Виктор Никифоров и его тень

Приезд Виктора из лагеря я едва не пропустила. За всеми событиями я слишком отвлеклась от него, совершенно перестала контролировать время и даты. Да я, в общем-то, не особо и старалась. Слишком уж я привыкла игнорировать течение дней и недель в прошлой жизни. Тем временем двенадцатое июля наступило внезапно, словно пять недель пролетели за сутки. Однако за это время успело многое случиться. Во-первых, Череп, трезвым оценивший идею себя-пьяного сделать из меня паркурщика и моё телосложение, пришёл к выводу, что мысль действительно неплоха. Во-вторых, Крестовика выписали из больницы под истерику сестры и визг их матушки (я никогда не видела такого слаженного хора орущих людей). Теперь он счастливо сидит дома со сломанной ногой и лечит сотрясение мозга. В-третьих… В-третьих, я начала сама подумывать о том, что всё, что было раньше, та самая пресловутая «прошлая жизнь», было не более, чем порождением травмированного мозга, последствием заработанной криптомнезии. Я сама не понимала, кому больше верить, всё чаще задавалась вопросом, чем же мой случай так отличается от других. Ведь, если подумать, другие жертвы такого диагноза тоже уверены, что всё было именно так, как они помнят. Чем же тогда отличается мой случай от других? Это ведь так логично: каждый думает, что его случай уникален, но это абсолютно не так. Я начала теряться в собственных мыслях и мировосприятии, а потому в итоге скоро перестала задумываться. Люди из прошлого моего и не-моего перестали отделяться друг от друга, всё плавно смешалось, образуя какой-то дикий микс из лиц, дат, событий и фактов. Так вот, с этим шедевром современного искусства в своей голове я поехала с Натальей и Александром на какой-то там вокзал. Виктор вылез из вагона, сверкая сине-голубыми глазищами и потерянно оглядываясь по сторонам в поисках нас. Людишки, в большинстве своём безликие сероватые представители массовки из аниме, мешали ему сразу выцепить нашу компашку взглядом из общего пейзажа, мы же… ну, тупили, походу. Ибо почему три(!) человека стояли и ждали, пока четвёртый найдёт их взглядом и направится навстречу, я объяснить не могу. Удивительно, но я первая кинулась к нему. Сжала в тренированных костоломных медвежьих объятиях, наслаждаясь наличием под боком такого, оказывается, родного и нужного создания. Слишком… важно. Этот засранец оказался рядом слишком вовремя со своими состраданием, детской непосредственностью и всем таким. И ведь, чёрт возьми, до самой нашей встречи я даже не ощущала особого дискомфорта! Какого, спрашивается, разговорчивого Сани? Виктор, видимо, даже не сразу сообразил, что его сразило. Некоторое время он просто стоял и ничего не предпринимал, молча хлопая глазами. Ути бозецьки, святая невинность! И ведь вырастет же эта невинность чуть ли не в секс-символ мужского спорта… До этого, правда, лет десять, так что отложим. — Ась, ну ты чего? Меня всего несколько недель же не было… — отмер, наконец, ребёнок, осторожно обняв меня в ответ. — Я скучала. Нервничала. — пробурчала я почти обиженно. Надо же, не думала, что вообще способна на такие интонации… Да и на такие слова тоже. Вот что с людьми попаданчество делает. Жуть! И всё же, вот прямо сейчас отлипнуть от Виктора было как-то сложновато, да и не хотелось — зачем, если это приятно? Скоро отмерли и Наталья с Александром и подскочили к нам. Отодрали меня от Кефирчика и сами его заобнимали. Точнее, заобнимала Наталья, а Александр стоял рядом с независимым видом. Что самое забавное, люди шли мимо, лишь некоторые оглядывались. Вот она, священная задолбанность утром