Пленённые души

Тонкие пальцы с неким остервенением сжимают пропитанную кровью и грязью рубашку. Юноша, бледный, светловолосый, тощий, с россыпью веснушек на лице, как-то вдруг нервно сжимается, становится таким маленьким и беззащитным на фоне каменных серых стен камеры. Глухо звенят на ноге оковы, слышатся прерывистые вздохи, глухой, болезненный кашель. И руки ведут по холодным, скользким камням. – Глянь. Ещё одного к тебе привели. Вместе сдохнете, – стражник, открывший дверь, злобно ржёт, звенит ключами, вбрасывает что-то(или кого-то?) на пол тюремной комнаты. Широ, испуганный до смерти, из-за света ничего не видит, поэтому, на всякий случай, прикрывает лицо руками, защищаясь. Цепь, тянущаяся от запястья, при движении причиняет боль. Стражник уходит, вновь всё вокруг наполняет блаженная тьма, мальчишка может наконец открыть глаза, оглянуться. На полу сидит человек. Запах у него, по крайней мере, именно человеческий. Тёмные длинные волосы, сильное тело, светлые (не различить, какого именно цвета) глаза, шрам, проведённый вдоль живота, следы крови на острой скуле. Один из участников Бойни? Тогда Широ не повезло... Юноша не решается говорить, мелко дрожит, поэтому тишину нарушает сам неизвестный, явно не выдержав молчания: – Кто здесь? Покажи себя. Мальчишка хочет тихо заскулить от безысходности, потому что его сокамерника не сковали. Человеку не по силам сбежать отсюда. Зачем зря тратить металл, которого, как и других необходимых вещей, с каждым годом становится всё меньше? – Я... – юноша делает несколько шагов вперёд, лунный свет из крошечного окошка отражается в его чёрных, бездонных глазах, сверкает на когтях цвета воронова крыла, забеляет синяки и ожоги на белой коже, очерчивая контуры совсем уж глубоких ран, выделяя место на запястьях, в которых цепи проходят внутрь его рук, под кожу. – Я Широ. А ты? Человек явно пугается, отходит назад. Неужели ни разу не видел висверов? Тонкий чёрный хвост легонько дёргается, но его тоже удерживает цепь. Неужели люди, запирая его здесь, действительно верили в то, что он способен хоть на что-то после всех этих издевательств? Магия, игравшая внутри, задохнулась после первой пытки. Как и надежда. Широ ожидает, что незнакомец назовёт его тварью, попробует убить, изнасиловать, избить, сделать ещё что-нибудь из того, что обычно делали все окружающие. Мальчик не боялся этого. Всё подобное уже пережито. Осталось позади, как и его короткая столетняя жизнь. – А я Адам. За что ты здесь, Широ? – внезапно произносит сокамерник. Вопрос вызывает облегчение и, вместе с тем, горькую усмешку. – Я висвер. И в этом виноват. Люди не любят нас. Используют в качестве домашних животных, открывают охоту, стреляют из этих своих управляемых на расстоянии пушек. Каждому из нас выжигают клеймо принадлежности. Вручают хозяину, который может делать с нами всё, что его душе угодно. Я попал к мэру Зайнтру. Он... – Широ вздрагивает, прячет взгляд, сильнее сжимает майку. Воспоминания больно режут остатки сознания. – Он заставлял меня делать... Всякое. А однажды я ему надоел. И он приказал мне отправиться на улицу и убить человека. Если бы я ослушался, он бы... У него был пистолет, и я... Просто не смог. Пошёл. Напал. К счастью, меня успели вовремя схватить люди из Бойни. Я не причинил вред. И... Я надеялся на то, что они убьют меня, но ошибся. Те сделали из меня свою игрушку для личного пользования. Били, заставляли делать всякие пошлости, пытали. Потом я им надоел и... Оказался здесь. А что сделал ты? – Сочувствую, – в глазах Адама мальчик различает какую-то страшную злобу, а в голосе – стальные нотки. Он злится на него? И сейчас ударит? Что же, пусть так. Широ готов к этому. – Не знаю, успокоит ли это тебя, но мэр Зайнтру умер два дня назад. От моей руки. Точнее, от выстрела. Если бы я знал больше о том, что он сделал с тобой, то заставил бы эту мразь умирать ещё более мучительно. Увы, сбежать я не успел. Полицейские перехватили прямо у выхода. Хорошо ещё, что они подоспели раньше, чем Бойня. Слова мужчины удивляют Широ, он даже прикладывает ладонь к горлу, выражая тем самым высшее уважение и признательность. * * * Дни – бесконечная череда киноленты. Этот предмет уже не используют, но мать в детстве пела Широ что-то об этом. В памяти осталось высказывание. Красивое. Ему нравилось. Он однажды спросил у Адама, что тот думает по этому поводу. Человек ответил, что жизнь, по сути, невозможно с чем-нибудь сравнить, потому что она индивидуальна. Мальчик был с этим согласен. По крайней мере, отчасти. Еду и воду приносили только на одного, потому что явно думали, что кто-то из них умер. Проверять им, видимо, было совершенно лень. А вот если в камере никого не останется, то в комнату охранника придёт сигнал. И снабжать помещение перестанут даже воздухом, про тепло говорить вообще не стоит. Его и сейчас слишком мало. Широ знал, что для человеческого организма важно потреблять довольно много продуктов и питья, поэтому всегда отдавал Адаму большую половину, на все подозрения и упрёки лишь пожимая плечами, а потом болезненно морщась из-за цепи. – Расскажи мне сказку, пожалуйста, – просит мальчик. Это их постоянный ритуал перед сном: Адам рассказывает истории, обнимает Широ, пытаясь согреть его тело. Юноше всегда холодно. Он молчит об этом, но человек как-то чувствует. – Хорошо. Слушай, – Адам тепло улыбается. Так, как и всегда. Иногда это удивляет самого Широ. Он ведь висвер. Его должны ненавидеть. Должны... –Они рождаются в огне и в нём же умирают. Милые дети с белоснежными крыльями и чёрными рогами напоминают чем-то падших ангелов. Они танцуют у костров, поют странные песни на древнем, давно забытом языке, славят своё рождение и Великое Знание, которое дало им жизнь, позволило любить весь этот мир без возможности получить взаимность.  