого себя. О том, как Донхеку исполнилось шестнадцать, и он смотрел вместе с Минхеном черно-белые фильмы под открытым небом, а потом судорожно плакал в его объятиях. Сейчас все это кажется таким далеким, таким неважным, что Донхеку даже самую малость смешно. – Я соскучился, – спокойно изрекает Минхен, и это звучит так безразлично и сухо, как «Свободная касса» от уставшего за день кассира или «Сегодня ночью в Тихом океане произошло крушение авиалайнера» от репортера, который сообщает подобные новости десятки раз за неделю. – Я тоже, – отвечает Донхек, и он абсолютно не уверен, что его голос может звучать как-то иначе. Минхен делает еще один шаг вперед, затем еще один и еще, пока расстояние между ними не оказывается ничтожно малым. Донхек нервно сглатывает и поднимает взгляд, смотря на Минхена снизу вверх, а тот цепляет пальцами одну из слегка кудрявых прядок его волос и бережно заправляет ее за ухо. Донхек, не в силах стерпеть даже такой простой и безобидный жест, прикрывает глаза и старается не дрожать, чтобы никак не выдать свое волнение и неясный трепет. Вообще-то, они с Минхеном оборвали все контакты. Вообще-то, Минхен попросил больше его не искать, и Донхек послушался – с трудом, с тупой, ноющей болью во всем теле, но послушался. Вообще-то, прошло уже чуть больше двух лет с их последней встречи. Вообще-то, у Донхека уже давно новая жизнь, да и у Минхена наверняка тоже. Вообще-то, они никогда не должны были пересечься вновь. Но. Донхек точно знает, что смерть его пришла – так внезапно и до смешного рано, вообще нежданно, но ожидаемо болезненно. Все его тело простреливает разрядом электрического тока, когда Минхен кладет свою теплую ладонь на его затылок, зарываясь кончиками пальцев в волосы, и прижимается к его губам своими собственными – сухими, искусанными. Донхек цепляется одной ладонью за его рубашку, мнет пальцами ткань, закрывает глаза и просто не знает, что ему делать. Ему снова, как и два года назад, хочется плакать – но сейчас вовсе не от тоски и отчаянья, а от внезапно накатившего ощущения какой-то сумасшедшей радости, которая переполняет его, переливается через край, не дает спокойно дышать и здраво мыслить. Донхек точно знает, что смерть его пришла. Минхен на мгновение отстраняется (наверное, следя за реакцией) и, не встречая сопротивления, целует его снова – на этот раз настойчиво и пылко, так, что у Донхека подкашиваются ноги и, серьезно, он практически падает прямо Минхену в объятия. Минхен разрывает поцелуй и только хватает его за предплечья, не давая упасть, а Донхек утыкается лбом ему в плечо и робко улыбается, даже не замечая слез, которые потоком хлынули из глаз. – Прости, – тихо шепчет ему на ухо Минхен, и у Донхека от этого шепота все внутри содрогается. – Ты – это все, о чем я думал в свой последний неспокойный год в одиночестве. Донхек бегло вытирает слезы тыльной стороной ладони и отстраняется, по-прежнему считая для себя непозволительным прикасаться к кому-то, кто не является его родственной душой. – Помнишь, что я сказал тебе в день твоего выпуска? – осторожно спрашивает Минхен, по-прежнему держа его за предплечья. – Что в последний день ты наконец-то решил навести порядок? – неуверенно переспрашивает Донхек, не зная, куда деться от прикосновений – таких ощутимых даже сквозь плотную ткань его джинсовки. – Нет, – качает головой Минхен. – Я сказал, что узы родственных душ могут не быть вечными, но тогда я не назвал причин, по которым так случается. Ты знаешь о самой распространенной причине? Донхек отрицательно качает головой, тихо шмыгая носом. – Она заключается в том, что чаще всего люди просто влюбляются не в тех, кто предназначен им судьбой, – объясняет Минхен и резко замолкает, очевидно, надеясь разглядеть в глазах Донхека понимание. Донхек понимает. – На самом деле, я никогда не любил Сохи, но осознал это слишком поздно. Непозволительно поздно. Донхек молчит, но молчание его говорит больше, чем вообще возможно сказать в этот момент. Минхен порывисто обнимает его, вновь вызывая легкую дрожь по всему телу. – А еще жизнь почему-то решила пошутить надо мной и подкинула сразу двоих соулмейтов, – шепотом продолжает он, и сердце Донхека внезапно падает куда-то к его ногам. – Но вот полюбил я только одного. Минхен все еще пахнет сигаретами и цитрусами, все еще обнимает аккуратно и бережно, как будто боится Донхека сломать, а его голос, по-прежнему знакомый и родной, обволакивает Донхека пеленой тепла, которое оказывается приятным и уютным настолько, что даже немного пугает. Но Донхек только прижимается к Минхену всем телом, так близко, как только возможно; Донхек позволяет себе непозволительное и впервые в жизни не проклинает себя за это. Отныне он больше не хочет себя проклинать.

