дубль два

Мария Чайковская — Забери меня

      Куроо долго возится с дверью, ключ, как назло, застревает, натужно скрежещет, процарапывая нервы сквозь зубья боли. Свет из комнаты клином теснит сумрак коридора, Куроо правда не помнит, выключал ли его утром, поэтому на всякий случай не надеется.        Смазанными линиями стен расходится пространство, обнажаясь яркой кляксой охры. Куроо жмурится, чувствуя себя той самой совой, вот только птиц и в помине нет.       Бокуто, бесстыдно сверкая голой задницей, копается в недрах холодильника. Кейджи, закутанный в простыню как в мантию, читает какую-то книгу, сидя на диване, хотя книг в этой квартире не было с расставания с последней пассией, да и та таскала их для красоты.       Первое, что Куроо делает — возносит молитвы богам, что ему не показалось, что эти совы совсем не совы. Потом выдыхает и прикуривает прямо в дверном проёме. Штормит, как на первом свидании.       — Привет! — Куроо улыбается. Улыбается же? — Вы сегодня рано, — и садится на пол. Ноги не держат.       — Пробки, — невозмутимо отзывается Кейджи, но Куроо готов поклясться, что тот только что сглотнул смущённую улыбку.       — Неужели пробки добрались даже до перелётных путей птиц?       — Совы не перелётные птицы.       — Совы крутые птицы! — Бокуто оборачивается, ловко слизывая потёки шоколадной пасты с губ. — А где торт? — проминается в жалостливую мину, даже глаза будто становятся больше, ярче — так и хочется погладить. — Ты разве забыл, что я люблю торты?       — Бокуто-сан, вы ещё не говорили Куроо-сану, что любите торты, — Кейджи встаёт с дивана и подходит совсем близко, поднимая с пола пакет с покупками. Куроо не может оторвать взгляда от аккуратных пальцев, излома свода, резких линий лодыжек, белых-белых, как простыня, стекающая складками с узких бёдер. Язык щиплет, дёргает вкусом его кожи и Куроо хватает чужую ногу. Дрожит — Кейджи дрожит под пальцами, звеня всеми своими костями-позвонками. Куроо оглаживает убегающую вену, та прорастает ветвями кобальта сквозь мраморную плоть.       — Кхм, — Кейджи легко выскальзывает из рук, переступая совсем невесомо. Куроо смахивает пепел с джинсов, поднимаясь следом.       — Зато ко сну Куроо-сан подготовился со всей ответственностью, — в голосе ни капли иронии, как и в равнодушно красивом лице. Кейджи достаёт из пакета смазку и презервативы, невозмутимо выстраивая из них башню.       Куроо немного неловко, но самую малость — угадал же.       — Тогда пошли спать, — мурлычет в ухо Бокуто, поводя широкой ладонью по бедру, второй, судя по звуку, шлёпает задницу Кейджи.       Куроо всегда бы так — трижды кончив — спал, но под самый рассвет выполаскивает до зелёной желчи. Когда он выползает из ванной, смятая постель вновь пуста, словно всё было не наяву. Перекрывает дыхание никотиновой ломкой. Куроо нашаривает сигареты, находит перо.       Маленькое коричневое перо одиноко реет на простыне.       Куроо дорисовывает к нему всполохи ракетного топлива и далёкую — очень далёкую — звезду на пяти часах.       Звезду зовут Дом, непрезентабельно, конечно, но Бокуто всегда называет вещи своими именами и это, на самом деле, круто.       В следующую встречу Куроо долго пытается их одеть. Нет, смотреть, конечно, на рельефы мышц приятно и избавляться от стояка в четыре руки — или не руки, а что там у этих (недо)сов: крылья, лапы? — тоже, но его же потом рубит в сон, а хочется поболтать, досмотреть фильм, да просто обниматься на балконе, потому что так тоже очень классно.       И если Кейджи, получив футболку и шорты, немного большие и сползающие, выглядит всё равно соблазнительно, но благопристойно, то на широких плечах Бокуто расходится ошмётками уже третья майка, а штаны вовсе не налезают.       Просто Бокуто не терпится помочь с ужином, мытьём посуды, уборкой осколков им же разбитых тарелок.       — Давайте закатаем его в одеяло, — предлагает на полном серьёзе Кейджи, отодвигаясь от растекающегося обидой Бокуто.       — Может, лучше в простынь? — Куроо невольно тянется рукой — погладить напряжённую в прорехах ткани спину.       — Боюсь, ему даже футон не поможет. Только цемент, — отрезает Кейджи и, резко поднявшись, уходит в спальню.       — Он меня опять не любит! — Бокуто стонет в подушку совсем жалостливо и Куроо всё-таки гладит — губами по взведённым шипами лопаткам. Жёсткими перьями рассыпаются под пальцами позвонки и рёбра, сильная шея ломается в повороте совсем как на рисунках и снах. Бокуто не смотрит — пожирает блюдцами полых глаз, гложет рот то ли в укусе, то ли поцелуе, мгновенно подминая под себя.       Ни дёрнуться, ни выбраться, да Куроо и не собирается. Кожа расходится под нетерпеливыми ласками, взводя в голодную дрожь. Смазку они, конечно же, не ищут, трахаются как школьники, обслюнявив пальцы, и Куроо вгрызается в подставленную ладонь криком.       Как же Куроо по нему соскучился!       Как же Куроо его ждал!       Как ту луну.       Он просыпается на диване — весь мокрый и липкий, подсохшая сперма корябает ссадины и царапины. Бокуто без зазрения совести сопит в шею и выбраться из его хватки стоит больших усилий. Контрастный душ возвращает если не бодрость, так хоть способность думать, и Куроо идёт искать Кейджи. Тот находится, свернувшись одиноким клубком на самом краю кровати.       Луна-предательница высвечивает профиль лица в строгий лик и Куроо отступает — на балкон. Мокрую спину перебирает ветром и он ёжится, жалея, что вместо куртки прихватил пиво. Тихие шаги раздаются неожиданно близко, но он не успевает оглянуться — Кейджи обнимает сзади, утыкаясь в затылок.       Куроо гладит его пальцы, не зная, что сказать.       — Подарите мне что-нибудь, — вдруг просит Кейджи, ломаясь длинной тенью. Куроо давится подпрыгнувшим сердцем. У Куроо ничего достойного Кейджи нет и он отдирает алюминиевое кольцо от пивной банки на автомате. То налезает только на мизинец, смотрится убого, но Кейджи почему-то нравится, по крайней мере, снять не даёт.       — Мне снится, что Бокуто ломает тебе шею, — Куроо боится поднять голову и увидеть в глазах Кейджи, что это не сны.       — Не говорите ему об этом, Куроо-сан. Он расстроится и снова сдвинет какую-нибудь тектоническую плиту, — лицо накрывает холодной ладонью, Кейджи вжимается в спину, будто хочет залезть под кожу, и Куроо с радостью пустил бы его туда, да только не прибрано сегодня ни в душе, ни в нутре.       — Ты хоть знаешь сам, насколько красивый? — Куроо оттирает с чужой ладони оплавленный ободок, тот не оттирается, проваливается под сведёнными пальцами пустотой.       — Нет, — Кейджи спокойно убирает руку, пряча след, так похожий на огнестрельный, в кулаке и забирает сигарету. Касается обслюнявленного фильтра нежно — как целует. — Расскажите.       Куроо сгорает на кончике этой сигареты. Расползается ожогами от одних лишь взмахов ресниц. И слова вьются дымом, затягивая шею тугим воротничком. И Куроо замолкает: рисует пальцами тени век и губ, прочерчивает скулы, кадык, ключицы. На коленях кончается терпение, он обводит их ртом, шумно вылизывая костные выступы. Срывается, напрочь, раскрашивая грубо разведённые бёдра засосами.       — Тебе бы звёзды дарить, а не эту фигню, — он отрывается, задыхаясь, кивает на жестяной ободок с обидой.       — У меня уже есть звёзды, Тецу, — Кейджи тянет обратно, всаживая в плечо крючковатые когти. — Они не заменяют тебя, — и целует — вместо сгоревшей в пепел сигареты.       Потом опускает на колени.       Куроо помнит, Кейджи так — сверху вниз — спокойнее, и берёт член в рот.       Сегодня тонет тушью в сдавленных стонах.       Завтра растекается алой акварелью, забрызгивая космос до полной туманности.       — Что же ты делаешь с собой, Куроо? — Яку шепчет сквозь сведённые губы, втапливается тяжёлой макушкой в срез вены. Боль тянется вверх по руке, бесцветный раствор по силиконовой трубке капельницы обратно в пакет.       Куроо не удивляется засилью белого вокруг, хотя смятое нетронутым холстом лицо Яку напрягает.       