Огненных птиц можно пленить только раз. Когда они слабы, только появились на свет, пытаются понять, что есть зло и добро. Схваченное существо исполнит любые ваши желания, но никогда не будет верным, никогда исполнение мечты не принесёт хозяину пленного феникса удовольствие. Гораздо проще заручиться поддержкой этих существ, проявив к ним сочувствие и нежность.  Огненные птицы могут принимать любой облик, они чувствуют чужие мечты и желания, пытаются им соответствовать.  Если однажды вы обнаружите у себя цветок фиолетового ириса, знайте, вас посетило существо, рождённое огненной стихией. Посетило, а также пообещало свою верность. Навсегда.  – Но это ведь не сказка. Скорее легенда, – возражает Широ. Они некоторое время шутливо спорят, а потом каким-то образом их губы внезапно сталкиваются в нежном, трепетном поцелуе. Мальчик чуть приоткрывает уста, податливо отвечая, выгибаясь навстречу, хотя каждое движение отдаётся болью. Адам подходит близко, совсем близко, кладёт висвера на пол, запуская свои холодные руки под майку, лаская соски, переходя поцелуями на скулу, потом на шею. Он легонько прикусывает немного заострённое ушко, а мальчик стонет, путаясь пальцами в его волосах. Это так иллюзорно, так нереально. Оба дрожат от возбуждения, сходя с ума от мысли о том, что они могут умереть в любую секунду, но пока ещё дышат, живут. Это на грани, за гранью понимания. Сродни безумию, но что-то... Лёгкое, что ли, почти невесомое, на непреодолимое. Адам осторожно касается места на запястье, где длинные цепи уходят под кожу, легко ведёт пальцем вверх, повторяя звенья цепи, обводя раны и ожоги, клеймо в виде замка. – Как они могли... – голос у человека дрожит, он зол на своих собратьев. И это пугает Широ, невинное, светлое существо. Страх отражается в глазах, в словах, произнесённых тихим, хриплым голосом: – Многие слепы в своей жажде власти. Они не виноваты. Адам хочет поспорить, сказать, что глупо оправдывать всех, но вместо этого целует выпирающие косточки ключиц, бледную, длинную шею, вновь прикусывает заострённое ушко, потом касается его языком, срывая рваный и сладкий вздох с уст мальчишки. Снять с Широ одежду оказывается не слишком простым занятием: она прилипла к телу от крови. Человеку явно было плевать на отвратительный запах грязи и гнили, он осторожно освобождал мальчика от тряпья, пытаясь не разорвать одежду. Ведь им ещё так долго придётся здесь находиться, одежда нужна, чтобы не замёрзнуть. Хотя висверу день ото дня всё труднее согреться даже в объятиях... От одной мысли об этом что-то, похожее на душу, ноет от боли. Адам проводит пальцами по хвосту, от чего мальчишка вдруг выгибается, издавая протяжный стон. Видимо, у висверов эта точка является чувствительной. Человек решает проверить свои догадки, склоняется и проводит по чёрной шерсти языком, Широ же хнычет от удовольствия, путается в волосах Адама одной рукой, а второй, забравшись под одежду, легонько царапает спину когтями, не причиняя боли. – Пожалуйста... Я... Ах... – мальчишка пошло раздвигает ноги, его плоть касается живота и сочится смазкой. Такое зрелище человек выдержать не может, однако ему не хочется причинить существу боль. Мужчина касается пальцами губ Широ, тот приоткрывает рот, посасывает их, касаясь языком подушечек, а потом Адам вводит в тело висвера сначала один палец, потом второй. Тот выгибается, морщится от боли, но не сопротивляется, а, наоборот, поощряет, подаваясь навстречу. И от этих резких движений, от холодных рук висвера и его рваного дыхания рассудок, кажется, окончательно мутнеет. Человек резко стягивает с себя штаны, аккуратно переворачивает Широ на живот и резко входит на всю длину. Потом, услышав вскрик, останавливается, шепчет: – Тише, мой хороший, тише... Расслабься... Сейчас станет проще... Прости, мой хороший... Внутри так тесно, узко и горячо. Почти больно. И двигаться сначала тяжело, немного неудобно. Но вскоре мальчишка расслабляется, сам подаётся навстречу, насаживаясь, давясь вскриками. Они кончают одновременно, как в какой-то​ глупой книжке о любви. Адам одевает Широ, прижимает его, дрожащего и уставшего, к себе. Говорит срывающимся голосом: – Мы выйдем отсюда. Обещаю. Выйдем. И сбежим куда-нибудь. Купим большой дом. Посадим сад. Там будут расти ирисы. Я ведь знаю, что это твои любимые цветы. Помнишь, ты говорил мне об этом? Мы не будем ни в чём нуждаться. Я куплю тебе много книг со сказками. Всё, что ты пожелаешь. Обещаю... Мальчик молчит, отвернувшись, глотая слёзы. Он чувствует слабость. И понимает, что долго здесь не протянет. Однако он верит... Не может не верить. Чудеса ведь возможны? – Спи, моя огненная птица. Спи, моё солнце. Завтра всё изменится...