—

За столом Минхен сидит прямо напротив Донхека и изредка бросает на него внимательные взгляды, от которых Донхек никуда не может себя деть. От нервозности резко пропадает аппетит, как и желание вообще присутствовать в комнате, набитой людьми, когда хочется снова остаться наедине лишь с одним человеком. В какой-то момент Донхек тихо оповещает Сохи о том, что ему уже пора, бегло ее обнимает на прощание и еще раз поздравляет, а затем максимально бесшумно выскальзывает из гостиной, даже не глядя на Минхена напоследок. Но пока Донхек сидит на корточках в прихожей и старательно пытается распутать узел на кедах, Минхен сам оказывается рядом с ним. – Сбегаешь? – с усмешкой спрашивает он, надевая свои Тимберлэнды и накидывая на плечи знакомую Донхеку кожанку, которая все-таки Минхену чертовски идет. – Просто ухожу, – спокойно отвечает Донхек, наконец завязывая шнурки на кедах и поднимаясь на ноги. – А ты? – А я сбегаю, – пожимает плечами Минхен. – Оправдываю себя тем, что мне никогда не нравилась стряпня Сохи, но на самом деле я просто захотел тебя подвезти. Донхек не отвечает, только отворачивается и открывает двери, выходя на улицу и очень надеясь, что Минхен не заметил его глупой улыбки. У Минхена все та же черная Ауди, а салон со слишком ярким светом по-прежнему пахнет его сигаретами; лампочки гаснут, когда машина неторопливо трогается с места, и Донхек принимается, как он делал когда-то давно, разглядывать мелькающие за окном улицы. Минхен все еще отчетливо помнит дорогу к его дому, и Донхека это немного пугает. Они останавливаются на опустевшей тихой улице среди многочисленных маленьких домиков спального района, и впервые Донхек не боится смотреть Минхену прямо в глаза. – Ты все еще преподаешь? – спрашивает Донхек, надеясь хоть как-то скрасить напряженное молчание. – Да, – спокойно кивает Минхен. – Надо же чем-то себя занять. А ты учишься в высшей школе? Донхек отводит взгляд и молчаливо кивает, хрустя костяшками. Он понимает, что его идея разрядить обстановку терпит /неминуемый/ крах, когда Минхен касается его ладони своей и переплетает их пальцы. Донхек понимает, что сейчас вообще все терпит неминуемый крах, но ничего не может с этим поделать – только поднимает голову и сталкивается с пронзительным взглядом Минхена, после принимая от него очередной поцелуй. Минхен целует медленно и сладко, и каждое мгновение тянется как вязкая карамель, а Донхек тает и плавится от ощущения теплых губ на своих и впервые действительно принимает неизбежное в тот момент, когда Минхен кладет одну руку ему на бедро и придвигается ближе, напрочь снося Донхеку крышу каждым своим движением.

—

Донхек не может стереть с лица глупую улыбку и постоянно касается своих губ кончиками пальцев, когда закрывает за собой дверь комнаты и обессиленно падает на кровать. Даже сейчас он чувствует все поцелуи так явственно, как будто Минхен до сих пор рядом с ним, но одновременно с этим Донхеку не дает покоя мысль о том, что все происходящее может быть просто его нелепой выдумкой, слишком красивым и оттого неправдоподобным сном. Но нет, все происходит наяву, и смс от Минхена с пожеланием спокойной ночи тоже вполне реальна, и даже то, что, часом позднее переодеваясь в чистую одежду после душа, Донхек на мгновение улавливает, что его любимая футболка теперь кажется не такой уж и серой.

