Виктор Никифоров и его тень

Со дня знакомства с Цветами прошло почти три недели, вроде бы. Ну, или уже месяц… Я очень плохо ориентируюсь во времени. За это время успело случиться довольно многое. Например, меня теперь почти безбоязненно отпускают на улицу на весь день. Я дважды довела до истерики тётку-психолога. Крупно поругавшись с Александром, схлопотала наказание — две недели без сладкого. Даже сахар в чай запретили класть. Жестокий он, в общем, человек. У прогулок неожиданно отыскался плюс, перекрывающий так и не сдохшего окончательно интроверта. Во время отсутствия в доме я не слышу ругани Натальи и Александра. И это… восхитительно. В смысле, ссор таких вот семейных пар я наслушалась ещё в прошлой жизни, так зачем мне слушать сейчас? Так что я вставала, завтракала, приводила себя в божеский вид, выполняла все условия для отправления на прогулку (чтение летнего списка литературы как правило или что-то из помощи по дому) и сваливала в мир сыроватых и прохладных улочек Петербурга. В «Цветах» я более-менее освоилась в течение пары недель. Основой банды было то, что личину общественную все оставляли дома вместе с настоящим именем: половина даже не представляла, как зовут некоторых (а то и вовсе всех). Это как бы такой… способ расслабиться, что ли. Несколько чуваков из разных социальных слоёв, с разными историями и биографиями, решили отложить маски благовоспитанных сударей и сударынь, чтобы побыть просто собой. Без обязанностей и оглядки на мам, пап и общество. Мы, собственно, ничем таким особенным не занимались обычно. Много гуляли, бегали-прыгали по заброшкам, Череп помогал мне вернуть форму «до комы» и улучшить её. Шумели, дурачились, помогали друг другу, пару раз заглянули в музеи и прокатились по каналу Грибоедова. Такой вот он, Питер, здесь даже «отбросы» интеллигентные. Из всех я пока сошлась только с Алекс, потому что её достаточно мягкий и спокойный характер мне было… проще принять и адаптироваться, что ли. Я в силу некоторой природной асоциальности (спасибо оригинальной Алисе, что хоть стеснительность почти исчезла) довольно долго привыкаю к новому обществу. Помнится, на дополнительных по математике перед экзаменами я молчала почти месяц… Так вот, возвращаясь к нашей теме, характер Алекс не такой шумный, как у, например, Шута, и не такой грубый, как у Сани. Эта девушка просто мягко шутит, смеётся, улыбается… Настоящий отдых после Натальи, Александра, Виктора и всей шайки «Цвета» вместе с дноклассниками. Ещё я немного общалась со Шкафом. Этот сударь вёл себя как-то… непонятно. Он даже в поведении был внушительным, но вместе с этим из его рта лились в основном шутки или пошлости (или это совмещалось, рождая пошлые шутки и шуточные пошлости). Как он и сообщил в первый день знакомства, он историк и лингвист. Языковые темы и история для Шкафа почти святые. Его часто можно застать с какой-нибудь книжкой по истории — необязательно на русском. Правда, кроме английского Шкаф пока знает лишь немецкий, и тот на среднем уровне, так что лингвист он пока с небольшой пометкой «будущий». А ещё, помимо плюсов, отыскались и минусы. За свою прошлую жизнь и жизнь в семье Никифоровых я как-то не очень привыкла к дворовой жизни. Меня угнетало даже не длительное нахождение вне дома, но в толпе, а банальное… ну, нежелание, наверное, причислять себя к остальным. Цвета по пятницам могут и бухнуть, почти в полном составе — не пьют только Пауки, Алекс, Граф и я. Хотя… Пьёт, получается, ровно половина. Да и люди создания адаптирующиеся, привыкну. Но от мысли к действию. Конкретно сегодня мы страдали фигнёй в составе Шута, Шкафа, Пауков и меня. Черепа, который не пропустил ни одного сбора, не было видно. Шут успел подраться со Шкафом (как обычно); Пауки делали ставки, кто из двоих сегодня огребёт: огромные тяжёлые кулаки Шкафа превосходили по размеру сухонькие ручки Шута почти в два раза, зато Шут был более гибким и вёртким; я же молча залипала на