понедельника. Эх… По плану далее было посещение кафе, дабы отпраздновать возвращение Кефирчика в родное, тёплое (насколько это применимо к Питеру) и горячо любимое семейное гнёздышко. Батя будущего светила в мире фигурного катания бурчал про лишние траты, ненужное нарушение режима и «не лучшее время, чтобы тратить деньги», но послушно вёз нас всех в центр — единственную часть города, где можно было найти приличное кафе. Питер (шучу, конечно; Санкт-Петербург, и никак иначе) — это, конечно, культурная столица, и всё такое, но девяностые… Тут полгорода тупо необитаемо нормальными людьми. Окраины, если путешествовать по ним без проводника, могут лишить не только кошелька, но и пальцев или руки, а то и вовсе жизни. Бандитский Петербург — он такой, да… Так вот, поездка в центр была ужасно скучной и долгой с моей точки зрения: меня снова укачало. Дайте мне уже наушники, ироды… Когда мы вывалились из машины, — пардон, вывалилась-то только я, Никифоровы выплыли изящными лебедями, — на нас неожиданно налетела девушка. Даже не так, Дэ-э-эвущка. Худосочная крашеная блондинка с покрытой автозагаром кожей, густо и модно накрашенным хлебальцем и в дорогой одёжке. В руках у неё был дорогой и элитный полароид. — О! Наталья Андреевна! Никогда не думала, что встречу вас лично, это такая честь… Сфотографируйтесь со мной! Она подскочила к Наталье, обнимая её свободной рукой и одновременно нацеливая на них объектив фотоаппарата, и приветливо оскалилась в камеру. Так вот ты какая, охреневшая от вседозволенности золотая молодёжь… Аж страшно. А ведь такими сейчас половина России-матушки заселена… Капец. Не, я, конечно, имела честь видеть их в школе, но по привычке всё школьное окружение игнорировала. Ну потому что нахрен они мне? На улице же каким-то образом удавалось не наткнуться на «золотых» ни разу. Может быть, дело в маршрутах и местах моего обитания: вряд ли богатенькие пасутся в заброшках и относительно бедных районах города. Кхм, я опять отвлеклась. Блондинка, сделав ещё несколько фотографий с полароида и почётно вручив одну Наталье, благополучно умотала куда-то вдаль, оставив меня пялиться ей вслед. — А что, так можно было? — Этим — можно, — вздохнула Наталья, одёрнула узкую тёмную юбку и убрала снимок в свою сумку. — Не обращай внимания, сейчас таких почти нет уже. — и больше по этому поводу она ни слова не сказала. После этой странноватой сценки мы наконец вошли в кафе. Здесь было пусто. Собственно, в тот раз, когда меня водили в кафе «в честь выписки», там тоже было пусто. Разве что обстановка была другая. Конкретно в этом кафе были серые круглые столики, выцветшие синие занавески на немытых окнах и один унылый официант в углу. Ещё под дальним окошком сидели парень с девушкой и грустно давились каким-то розовым десертом, одним на двоих. Весёлое местечко, ничего не скажешь. М-да. И приподнятое от наконец-то свершившейся встречи с Кефирчиком настроение упало как-то разом. Даже желание подстёбывать его пропало. Однако Наталья, Александр и даже Виктор всего этого словно не замечали. Они слаженно направились к одному из столиков, в итоге утянув меня за собой. Как только мы сели, полудохлый официант немного оживился, принёс нам целых два обёрнутых в видавший виды кожзам меню, проблеял приветственные фразы и попросил позвать его, как только будем готовы сделать заказ. По недолгому и справедливому рассуждению одно меню досталось нам с Виктором, а второе — Наталье с Александром. — На мясо даже не смотри, оно здесь мерзкое. А ещё, говорят, его достают из людей. — тут же зашептал мне Вик, когда мы открыли меню и принялись изучать предлагаемое. — Супы