А в этой сказке было так...

      Свет… Какой же он раздражающе яркий! Даже когда его убавляют перед сном, он всё равно слепит настолько сильно, что закрывая глаза, видишь не черноту, а цветные пятна. Эйр уверяет меня, что свет не ярок и что когда я поправлюсь, то и сам это замечу. А пока мне лучше не раздражаться и копить силы.       Неизвестно, сколько ещё понадобится времени, чтобы силы восстановились. Лихорадка, вызванная заражением крови, чуть не убила меня. Меня, бога! От кандалов на запястьях остались безобразные шрамы. И, как я понял, шрамы есть и на лице, там, где к нему прижималась маска молчания. Мне не дают зеркало, щадят мои нервы, успокаивая, что всё это — дело времени и в конце-концов я поправлюсь. Да, времени у меня предостаточно…       Несмотря на странные провалы в памяти, Локи вспомнил судилище. Вспомнил, как Один, брызжа слюной, издевательски напомнил ему, кто он есть, добавив, что за все прегрешения отправляет смутьяна в темницу до конца дней. А вот что было потом? Эйр рассказала, что Локи стало плохо в зале. Сначала решили, что это всего лишь очередная выходка обманщика, но поскольку вода не привела его в сознание, решили обратиться в лекарям, перенеся принца в тюремный лазарет. А когда сняли кандалы, то даже не сведущим во врачевании стражникам стало понятно: это не ложь и не игра на публику.       Тор ли постарался или кто из «мстителей», но «браслеты» были затянуты так, что не болтались свободно на запястьях, а плотно прижимались к ним. Натёртые на руках кровавые ссадины от длительного соприкосновения с металлом воспалились, вызвав лихорадку.       Мне говорят про лихорадку, что я провалялся в жару и беспамятстве с бредом несколько дней… Могло быть и хуже, но выручил браслет, что Фригг якобы надела мне на руку в первые же часы болезни. Я этого не помню. А она — не приходит. Подручные Эйр объяснили, что это запрет Одина мне в наказание. Но ведь этим он наказывает и её. За что?       Я чувствую, что все они, и лекари, и стража не просто не договаривают что-то, а умышленно обманывают меня. Меня, бога обмана и лжи!       Болезнь настолько ослабила, что сил хватает лишь на создание простенькой иллюзии, которой я прикрываюсь, когда приходит Тор. Не желаю, чтобы он видел меня беспомощным от непонятной хвори.       Хуже появлений Тора — сны, в которых что-то происходит. Я просыпаюсь и не могу вспомнить, что в них было. Только иногда — какие-то лица, смутно знакомые и вызывающие непонятную тревогу.       Похоже, что что-то добавляют в еду или питьё, мне всё время хочется спать. На столике в углу — книги, которые как-то передала Фригг, но я так и не открыл ни одну из них. Лень читать. Лень думать о чём-либо. Но одна мысль, как заноза, не даёт мне покоя: что они от меня скрывают и почему? Чем таким я болен, если меня не хотят переводить в обычную камеру, продолжая держать в лазарете? Что за лекарства мне дают, если моё состояние не улучшается? Единственно, в чём я вижу изменения, так это в шрамах на руках. Мазь действует и натёртости медленно, но заживают.       О, братец опять заявился. Смотрит на меня как-то странно. Не знай я его, как облупленного, решил бы, что смотрит с сочувствием. Вот только Тору такая вещь, как сочувствие, не знакома. Тем более, по отношению ко мне. Ну вот и что тогда стоит? Что так смотрит?       Громовержец уже не первый раз попытался набраться смелости, чтобы заговорить с тем, кого он когда-то считал братом. Он чувствовал, что разговор необходим, но боялся реакции Локи. Брат и раньше отличался своими непредсказуемостью и неуравновешенностью, как он поведёт себя сейчас, после такой лихорадки и такого количества препаратов, что не только лечат, но и притупляют его сознание, блокируют возможность магичить?       Глядя, как Локи наблюдает за ним, пряча взгляд за полуприкрытыми веками, Тор понял, что задуманное невыполнимо. Во всяком случае, для него. Пусть разговор ведёт Один. Это его промах и его головная боль.       Тор даже не догадывался, что Один уже задумывался о необходимости разговора с Локи. Перебирал в голове варианты своих реплик, пытаясь угадать, что на них ответит сын, если вообще захочет отвечать. Игра в угадайку расстраивала, ведь после всего случившегося строптивец вряд ли будет расположен к доброй беседе. И не последнюю роль в этом сыграл он, Один.       