воздух. Маленькую идиллию разрушил мешком ввалившийся в окно Череп. Ему потребовалось не менее минуты, в течение которой за ним с любопытством коллекционеров странностей наблюдали все присутствующие, чтобы встать на ноги. — У меня появилась просто охрени-и-ительная мысля! — заявил он нам, когда перестал шататься туда-сюда. Чего-то он… не такой какой-то. — Алкоголизм вредит организму, — поучительным тоном сказала Птицеед. — Однажды спирт сведёт тебя в могилу, и мы позлорадствуем, — добавил Крестовик. — Что мне нравится в вас, ребята, так это доброта и моральная поддержка по отношению к товарищам, — выдала я с каменным лицом чуть ли не коронную свою шутку. Впрочем, помогать Черепу отделить пол от потолка я тоже не спешила. Набухался — пусть мучается. — Да, уж чего у нас не отнять — так это доброты, — покивал Шут с умным видом. — Я чёт песенку про добро вспомнила. «…Ну а кто не понимает этой общей доброты — им в штаны насыпать надо гайки, гвозди и болты…»*, — напела я. Ах, гимн моего светлого детства… — Потом мне весь текст перескажешь? — тут же полюбопытствовал Шут. — Ваще без бэ. — покивала я. — Так я ж чего придумал! — снова проснулся Череп. — Мы Альку ща паркурить научим! Во! — Это без меня. Инструктор пьяный в стельку, я тупенький, страховки нет, в общем, звёзды говорят «нет». — тут же среагировала я вперёд всех. Не, паркур — это, конечно, весело, но страшно. Я как-то не горю желанием зарабатывать синяки, ушибы и переломы. Это больно, а я боюсь боли! Да и вообще, я тут типа такая вся несчастная и потерявшая память, на всю страну прогремела, а потом — хлобысь! — буду греметь на эту же страну славой хулиганки и уголовницы. Уже представляю эти заголовки газет: «Алиса Романова: понять и простить или наказать?»… или ток-шоу: «Трагедия в семье Никифоровых! Приёмная дочка оказалась бандиткой?»… или типа того. …Твою мать, куда меня занесло? Впрочем… Эх, а не наплевать ли мне? Так-то оно так, но, чёрт, боязно малёха. — Ничё не в стельку! — возразил мне Череп и отшатнулся к стене. — У тебя даже глаза моргают не одновременно, можешь не заливать. — снисходительно разрешил Шкаф. — Ну не в стельку ж! — обиделся всё же Череп, у которого, чёрт возьми, уже и платок сбился и вывернулся на шее. — Подумаешь, выпил маленько! Нельзя, что ль? Алька, пошли! — Мне махнули рукой, подзывая и приглашая с собой. Но идея меня как-то не вдохновила от слова «совсем». — Не-а. Ты в драбадан, у тебя трезвой только речь осталась, и то, только потому что она у тебя на пьяную в нормальном состоянии похожа. Я лучше тут посижу. — Ну-у-у, — снова надулся Череп. — А хошь, я руководить буду, а подстрахуют… О, Шкут с Шафом! — Шут со Шкафом? — иронично переспросили Пауки, весьма синхронно сложив руки на груди и вздёрнув правые брови (я не виноват, что это так звучит!) — Бляф… Да! — И наш незаменимый лидер сделал некий жест рукой, являвший собой нечто среднее между ленинским знаменитым жестом и жестом «не стоит». Упомянутые же оторвались от очередной перепалки на неизвестную мне тему и посмотрели сначала на Черепа, а потом и на меня. Помолчали. А потом Шут, оскалившись во все свои двадцать три зуба, — ой, пардон, тридцать два, — махнул рукой: — А что, мысля дельная! Можно и попробовать. Хотя бы чисто по приколу. — Да. А то Польшу брать будет надо, а некому. — покивал Шкаф. И оба так ехидненько поглядывают на меня… Вот что я им сделала, этим двум засранцам? Пожалуй, это первый раз, когда эти двое согласились друг с другом при мне. Да уж, общие пакости объединяют. А я не верила. Эх… — Меня, полагаю, спрашивать не собираются, да? — без особой надежды в голосе поинтересовалась я. — Пр’в’дём голосование! — решил Череп. — Кто «за»? Вверх взмыли ручки Шута, Шкафа, сам Синий поднял сразу обе руки… и Пауки тоже подняли руки. — Ничего личного, нам просто интересно, — пояснили мне своё предательство Фиолетовые после короткого совещания друг с другом. — Вишь, Зелька, — я скрипнула зубами