—

[зима]

Донхек неторопливо плетется до автобусной остановки после дополнительных занятий; на улице – промозгло и сыро, асфальт покрыт тонким слоем снега, а у Донхека начинают мерзнуть руки спустя десять секунд, стоит ему только достать их из карманов. Пока Донхек стоит на остановке и переминается с ноги на ногу, изредка тихо шмыгая носом, на мобильник приходит уведомление о новом сообщении из группового чата с Джэхеном и Ютой. Джэхен: «Я знаю, что вы не видите и не понимаете, но не могу не поделиться. Нуна сказала, что моя новая футболка желтого цвета. И знаете что? Этот цвет – отпадный!» Вслед за сообщением прилетает фото – Донхек открывает его в надежде разделить восторг Джэхена, но в который раз не видит ничего, кроме черно-белой картинки. Джэхен на прошлой неделе отыскал соулмейта – какого-то старшекурсника из университета по соседству – и теперь постоянно пишет в чат о том, сколько цветов он уже успел выучить. Юта: «Я, конечно, рад за тебя, чувак, но ты не мог бы перестать писать здесь всякую ерунду каждый чертов день?» Джэхен: «Разве мы создали чат не для этого, хен?» Донхек усмехается и собирается набрать сообщение, но подходящих слов как-то не находится, да и вообще с недавних пор в нем поселилась знакомая всепоглощающая пустота на пару с каким-то жутким безразличием ко всему миру. Минхен много работает, пишет ему по утрам и вечерам, а видятся они теперь – если повезет – раз в неделю. И не то чтобы Донхека это сильно напрягает, ведь Минхен, скорее всего, ему по-прежнему никто, но он не может отрицать того, как сильно скучает порой. Джэхен: «Донхек-и, я вижу, что ты здесь. Не хочешь порадоваться за хена? Ну или хотя бы поделиться, кто тебя там такой таинственный подвозил в школу в прошлый четверг?» Донхек читает сообщение несколько раз, мысленно покрывает Джэхена всеми возможными ругательствами за то, что он такой чересчур наблюдательный, а внешне лишь фыркает и прячет телефон в карман, вовремя замечая подъезжающий к остановке автобус.

