дубль два

Сансара — Я видел металл

      Всё начинается в полнолуние, только, наверно, не в этом веке, а может быть мире. Куроо эту луну, вынимающую всю душу, так и не забудет. Две такие же, только маленькие и перечёркнутые вертикальными зрачками, снятся несколько месяцев, прежде чем обернуться взъерошенным силуэтом большой птицы. Когда к первой, парящей среди вычерченных тушью деревьев, присоединяется вторая — меньше и изящнее, Куроо впервые выворачивает среди ночи. В комках слизи и остатках ужина грезится жемчужное пёрышко, но он списывает всё на дедлайн и переизбыток пива, забываясь беспокойным сном. Вот только странности на этом не заканчиваются, наваливаясь особо тревожными симптомами под самое Рождество.       Рождественская луна протискивается сквозь наглухо зашторенное окно, растекаясь тёплой рябью по лицу и подушке. Но просыпается Куроо не от этого, он вскакивает мокрый и холодный. Россыпь ссадин на груди и шее багрится слишком ярко, чтобы оказаться реальностью, но Куроо приходится поверить пальцам.       Он думает на засосы, припоминая, что обжимался с кем-то на корпоративной вечеринке, да только домой точно вернулся один. Взгляд падает на странно взбурленное одеяло, рука машинально сдёргивает ткань и вот тут очень хочется проснуться.       Но Куроо не спит. Во сне не болит.       Большая — правда большая — высеребренная лунным светом сова недовольно жмурит слюдяные глаза; коричнево-чёрная, поменьше, приваливается головой к бедру, ощутимо тыкая крючковатым клювом — погладь.       Куроо гладит — обоих. Прошивает ладони позабытым теплом. Совы возятся, устраиваясь рядышком, серебристая прикрывает другую крылом и зажимает клювом палец, будто боится потеряться — или потерять. Куроо думает, правда много думает, но все мысли расползаются гнилыми нитками и где-то на третьем витке вокруг совиного корма, который почему-то представляется мармеладными мышами, он открывает глаза.       Никаких птиц. Если бы не кровоподтёки и саднящий палец, можно всё списать на кошмары или галлюцинации, и Куроо непременно так и сделал бы. Но вот незадача — улики налицо, и самая неоспоримая из них дурацкая улыбка, не отлипающая до самого вечера.       Куроо рассматривает вязь выцветающих меток неделю, силясь углядеть в них скрытый смысл. Но цепочка совсем бледных, но так же болезненных как и в первый день пятен настолько бессистемна, что даже Лев со своим поистине богатым воображением ничего глупее места высадки инопланетян не придумывает.       Куроо пришельцы не интересуют, он скачивает справочник о совах, потом ещё три и наконец покупает в книжном магазине красочный иллюстрированный атлас.       От осознания, что таких сов в природе не существует, легче не становится, как впрочем и от двойной порции двойного виски трижды в неделю.       Зато сны становятся ярче, ощутимее, реальнее, хорошо, что утром Куроо их не помнит, хватает и дребезга в груди, проходящего лишь после пятой затяжки. Ему хочется рисовать, как никогда раньше и непременно на бумаге, но карандаши ломаются прогоревшими спичками, едва касаясь поверхности, и даже акварель растекается между пальцев бессмысленными разводами.       Полнолуния он ждёт как казни. Нет, правда, Куроо так, как этих сов, ни одну девчонку не ждал. Сигареты в сжатых губах тают быстрее снежинок, засвеченное уличными фонарями небо семафорит тенями звёзд. Куроо пялится со всей серьёзностью, но момент, когда они появляются, всё равно пропускает. Вот только что он на балконе один и вдруг в плечо впиваются когти.       — Уху? — спрашивает большая птица, восторженно тараща глаза на огонёк сигареты. Куроо не успевает ответить, вторая сова хлопает крыльями возле самой стены отряхиваясь. Куроо залипает: в её движениях нет ничего совиного. Нет-нет, Куроо совсем не претендует на звание специалиста по совам, просто автоматически фиксирует известный ему факт. Откуда этот факт ему известен, Куроо не фиксирует.       