на коверканье ещё не прижившегося до конца погоняла, — ты в мене… мешн… мень-шен-стве! — торжественно сообщил Череп, указав пальцем немного мимо меня. — Новая книга: «Алиса Романова и толпа садистов». — буркнула я обиженно, надувшись и сложив руки на груди. Опять меня никто не спрашивает! Один Кефирчик хороший, только ему моё мнение интересно. И, чрево Тиамат, как же несёт перегаром от Черепа! Так даже от нашего первого физика даже не несло… ** Тем не менее, вопреки моим возмущениям, через десять минут мы стояли на самом верху недостроенного здания. От падения вниз нас тормозили лишь некие зачатки… или остатки… хотя, всё же остатки зачатков здравого смысла, а ещё не очень частый частокол (ба-дум-тс!) из торчащей по краям и не только арматуры. Из примечательного здесь были только мокрые от позавчерашнего дождя маты и неизвестные арматурные конструкции. А ещё нагромождения деревянных ящиков и бетонных блоков примерно того же формата — видимо, кто-то изобретательный додумался заливать бетон (спизженный, готова поспорить, с многочисленных заброшенных строек) в ящики, а потом деревянную основу убирать. О, ну и наши сиятельные фигуры в цветной одёжке — я, кстати, обзавелась ядрёно-жёлтого цвета курточкой из полиэстера, благодаря которой на фоне сероватого пейзажа Петербурга выделялась аки фейреверк в ночном небе. — Ну-с, начнём с простого… — решил Череп, чья речь опять стала трезвой. Что у него там с речевым аппаратом? — Залезаешь, крч, сюды… — он указал на вершину блоковой горы, — и прыгаешь сюды, — палец опустился на мокрые маты. Каюсь, поспешила с выводами о речи. Но блин, он как чего сказанёт — так непонятно: это он от алкоголя так выразился или настроение просто такое? — Там на руки с ногами прыгаешь, во, и там вперёд наклоняешься, чтобы ноги не попереломать. Авось кувыркнёшься… От таких объяснений хотелось выть. И то ли выть волком на луну, то ли пятилетним ребёнком. Потому что, чёрт возьми, высота горы метра два, я боюсь себе что-то сломать (да и вообще неудачно приземлиться — боли я боюсь почти до истерик), у меня нет никакого доверия к тонюсеньким, блёклым, серым от грязи, пыли и времени матам, я хочу домой, и я всё ещё опасаюсь пьяных людей! И это ещё я не говорю о том, что нарушения правил техники безопасности, санитарно-гигиенических норм и подобного меня чуть ли не в дрожь бросают я не очень брезгливая, про нормы скорее к помещениям относится! Я, конечно, не брезгливая истеричка с симптомами обсессивно-компульсивного расстройства, и грязь на улице меня смущает мало, но блин! Если я раздеру себе что-нибудь на этих матах, стопроцентно ещё и грязи в рану набьётся… В общем, как все успели понять, до этого ничего такого, что задевало мою изнеженную Москвой двадцать первого века и опекающей мамой психику, мы не делали ранее. Так что… — Зелька, ты чё стоишь? Лезь! — «подбодрил» меня Череп. — Гори в аду из железяк и бетона, — буркнула я хмуро, сунув руки в карманы и стараясь не выдавать нервозного настроения. — Давай я для начала покажу! — пришёл на выручку Шут, ринувшись к блокам и со всем лишь ему присущим энтузиазмом принявшись залезать на блоки, попутно всё комментируя. — В общем! Эту ногу сюда, потом туда, а руками держишься так… Объяснял Шут, честно говоря, криво и косо. Зато показывал доступно, а уж память что у меня, что у оригинальной Алисы пусть не идеальная, но к этому понятию близка. Так что запомнить, как залезать, у меня получилось. Здорово, хоть какая-то надежда на то, что я ничего себе не сломаю на первой же стадии. Далее Шут очень медленно встал в стойку для прыжка, присел чуть сильнее, толкнулся ногами и спрыгнул. А потом приземлился — как в кино: в упор присев, сразу после этого выпрямившись. И эффектно ушёл своей фирменной походкой потомственного распиздяя. Стоим, молчим. Молчим, стоим. — Ну и? Зелька, хорош стоять, иди делай! — Не, без меня прыгайте, я постою. — Так не честно! — возмутился тут же Череп. — Надо