пахнут противно. Здесь самое приличное — десерты, и те не все. — Виктор, — Наталья строго глянула на сына. — Сам ничего не ешь и Алису подговариваешь? — Нет, мам, — тут же невинно заулыбался он. — Рассказываю, как мы каждый год сюда ходим, а еда не меняется. Мы продолжили изучать меню. Картинок здесь почти не было, одни надписи от руки. Корявенькие… И с ошибками. Какой придурок додумался написать слово «говядина» через «е»? Руки бы ему поотрывать и вместо этой несчастной говядины заставить сожрать. Ценники же заставляли меня теряться: это дорого или нет? А конкретно для нас? Я в своём-то времени не особо в ценах разбиралась, а тут уж тем более. — Напитки тоже странные. Мне ещё ни разу не повезло вкусный взять. — продолжал информировать меня Кефирчик всё тем же шёпотом. — Возьмём воду, уж её трудно испортить. — решила я так же тихо, продолжая пялиться в меню. Но по виду Виктора мне стало понятно, что даже воду здесь могут испортить так, что мама не горюй. — Или не будем пить вообще. — Надо пить, а то мама ругаться будет. — грустно оборвали мои надежды. Мы одновременно вздохнули. — Возьмём чай. — Окей. Дальше что? Что-нибудь приличное тут есть? Или хотя бы не особо дорогое. — Да на цены не смотри, хозяин — папин должник, мы здесь почти не платим, — успокоил меня Кефирчик на грани слышимости. — Приличное здесь… м-м… Мороженое. Оно точно вкусное. А остальное я не пробовал, потому что боялся. Ну или глотал поскорее, как невкусное лекарство. — Дети, — снова позвала нас Наталья. — Вы готовы сказать, что будете? — Нужно что-нибудь взять, кроме десерта. — тут же сообщил мне Вик на ухо с нотками сожаления. — Да, мам, я готов. — И я готова. — грустно вздохнула я. Есть не хотелось и до того, как мы взяли в руки меню, — ненавижу машины, — а сейчас, после столь радужных перспектив, описанных Виктором, уж тем более. В итоге Виктор взял себе что-то, по описанию похожее на салат, и «картошку по-домашнему» (без описания вообще), Наталья с Александром одинаковый набор из двух блюд, а я «свянину под соусом из сливы» — авторская орфография сохранена. На десерт мы с Виктором оба взяли мороженое. И на всех был взят чайник чая. Время до принесения нам еды — что-то около сорока минут, — было проведено в относительно мирной обстановке общения. Виктор с удовольствием и в красках рассказывал нам про лагерь, делился впечатлениями о соседях, вожатых и прочем. Больше всего ребёнка возмутило то, что шторы жёлтые. Шторы, Карл! По его собственным уверениям, из-за жёлтых штор солнце слишком слепило глаза. Хотя, я из прошлой жизни наверняка бы тоже возмутилась. Еда оказалась… чем-то средним между «ну такое» и «мдауш мда-а-а». Не мерзкая плесневелая гадость, но и… не очень это приятно есть, в общем. Хотя Наталье с Александром вроде нормально — ели, не морщась, и даже, кажется, получали удовольствие. Странные создания, эти взрослые. Да и, возможно, на меня повлияли слова Виктора и общая обстановка, не слишком гигиеничная и не слишком располагающая к еде. Тяжело жить в девяностых, когда ты придирчивая и избалованная падла из второго десятилетия двадцать первого века, эх… А потом мы поехали домой. Просто и незатейливо. В машине долго молчали: обсуждать было особенно нечего. Но где-то на середине пути Виктор вдруг решил поделиться историей из лагеря о том, как кто-то из ребят в первый день угощал всех настоящей забугорной газировкой. В итоге что-то случилось — на этом моменте я выпала и прослушала, больше занятая собирающимся наружу ужином, — и Александр поругался с Натальей на тему… ругани при детях. Гениально. Просто, блять, двенадцать