Воинственно взъерошенная сова продавливает тяжестью плечо, пригибая к полу. Куроо шатает, чёртова птица ещё и подпрыгивает, устраиваясь удобнее. Вспыхивают щёки от накатившего жара, в груди что-то то ли чешется, то ли скребётся, и он, верно, так и стоял бы на балконе до самого утра, пялясь на плавные изгибы, сквозь которые просвечивают очертания совсем другого, смутно знакомого, тела, да больно дёргает за ухо клювом.       — Спать пора, — бормочет Куроо вроде как самому себе и оставляет приоткрытым окно, втайне надеясь, что та, вторая, птица зайдёт в квартиру, а лучше бы в спальню. Зачем ему сова, даже две, в кровати, Куроо старается не думать.       Спят же люди с кошками, и собаками, и другими питомцами, и зоофилами от этого не становятся, вот и он, Куроо, укладывает бело-серую сову под одеяло без всяких задних мыслей. Та между прочим ни черта не укладывается, носится с угуканьем по кровати, сбивая простыни, и тычется клювом — довольно больно, пока не забирается под футболку.       Дышать тяжело. Прогнать — рука не поднимается.       И Куроо думает, как заманить вторую птицу, незаметно проваливаясь в сон.       Вторая притирается к щеке под самое утро, первая расцарапывает всю грудь, застревая в одной из прорех футболки.       Утром на все вопросы о страстной подружке Куроо отбивается самодовольной ухмылкой, гугля втихомолку ближайшую психиатрическую консультацию.       Просто Куроо не просыпался в мокрых трусах с пятнадцати лет.       И вообще — дрочить на сов, даже во сне, однозначно симптом.       Куроо мается ещё много дней, клятвенно заверяя собственное иссохшее отражение, что завтра непременно сдастся в надёжные руки врачей, но вместо этого возвращается домой пораньше, отказываясь даже от свидания с красоткой из соседнего отдела.       Но дома, как и раньше, никого. Холодные белые стены, так и не украшенные памятными фотографиями, давят пустотой, под ноги бросается лишь потёртый коврик, а подушки на кровати привычно выровнены в строй.       Никаких сов.       Тихо и мёртво, настолько, что душит тошнотворным комком, и Куроо открывает настежь окна и балконную дверь. Он садится на порог, вытягивая длинные ноги в чёрный зев ночи, и щёлкает зажигалкой. Полярная едва тлеет огоньком сигареты. Луна опадает огрызками, рождается вновь и медленно прирастает светом прямо на глазах.       Куроо думает, что видел это не сотни — тысячи раз, а каждый до сих пор как первый. Даже в горле першит. А, может, всё дело в никотине и сквозняке и на полнолуние Куроо действительно простужается.       Тяжёлый лихорадочный сон обрывается касанием сухих губ. Следом рассыпаются короткие жадные мазки напряжённых пальцев. Куроо тщетно пытается открыть залепленные слизью глаза, путаясь в счёте. Ему кажется, что дотрагивающихся рук много, слишком много, то ли четыре, то ли все шесть.       Трещит влажная кожа, отходя узкими полосками за скользящими по груди пальцами.       — Тецу! — лязгает совсем рядом испуганный голос и Куроо вскакивает.       Дребезжит дверной звонок, отзываясь пульсирующей болью в неподъёмной голове. Куроо едва шаркает ногами, хватаясь ослабшими руками за попадающуюся на пути мебель, и добирается до входной двери совсем без сил.       За порогом нахмуренный Яку, начальник отдела, за ним несуразной тенью Лев. Куроо не успевает даже удивиться, как затолкан обратно в кровать.       — Ты врачу показывался, Куроо? — Яку с видом медицинского светила суёт в раскрытый рот ложку до самых гланд. И вот как Куроо отвечать, если глотка болезненно сокращается, вызывая на себя желудочный сок?       — Яку-сан, тут лекарства на столе и рецепт! — радостный крик Льва отвлекает и Куроо сгибается в кашле, вырвавшись из маленьких, но цепких рук шефа. Тот изучает инструкции почти полчаса, потом столько же с упоением отмеряет капли, миллилитры и чайные ложки, успокаиваясь лишь трижды увидев на термометре 36,6.       — И не вставай с постели, — грозно напутствует перед уходом, — а то вычту эти дни из отпуска.       Куроо честно кивает в ответ, скрещивая за спиной пальцы, и, оставшись один, первым делом тащится на балкон. Сигарета ломается в пальцах раз пять, прежде чем берётся. Сизый дым раздирает воспалённое горло, но Куроо втаскивает его сквозь кашель, пока не удаётся ухватить клочки воспоминаний.       Балкон испещрён птичьими следами — шоколадными.       Синяк на шее не от удара — засос.       А ещё, Куроо помнит точно, врачу, как и Яку, звонил не он.       Следующие три месяца тянутся серой, сжёванной до отсутствия вкуса жвачкой, накрывая Токио безвоздушным куполом. В полнолуние Куроо переезжает на балкон, рассыпая несколько килограмм приманки вокруг спального мешка, но совы так и не прилетают.       Welcome, выложенное мармеладными мишками, кажется апофеозом отчаяния или дебютом шизофрении. Куроо склоняется ко второму варианту, как более благоприятному, и просит у Яку выходной.       Яку даёт — визитку клиники и Льва в сопровождение, хотя Куроо догадывается, что в конвойные.       — Яку-сан о вас беспокоится, — доверчиво сообщает Лев, поглощая вторую порцию мороженого, так настойчиво предлагаемого секретаршей, будто оно с антидепрессантами.       Куроо неловко, правда неловко, и он прикрывает нездоровый блеск глаз тёмными очками. Ещё бы перчатки надеть, чтобы скрыть обтянутые одной кожей запястья, да только слишком жарко.       — Что именно вам снится, Куроо-сан? — Такеда-сенсей улыбается доброжелательно, даже заискивающе. Куроо думает — жалко. За эту вот жалкую улыбку он и выбрал в консультанты по преодолению стресса — а у него ведь стресс, просто стресс? — такого несуразного и не подающего никаких надежд специалиста.       — Птицы, — Куроо щёлкает пальцами вместо зажигалки и откидывается наконец на кушетку, пытаясь расслабиться.       — И что эти птицы с вами делают? — Такеда-сенсей снова улыбается, беспомощно моргая близорукими глазами.       Роговая оправа очков приятно хрустит в кулаке. Куроо выпускает её, лишь порезавшись осколком стекла. Капли крови растекаются по ладони линиями, обрывая и так короткую жизни много выше холма Венеры.       — Ну, ничего, — утешает срывающимся шёпотом сенсей, — ещё пара сеансов и вы непременно всё забудете.       Ломается костью дужка, а может быть — палец. Болезненно бьёт по глазам яркий свет, где-то совсем далеко слышится голос Льва, потом Яку. Куроо рвётся из белых объятий стерильных рук и стен, но всё тщетно — хищные силуэты над залитой луной лощиной тускнеют до карандашных набросков. Куроо изрисовывает целый альбом, прежде чем просит у санитара жёлтый фломастер.       Куроо не хочет — забывать, даже то, что убивает.       Прятать таблетки за щекой он учится ещё в клинике, хороня их теперь под фикусом, и отбивается пошлыми шутками на каверзные вопросы начальника почти так же непринужденно как до вынужденного отпуска. Яку стоило бы пойти в медицинский, так он однажды и срывается, но тот лишь перехватывает удобнее шею, заставляя глотать.       — Я же не собака! — откашливаться после такого вот приёма лекарств больно и неприятно. Хорошо хоть это происходит за дверями личного кабинета шефа, а не в общем офисе, но Куроо всё равно злится.       — Ты хуже собаки! — отрезает Яку, вытирая руки десятком антибактериальных салфеток. — Ты дурак!       — А все остальные думают, что я горячий парень, раз ты трижды за день вызываешь к себе!       Смотреть, как Яку краснеет и захлёбывается в возмущении слюной, даже приятно и Куроо не упускает шанса уколоть побольнее:       — Давай в следующий раз добавим стонов, чтобы не разочаровывать ребят! — и уворачивается от увесистой папки на чистых инстинктах, ловко выскакивая за дверь.       Таблетка на языке горчит, смазывая реальность в радужные тона, но пальцы привычно вычерчивают широкий размах крыльев одним лишь карандашом.       За крыльями мощные бицепсы сильных рук, напряжённые плечи и шея в резком повороте. Куроо тщательно прорисовывает каждую мышцу накачанного торса, легко прочерчивает линии тугих бёдер, рваные перья зачёсанных кверху волос. Грифель ломается на профиле лица.       И ещё раз на контурах лодыжек второго рисунка. Другой катается под подушечками пальцев лишь вязью позвонков и фарфоровой гладкостью голеней. Даже крылья видятся лишь острыми шипами, торчащими из лопаток.       А ведь пальцы помнят много больше, чем глаза.       Рисунки оживают галлюцинациями в середине июля. Куроо к тому времени возвращает свой вес и перестаёт пугать соседку вспышками яркой радужки в полумраке коридора. Даже Такеда-сенсей удовлетворённо что-то помечает в документах и уменьшает дозу препаратов. Но дело не в таблетках, фикус в офисе благополучно засох ещё месяц назад, просто Куроо достал гантели и кроссовки, отрубаясь после тренировок едва ли не на пороге квартиры.       И сочные отражения луны, пронзённые вертикальными зрачками, в очередное полнолуние совсем не пугают. Куроо даже тянется к ним сам, натыкаясь рукой на живое тепло. Пальцы прочерчивают контуры невыносимо знакомого тела и то проявляется реальной тяжестью мышц.       — Привет, Тецуро, — губы смазываются тенями, и Куроо невольно шлёпает по ним ладонью. Щекочет дыханием.       — Привет… — Куроо спотыкается, имя вертится на кончике языка взрывающимися пузырьками.       — Бокуто. Котаро Бокуто, — приходит на помощь парень, нависая сверху на вытянутых руках.       Куроо так хочется потрогать, ощупать его всего, особенно лицо, чтобы потом наконец дорисовать широкий лоб, хищный нос, разлёт скул и скос оскаленного рта, но пальцы не слушаются, как, впрочем, и остальное тело.       Душно.       Давит в груди и паху, хотя Бокуто не прикасается, только смотрит — радостно, будто наконец нашёл.       — И что будем делать? — срывается само собой.       — Ну, я бы тебя трахнул! — Бокуто улыбается широко и светло, у Куроо губы тянутся следом.       — Трахни, — он соглашается уже в поцелуй, такой же голодный, как и взгляд. Бокуто отлипает через несколько минут, небрежно подпихивая в бок, чтобы развернуть.       Куроо не удивился бы сове, цапле, даже розовому с крылышками бегемоту, но от силуэта, вполне человеческого, на краю кровати сердце проваливается в живот.       — Против третьего не возражаете? — парень и голым кажется застёгнутым под самый подбородок, даже лежит, ровно вытянувшись, без смущения, но и без интереса.       Куроо думает, что всё равно спит или бредит, поэтому в ответ целует. Мокро, грязно, заталкивая в чужой рот язык, как затолкал бы туда член. Щиплет шею слюной, грубые широкие ладони шарят под боксёрами, царапая кожу. Куроо подаётся назад, между ягодиц упирается влажная головка, смазка щекотно проскальзывает вниз.       — Кейджи, подрочи ему, — хрипит, срываясь в клёкот, из-за спины.       Кей-джи! — прокатывается по языку стальным сердечником, ухая на дно желудка горечью. Куроо тянет парня за волосы, пытаясь рассмотреть в мельтешении теней лицо. Два пальца в заднице, пять на члене — картинка плывёт, рвётся вздохом-стоном. Куроо гнётся силиконовой куклой в горячих настойчивых руках, ломается совсем, криком, на резком шлепке вгоняемого члена.       — Куроо-сан, — выдыхает Кейджи, насаживаясь на пальцы. То, как жадно он облизал их чуть раньше, Куроо включил бы в десятку самых горячих сцен мирового порно, а ведь ещё четверть часа назад тот прикидывался античным Давидом.       Скрип раскачиваемой кровати врезается в сон бурным оргазмом. Куроо жарко и мокро. Ломит спину навалившимся телом, стекает в глотку ржавая слюна, под пальцами дрожат лопатки, будто настоящие крылья.       — Хей, Кейджи! — Бокуто водит ладонью по бедру — вверх-вниз, Куроо прошибает в дрожь. А тот начинает снова двигаться, растаскивая твердеющим членом сперму вместо смазки. — И меня поцелуй! — и тянется, чиркая попутно сухими губами вдоль шеи, вперёд.       Кейджи подаётся навстречу, прижимаясь всем собой, и Куроо распускает руки, перебирая подушечками пальцев сначала позвонки, один за другим, потом острые грани рёбер и тазовых костей. Завтра, завтра Куроо будет его рисовать, наплевав на клиентов, дедлайн и даже Яку.       Однажды он обещал рисовать его вечно, только забыл и от этого ещё больнее.       Звенят над ухом мокрые поцелуи, Куроо впивается Кейджи в шею, терзая зубами до жалобных всхлипов. Глаза слепнут вспышками, рот рвётся слюнявыми стонами, задница хлёсткими фрикциями. В плечо и грудь вцепляются странно острые клыки, потом когти, Куроо дёргается между ними, едва сдерживаясь, чтобы не кончить.       Кончить хочется в Кейджи.       Кейджи, будто понимает, а может Куроо сказал это вслух, помогает вставить, двигается послушно, направляемый рукой, вцепившейся в волосы.       Чуть позже он бесстыдно раскидывается в лунном свете, обнажаясь счастливой улыбкой. Куроо дотягивается до неё самыми кончиками пальцев, перегибаясь в мёртвой хватке мгновенно уснувшего Бокуто.       Кейджи смотрит в глаза, не отрываясь, будто хочет насмотреться про запас.       Куроо тоже насмотрелся бы впрок, но вскакивает под трезвон будильника с его именем на сбитых губах.       Количество закрытых водолазок в гардеробе стремительно увеличивается до пяти.       Ломает — первые два дня мышечной болью, потом сигаретной тоской.       А потом Куроо выворачивает — снова, медленно, мучительно и по третьему кругу. И Куроо думает, что не доживёт до полной луны. И Куроо прячется, практически под столом, от грозного ока Яку, шантажируя наивного Льва какой-то глупостью, пока не попадается, ещё более глупо, в самом конце рабочего дня.       — Куроо! — Яку замахивается кулаком так грозно, что бедняга Лев вытягивается струной.       — Извини, Яку-кун, — Куроо ни фига не стыдно, он сгребает в рюкзак россыпь карандашей и незаконченные наброски, — но я уже ушёл.       — Тебя же самого в рулон скатать можно! — тот заводится туже и Куроо впервые замечает, как много у него скорбных складок на лбу и в углах рта, как нервно бьётся висок, как он на самом деле устал от этой дрянной в общем-то жизни, а от его, Куроо, выходок особенно.       — Не можно! — Куроо вскидывается ухмылкой и щёлкает по лбу зазевавшегося друга. — У меня всё в порядке! — врёт прямо в глаза. — Смотри! — и в довесок ловит подкинутую капсулу открытым ртом, шумно сглатывая.       Яку смотрит вслед долго, очень долго, Куроо чувствует его беспокойство даже в лифте, но упрямо торопится домой.       Будто кто его там ждёт.       Луна скалится щербатым краем, пропадая то в мутных лужах, то в погасших окнах, и выныривает возле самого подъезда — острой щелью света вдоль собственной балконной двери.       Куроо давится дымом. Ноги подводят, дрожат, и он приваливается к двери подъезда, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь ещё, кроме уходящих в небо параллельных электропроводов.       Жёлтым — перечёркивает чёрно-белую реальность, ломая в знакомый узор.