Когда он совершил ошибку? Когда сказал «Нет, Локи!»? Когда решил утаить от Локи, что он — приёмный сын? Когда решил воспитывать Локи одинаково с Тором, внушив мальчикам мысли об их равноправии? Или же когда завернул в обрывки плаща младенца, найденного в развалинах йотунхеймского замка?       Впервые с момента падения Локи в Бездну, Один не стал гнать неудобные мысли. Принимая всю тяжесть создавшейся ситуации, он пытался найти выход из неё малой кровью. Впервые он признал, что даже таким, какой есть, Локи нужен Асгарду. Обладающий невероятной по мощи магической силой, младший принц, сам того не осознавая, был его серьёзной поддержкой. И эта сила особенно нужна сейчас…       Был момент, когда он думал, что потерял наглеца. Хеймдалль не сразу сознался, что Локи каким-то образом ускользнул от его взора. Последовавшая за этим новость ошарашила. Один, отправляя неугодного найденыша в Мидгард, и не предполагал, что тот столкнется с ведьмой, решившей сделать его наследником. Именно магия, что перешла после её смерти к Локи, удерживала его в Мидгарде. А потом эта сила начала ослабевать. Всевидящий вновь смог наблюдать за принцем. К его предупреждению, что Локи, наделённый магией мидгардской колдуньи может быть опасен, Один не стал прислушиваться. Больше всего его волновал вопрос: как вернуть Локи в Асгард, не тратя на это угасающие на глазах возможности Биврёста. Ежедневно выслушивая доклады Хеймдалля о состоянии Радужного Моста и о происходящих в Мидгарде событиях, Один боялся однажды услышать, что Биврёста больше нет или что Локи опять пропал из зоны видимости. Только эти ежедневные доклады и помогли не упустить момент, когда негодник, спасая мидгардское ничтожество, шагнул в огонь. Его успела выдернуть в последние секунды Фригг, которая, как оказалось, уже давно готовила нужное для возвращение сына заклинание. Одину стоило большого труда уговорить её поработать ещё и над памятью Локи, чтобы тот забыл события последних месяцев.       ВсеОтец медленно поднялся с трона и вышел на балкон. Ему не хватало воздуха. Он даже не заметил, что стоящий у трона стражник стремительно покинул зал. Впрочем, ненадолго. Вернулся не один, а с Главной целительницей. С почтительным поклоном передал ей небольшой кубок и отступил за колонну.       Погрузившись в мрачные мысли, Один вздрогнул, когда увидел прямо перед собой женскую руку, протягивающую кубок с каким-то напитком. На миг ему показалось, что это Фригг. Увы…       — Выпейте это!       Приказной тон Эйр не удивил Одина. Он молча повиновался, а возвращая кубок, задал вопрос, от ответа на который зависело очень многое:       — Как он? Ты всё ещё держишь его на успокоительном зелье?       — Без него нельзя. Принц сильно изменился. Я не знаю, что стало причиной изменений — магия мидгардки-колдуньи или что-то ещё, что Хеймдалль упустил, но в нём живёт чужая, практически неподвластная нам сила, готовая проявить себя в любой момент. Одна задержка подачи лекарств всего на час, и Локи ожил, а вопросы, которые он мне начал задавать, были опасны. Ему не хватило совсем немного, чтобы понять, что происходит.       — Значит, если он прекратит пить зелье, то восстановится?       — Да.       — А лихорадка? Натёртости на руках и скулах?       — Лихорадка пошла на убыль и в этом плане здоровье вне опасности. Раны тоже уже начали затягиваться. Браслет…       — Браслет… — Один расстроенно покачал головой. — Не стоило Фригг передавать Локи этот браслет.       ВсеОтец немного помолчал, а потом, решившись, добавил:       — С завтрашнего дня отмени успокоительное. Мне надо поговорить с Локи. Когда он будет готов к разговору?       — Дня три понадобятся для постепенного снижения дозы и ещё дня три — на восстановление. Но вы уверены, что…       — Нет. Не уверен. Но у нас нет иного выхода. Да и времени.       — Хорошо.       Получив разрешение удалиться, целительница поклонилась и покинула Одина, оставив его наедине с тревожными мыслями. Итак, у него есть шесть дней, чтобы найти нужные слова и подготовиться к самому сложному разговору с самым сложным для него собеседником.