из десяти. И уже дома я рухнула в постель. На второй кровати тихо пристроился Кефирчик. Только вот он проехал на поезде сколько-то километров и носился туда-сюда полдня, а я только на вокзал и в кафешку выехала из дома. Стыдно даже… Мы не успели заснуть. Послышался треск разбитого стекла, невнятный недовольный возглас Натальи и быстрая ругань. Я замерла, невольно прислушиваясь: чего это они там ещё придумали творить? Во что это всё выльется? К чему готовиться завтра? В короткое затишье раздалось шуршание, — уже в пределах нашей комнаты, — и в бок мне уткнулся острый локоть Вити. — Они опять ругаются. — констатировал он полушёпотом. — Я так хотел приехать обратно, и чтобы оказалось, что мама с папой помирились… Зачем они ругаются? Неужели нельзя решить всё без споров? — Видимо, им — нельзя. — пробормотала я в ответ, скорее для того чтобы как-то перекрыть снова начавшиеся споры, чем чтобы попытаться поддержать диалог. И ведь про «милые бранятся…» не скажешь: у них из всей поговорки только «бранятся» и соблюдено. — Давай спать, а то завтра помятые будем. — Я… не могу. — вздохнул Виктор с какой-то такой обиженно-обречённой интонацией, совсем не похожей на его сладенькие выражения из настоящего или восторженно-карикатурные из вероятного будущего. И больше всего это напоминало брошенного на улице домашнего котёнка: испуганного и растерянного. — Не могу. А вдруг они продолжат ссориться, и мы… — Что? Пропустим половину надоевшего уже срача? — Алиса! — меня возмущённо ткнули острым локтем в незащищённый бок, — дело не в этом. Просто… Вдруг будут уже не слова, а… — Не будут. Потому что всё будет хорошо. Слышишь? Не думай обо всяких глупостях. Давай спать. — ответом мне стали огромные печальные глаза Виктора, который всё никак не мог избавиться от своих домыслов. Домыслы — это святое, вообще-то, так что Виктор, особенно в этой ситуации, имеет на них право. Особенно, после того, как он сидел утешал в этой же комнате меня из-за уже моих домыслов. — Ладно, — я показательно тяжело вздохнула и подняла край своего одеяла, — залезай, манипулятор малолетний. Я, так и быть, переживу этот кошмар вместе с тобой, а не отдельно. Наградой за сие нелёгкое решение мне стала немного вымученная улыбка Виктора, который моментально оказался рядом. Интересно, лет через пять мы так же будем без задней мысли сидеть в одной кровати, обнявшись? Смотреть какой-нибудь глупый фильм, например, часа в три ночи, пить из одной банки блейзер — или что там в середине нулевых все пить будут? «Доктор Пеппер»? — и ждать, когда всё закончится (потому что фильм обязательно будет дерьмо). — А почему я малолетний? У нас ведь меньше года разницы! — вдруг дошло до Виктора. Я прикусила язык. Эти штуки иногда так естественно срываются, продиктованные привычками и восприятием из то ли выдуманной, то ли реальной прошлой жизни. — Потому что я тоже малолетняя. — выкрутилась я, почти не думая и даже тайно радуясь — Виктор наконец-то отвлёкся от происходящего за дверями. — А ты даже младше — значит, ещё больше малолетний. Логично же. — И не поспоришь, — насупился Виктор, нахмурив свои почти незаметные белые брови и сморщив нос. Он сделал какое-то такое неповторимое по-детски обиженное лицо, что мне оставалось только вздохнуть и сделать вид, что я не причём. — Потому что со мной и не надо спорить. — заявила я безапелляционно. Виктор открыл рот, чтобы что-то ответить, но его перебил особенно громкий рявк голосом Александра: — Ты развода захотела?! Виктор побелел и замер. Вцепившись в мои плечи так, что мне самой пришлось сжать зубы, чтобы не зашипеть от боли, он только и