залезать и прыгать! — Прыгать я буду с высотки на асфальт, когда вы меня окончательно достанете. А с этой фигни я не то что прыгать не буду, я на ней даже стоять отказываюсь! — встала я на защиту себя. Как говаривала моя матушка: спасение утопающих — дело рук самих утопающих. Так что вот, будем спасать себя. — Прыгай, — замогильным тоном потребовали Пауки, выпучив на меня глаза. Чёрт, иногда это выглядит реально крипово. Особенно по вечерам… — Нет. …Через десять минут мою сопротивляющуюся тушку общими усилиями доставили на самый верх конструкции из блоков, где и оставили. В ответ я надулась и, злобно сопя (а ещё рискуя отморозить себе всё самое ценное — задницу), уселась на бетон. Они ещё не знают, но я способна морозить себе штаны и сохранять обиженный вид до часа… сорока минут, при учёте, что ветер поднимается. Дальнейшие минут пять я была занята тем, что демонстративно дулась, прикрывая обидой то, что я скукожилась, дабы относительно тонкая куртка хоть как-то грела. Ну, и отвлекала себя на мысли о фанфиках, постепенно продумывая собственную оригинальную вселенную, дабы избавиться от зависимости от фандома и творить, не заботясь о выходе оригинальных вселенных. Мысли скакали туда-сюда, сбиваясь с одной идеи на другую и не давая мне нормально что-то продумать. Спасибо, мозг. Продолжать спектакль, за которым с любопытством первооткрывателей следили все присутствующие, мне помешал неожиданно начавший накрапывать дождь. Хотя как «неожиданно»… с утра было пасмурно, да и мы, чёрт возьми в Питере. Тут нельзя поставить слова «дождь» и «неожиданно» в одно предложение. В общем, как только первые капли упали мне на нос, я поняла, что дальше будет только хуже, ибо маты зальёт окончательно — очень уж тучи тёмные, ливень, наверное, будет. Глубоко и очень грустно вздохнув, я встала на ноги, помялась секунд пять, а потом всё же спрыгнула. Титанических усилий мне стоило не завизжать при коротком полёте на маты. Приземлилась я, как и предписывал Череп, на руки и ноги. Вот только не успела я приземлиться, как нога соскользнула со своего положения, уезжая куда-то вперёд, и в следующий момент я обнаружила себя грохнувшейся на спину. …Вставать чего-то не хотелось. В голове проскочила мысль, что я получу на орехи от Горгоны, а ещё Наталья будет недовольна тем, что я извазюкала куртку. Я же де-е-евочка, должна быть аккура-а-атной. С этого меня пробрал смех. Немного истеричный, но тем не менее. — Зелька, ты чего-о-о? — удивился моей реакции Череп где-то на фоне. — Вставай! Я подавилась, потому что несколько капель дождя попали в рот, но хохотать не перестала. — Не встану. Лень-матушка придавила. — выдавила я из себя. На фоне зашушукались, забормотали. — Ща-ща, будет всё, батька поднимется. — буркнула я таки, показательно натужно хрипя и сопя, пока поднималась на локти, переворачивалась на бок и вставала на ноги. — Ля, я, кажется, спину сломала… Или это куртка порвалась? Лучше бы это был всего лишь позвоночник… Когда я встала и осмотрела зрителей моего позора, дабы продемонстрировать своим видом всё разочарование в них как в людях, личностях и вообще живых созданиях, на меня в ответ смотрели так, будто я прямо тут отрастила себе вторую голову. Или ещё штуки три-четыре рук. — Зелька… Ты это… Давай не истери так больше, ладно? — почти жалобно попросил Шут. — Да, а то тебя придётся сдать в психушку. — покивали Пауки. — Будет немного грустно. ** После этого я спешно ретировалась домой, устав от общества людей. Одна из дурных моих привычек, так и не выветрившихся с прошлой жизни: я обожала гулять с людьми, общаться с ними и так далее, но быстро уставала и часто старалась уйти побыстрее в такие моменты. Стыдно? Ужасно. Но что поделать, когда ты социофобный экстраверт-мизантроп, приходится крутиться. Дома я получила ожидаемый нагоняй за испачканную куртку. Только ругалась не Наталья и даже не Фрекен Бок, а Александр. Первая безразлично хлебала кофе на кухне, а