—

seventeen – don’t listen secretly

– Ты знаешь, куда мы едем? – вкрадчиво интересуется Минхен, когда они останавливаются на светофоре. – Понятия не имею, – пожимает плечами Донхек. У Донхека, вообще-то, сегодня первый за две недели выходной, и он очень бы хотел остаться дома и отсыпаться, но Минхен по непонятной причине разбудил его звонком с самого утра, чтобы оповестить, что приедет за ним в шесть вечера. И уснуть Донхек уже не мог – лежал в кровати, смотрел в потолок, бездумно переключал каналы по телевизору в гостиной, говорил с Джэхеном и постоянно размышлял о том, что Минхен уже успел задумать. Они не виделись около месяца, а сегодня, ко всему прочему, четырнадцатое февраля – жутко ненавидимая Донхеком дата, когда вокруг все такие влюбленные и счастливые, светят на улицах своими парными кольцами и обсуждают, куда пойти на свидание или какого цвета шторы купить в новую квартиру. Взгляд Донхека невольно падает на руки Минхена на руле, и он мысленно отмечает, что никаких колец Минхен не носит – от этой мысли ему одновременно спокойно и тревожно, и он не может понять, почему. Минхен молчит даже тогда, когда заворачивает за смутно знакомый Донхеку поворот и останавливает машину в смутно знакомом Донхеку месте. Но стоит Донхеку отворить дверцу и выйти из машины, как все начинает становиться на свои места: опустевший большой участок, тонкий слой снега под ногами, выключенный экран поодаль, вечернее небо над их головами и тишина вокруг, прерывающаяся лишь редкими звуками проезжающих автомобилей неподалеку. – Здесь, вообще-то, сейчас ничего не показывают, – Минхен тихо прокашливается, пока Донхек делает шаг вперед и восторженно смотрит на экран, как будто там до сих пор без конца идут черно-белые фильмы. – Но мне в голову не пришло более романтичного места для нас двоих. От этих слов у Донхека внутри разливается неясное тепло, и почему-то именно сейчас ему как никогда страшно обернуться и посмотреть Минхену в глаза или сделать хотя бы шаг ему навстречу. Но Минхен, словно читая его мысли, сам подходит ближе, неторопливо опускает одну ладонь в широкий карман донхековского пальто и переплетает их пальцы. «Ты помнишь, какого цвета небо?» Донхек поднимает голову и начинает бесцельно считать бесконечные звезды на темном полотне над их головами, лишь бы не думать слишком много; Донхеку кажется, что если он сейчас вновь провалится в свои несвязные и неуместные мысли, то просто упустит столь прекрасный момент. – Почему же я не помню? – тихо спрашивает он, крепче сжимая ладонь Минхена в своей. Любимые кеды Донхека уже давно на помойке, а воспоминания со средней школы настолько размытые и нечеткие, что ему даже немного страшно. Но зато Донхек все еще отчетливо помнит практически каждый урок математики с Минхеном – то, что не стирается из памяти просто так. Жизнь над Донхеком пошутила немного. Самую малость. Донхек уже больше двух лет думает, что его родственной души в этом мире не существует – еще не родилась или уже давно умерла. Хотя, скорее всего, в Донхеке по-прежнему кричит и скандирует его юношеский максимализм, желание найти соулмейта как можно раньше, быть счастливым и быть как все; и, возможно, Донхек принял бы такую версию происходящего, если бы не надоедливое чувство того, что вот уже два года он упускает из виду что-то важное. Донхек изводит себя догадками изо дня в день, чаще всего – перед сном, когда ненавистные мысли лезут в голову сами по себе и никак нельзя их оттуда прогнать. Даже сейчас Донхек мысленно перебирает все возможные варианты и никак не может прийти к единственному верному. Минхен осторожно расцепляет их руки и тут же ныряет ладонью теперь уже в свой карман, спустя мгновение доставая оттуда два парных кольца и задумчиво их рассматривая. Донхек затаивает дыхание. Начинается снег, он попадает Минхену в волосы и оседает на его черное пальто, тут же превращаясь в капли воды; свободной рукой Минхен находит немного дрожащую (не то от холода, не то от волнения) ладонь Донхека и неторопливо, осторожно надевает одно из колец на его палец. Минхен робко улыбается (как он никогда прежде не улыбался) и спокойно кивает, намекая Донхеку, чтобы он проделал то же самое. У Донхека жутко трясутся руки, он мерзнет, едва ли не роняет кольцо, но в итоге наконец надевает его на один из все еще тонких и костлявых пальцев Минхена. «Ты помнишь, какого цвета небо?» «Я помню, как в свои шестнадцать ненавидел весь мир и судорожно плакал, пока ты держал меня в своих объятиях». «Оно синее, как чернила от ручки на моей белой рубашке и твои любимые кеды». – Это синий? – тихо спрашивает Донхек, вновь поднимая взгляд к небу, все еще не отпуская теплую ладонь Минхена. – Темный-темный и, наверное, для тебя все еще немного блеклый, – с легкой улыбкой отвечает Минхен. – Но… да. Самый настоящий синий.

—

[весна-лето]

На стене донхековской спальни – карта цветов, и он учит сразу по два или три каждый день. Забирая его со школы, Минхен говорит, что он быстро делает успехи; Донхеку приходится терпеть постоянные вопросы Джэхена, который, заметив кольцо на его пальце, теперь вообще проходу не дает, и поучения от Юты – он единственный в их маленькой компании еще не отыскал соулмейта, но зато очень любит указывать другим, как им себя вести. Но Донхек не злится. Удивительно, но отныне ему все равно. Джэхен: «Донхек-и, клянусь, если в ближайшую неделю ты не познакомишь меня со своим соулмейтом, нашей дружбе конец». Донхек улыбается, сидя в машине, пока сосредоточенно следящий за дорогой Минхен сворачивает на его улицу. Донхек: «Не посмеешь. Кто тогда будет делиться с тобой своей лапшой в кафетерии?» Юта: «Это был шах и мат». Минхен выглядит как самый счастливый в мире человек. Наверное, потому, что спокойно может сказать Донхеку: «Мне нравится твой свитер, классный цвет», или потому, что у него золотом сияет на пальце обручальное кольцо. Донхек порой цепляется за него взглядом и глупо улыбается, вспоминая, что точно такое же красуется на его руке. «Надо же, счастливый. И я теперь тоже счастливый». – Думаешь, мой рассвет уже наступил? – робко спрашивает Донхек, пряча телефон в карман. – Только если ты сам это чувствуешь, – невозмутимо отвечает Минхен и легко улыбается, бросая на него мимолетный взгляд. Донхеку не нужно долго раздумывать, потому что он знает и так: ночь давно прошла, нужно радоваться рассвету.

fin.