выдохнул: — Они же не серьёзно, да? Всё ведь будет хорошо? — Виктор. Это твои родители, не мои. И если кто и знает, серьёзны ли они — то только ты. И… если они реально хотят развестись, то зачем им мешать и мучить всех ещё больше? — попыталась я мыслить логично, но, судя по ещё сильнее скривившемуся лицу Виктора, вышло у меня плохо. Я тяжело вздохнула. — Глубоко вдохни и медленно выдохни. Если Наталья с Александром разведутся — они перестанут постоянно вот так ругаться. А потом, не видя друг друга на постоянной основе, может, остынут и даже немного помирятся, — продолжала я развивать мысль о том, какие хорошие могут у развода быть последствия. И почему-то даже не задумалась, что можно заявить, что родители у Кефирчика всего лишь малость погорячились. — Да, захотела! И завтра же заявление подам! — рявкнули в ответ на предыдущую реплику голосом Натальи, в который уже закрались истерические и визгливые нотки. …впрочем, нести фигню про «они сейчас помирятся, и никакого развода не будет» даже и не понадобилось: после реплики матери Виктор явно потерял связь с миром, уткнувшись мне в плечо и тихо завыв. А мне только и осталось, что растерянно гладить ребёнка по волосам, больше рефлекторно, чем реально надеясь таким образом хоть немного унять начавшуюся истерику. Крики за стенкой стихли, сменившись невнятными диалогами, которые в свою очередь скоро перестали быть слышны. В доме установилась тишина, нарушаемая лишь слитным воем Виктора. Да и то — скоро и сам Виктор выдохся, и остались одни всхлипы, всё так же мне в плечо. — Я не хочу… почему они разводятся? Почему нельзя жить дружно? У нас же… мы такая хорошая семья! — бормотал Виктор время спустя, по-прежнему не отцепившись от меня и всё ещё содрогаясь от рыданий. Я упустила начало монолога, пребывая в каком-то состоянии, близком к трансу. Вот что за жизнь? Неужели нельзя хоть раз сунуть меня в полноценную семью, где все счастливы и друг друга любят? Не-е-ет, надо мне каждый раз подсовывать новые семейные драмы. Интересно, а если третья жизнь у меня будет, пункт «проблемная семья» останется константой? Тьфу. У ребёнка тут семья разваливается, и ему, в отличие от меня не плевать не только на сопутствующие сложности. А я о себе… как всегда. — Витя, Вить. Кефирчик. — со вздохом позвала я, предварительно прочистив горло: видимо, молчала очень долго. Сам Виктор среагировал не сразу. — Посмотри на меня. Банальщина, но… в жизни случается… пиздец. Причём, натуральнейший. И ты думаешь: «Всё, приехали, финита ля комедия», — а на самом деле, всё только начинается. Вот ты же хочешь, чтобы Нат… твои мама с папой были счастливы? — ответом стал угрюмый кивок. — Ну вот, а может, они вдруг поняли, что им… ну, например, нравится быть в хороших отношениях на расстоянии. Или, знаешь, рекламный ход такой: сейчас от соседей слухи поползут, сплетни, и на семейный скандал знаменитостей слетятся все СМИ — и денег сделают, тебе на новые коньки и смену в лагере на следующий год. — у меня складывалось впечатление, что я несу отборнейшую бредятину, но я делала единственное, что умела: отвлекала. — Я всё равно не хочу. Мне не нравится, что они кричат друг на друга. — упрямо заявил мне Виктор, снова болезненно скривившись. Чуть не ляпнула: «Разведутся — перестанут». Слава всему, сдержалась. — Не всегда происходят именно те вещи, которые нам нравятся. Но в конце всё обязательно будет хорошо, не переживай. — пробормотала я, крепче обнимая Виктора и гладя его по волосам. Обещать, что всё будет хорошо — одна из глупейших вещей в мире, честное слово. События следующих недель меня в этом лишь уверили.