второй сегодня не было. — Это что такое? — требовательно поинтересовались у меня, когда я стянула с себя перепачканную куртку. — Упала, — безразлично поведала я со вздохом. — А аккуратнее падать нельзя? Охренеть и не выхренеть. Где это я в Питере упаду так, чтобы не засрать одежду? Не, мысль, конечно, интересная, но не то что бы выполнимая. Хотя, если падать где-нибудь в Екатерининском Дворце… Не, там уже туристами нагажено, не прокатит. В общем, меня отправили стирать изгаженное и отпускать из ванной не собирались до тех пор, пока я не продемонстрировала постиранные и висящие на верёвке чистые куртку и штаны. А потом меня отправили сидеть в комнате, «думать о своём поведении». Ну ещё бы в угол поставили, честное слово… В комнате я о своём поведении думала минут десять от силы, да и то в ключе «Таки шо вам не нравится». Потом я достала томик избранных произведений Пушкина девятьсот семидесятого года, открыла его и углубилась в чтение «Бахчисарайского фонтана»**. В прошлой жизни я целых три раза начинала его читать, но сначала была слишком маленькой, чтобы оценить и понять смысл вообще написанного, потом меня лишили книжки путём переезда без неё в другой город на месяц, а потом… я, кажется, забыла про поэму. Вообще, мои питерские родственники ещё в прошлой жизни шутили, что во мне ленинградского («Нет, исконно петербургского, королевского и высокородного!», — смеялась двоюродная тётушка) больше, чем московского и даже бахчисарайского. Ну, может, это потому что я при них не материлась и вообще демонстрировала себя воспитанной девочкой… Чёрт их знает теперь. Но определённый уровень манер у меня был, как и любовь к Пушкину и вообще поэзии, а ещё умение терпеть дожди и сырость, ну и прочее. А это москвичам вот вообще не свойственно. Потому что кто такие москвичи? Это много Юриев Плисецких с разной внешностью. Нахамить, послать и сфоткаться. Хамство в Москве — это как надменное джентльменство в Лондоне. Но это так, лирика. Потому что «Бахчисарайский фонтан» почти закончился, — он всего восемнадцать страниц! Что делать-то теперь?! — а до отбоя у меня было почти полтора часа. Декламировать от скуки стихи, бормотать тексты песен и отрывки из поэм — как смысл жизни. Утомлённая всплеском эмоций и банальной скукой, я заснула гораздо раньше обычного, рухнув на кровать ничком. А на следующий день случилась гроза, и оборвало линии электропередач, повалило несколько деревьев. Из дома меня, конечно, не выпустили, зато я полдня пялилась в окна квартиры, то и дело зависая и отвлекаясь от дел, дабы посмотреть на буйство погоды. Наталья лишь обеспокоенно качала головой, повторяя, что такого ужаса уже лет пять не было. Мне оставалось только рассеянно кивать в ответ и продолжать пялиться. Днём позже, когда погода успокоилась, и на улицу можно было выйти, не боясь быть придавленным внезапно отвалившейся веткой или чем похуже, я первым делом понеслась на место встречи Цветов. А там от мрачной Птицеед я узнала, что Крестовик в непогоду оказался на улице… В общем, он в реанимации. Видела ли я когда-либо настолько испуганное и растерянное лицо, пожалуй, самой невозмутимой (наравне с братом) участницы банды? Нет. Я, наверное, и у других людей не видела таких лиц. Словно она до сих пор не могла поверить в происходящее. Все двадцать минут, что наша почти в полном составе компания обсуждала и выспрашивала подробности случившегося, Птицеед поглядывала то на окна, то на дверной проём, то на телефон в руках. В итоге мы пошли проведать Крестовика и выразить ему поддержку. Ну кто бы сомневался, что мы опять во что-то влипнем. __________ * — «Песенка про добро» Вячеслава Мясникова, шоу «Уральские пельмени». ** — речь идёт о реально существующем сборнике произведений Пушкина в двух томах «Избранные произведения» издательства 1970 года. Конкретно то, что села читать Алиса — поэма, находящаяся в первом томе сборника, включающем себя стихотворения, поэмы, драмы и сказки.