Яку быть мертвецом не идёт.       Яку на это даже не замахивается, проваливаясь глубже в руку.       Куроо хлопает его по спине другой рукой, совсем не узнавая в высушенной кисти собственную левую. Тревожные слова сцеживаются изо рта усталого врача скупо и осторожно, но на то и дал бог Гугл, чтобы узнать, как скоро бронировать кремацию, если у тебя лейкопения, анемия и аплазия костного мозга.       Через три дня от белого настолько тошнит, что Куроо готов вспороть вены голыми пальцами, лишь бы увидеть хоть одно цветное пятно.       — Принеси краски.        Яку смотрит, как на дурака, хотя на дурака в этом стерильном почти скафандре похож сам.       — Нет, — качает головой. — Здесь нельзя.       — Принеси, Яку, — Куроо хватает руку, затянутую в перчатку, сносит запахом нагретого латекса. — Ты же можешь! — и улыбается.       Улыбка не отражается. Куроо сам уже не отражается, но пальцы невыносимо ломит, а под веками совсем другая реальность: звёздный дождь, изрезанные крылатыми тварями тотемные столбы и выхолощенные тоской любимые глаза. Душит — красками, звуками; не вмещаясь ни в голове, ни в лопающих зрачках; сводит с ума недосягаемостью и он водит руками по простыне или пижаме, будто карандашом.       Сгибы локтей давно походят на поле боя и серьёзная, неразговорчивая медсестра тщательно прицеливается в вену на запястье. У Куроо горло сводит, ему бы покурить, да хоть пожевать, понюхать сигарету, но всё та же невозмутимая красотка в униформе тщательно обыскивает, брезгливо забираясь даже под резинку боксёров, и очередной презент нагло обманутого Льва покидает палату в чёрном пластиковом мешке.       Куроо думает, шьют ли такие мешки на его рост.       — Не думай вслух, — раздражённо шлёпает по губам Яку и достаёт альбом и коробку с детской акварелью.       Куроо не хочет знать, как он это сделал, чем поступился, кому теперь должен и до какого колена проклят. Руки неуверенно берутся за кисть, оставляя резкие мазки невпопад. Первый рисунок приходится подарить девчонке из соседней палаты. Ей пять и у них, как оказывается, много общего, взять хоть диагноз и сны, в которые никто другой не верит.       Огрызок луны так же, как и клетки в его крови, не прибывает долгие бессонные ночи, замкнувшись однажды в полный круг без предупреждения. Ноги зудят — сбежать. Куроо готов стоять на коленях и стоит, дёргает Яку за полу модного пиджака.       — Отпусти.       — Нет, я, конечно, понимаю, ты творческая личность! — взрывается совсем не растроганный Яку. — Но может хватит уже жить в придуманном мире?       — Мне нужно домой.       — Домой? Да никто тебя там не ждёт! Очнись!       Куроо и так не спит. И трезв — до стеклянных зрачков.       — Яку, Мориске, отпусти меня, а?       — Ксо, что же я сам-то делаю? — Яку шепчет в макушку, вцепляясь обгрызенными ногтями в плечи. Суёт в руку ключи с безразличным видом. У Куроо в горле тянет, наверно, очень курить хочется.       И Куроо курит. Сигареты и зажигалка валяются прямо на переднем сиденье, будто шеф весь месяц мечтал, как прокатит его, Куроо, на своей крутой машине или скурился сам. А кто бы не скурился от таких вот работников?       — Вы что, из больницы сбежали, Куроо-сан? — Кейджи укоризненно встречает в коридоре.       — Нет, конечно, с чего ты это взял? — Куроо скалится, подмигивая восторженно замершему в дверях Бокуто.       — На тебе больничная пижама, — с Кейджи, особенно таким вот — угрожающе скрестившим руки, не поспоришь. Куроо и не спорит, лезет целоваться. Губы Кейджи проминаются всхлипом, Куроо сглатывает и его, и собственную, обеднённую красными и белыми тельцами, кровь, так не вовремя ринувшуюся из десны.       — Хей, я тоже соскучился, — Бокуто небрежно шарит в трусах, вылизывая щеку. Куроо мутит.       — Сейчас, погоди, Бокуто! Я только перекурю!       Луна стекает потёками берлинской лазури.       Больше Куроо ничего не видит, погасшая сигарета вырывается из пальцев, будто живая.       — Куроо-сан! Куроо-сан! — доносится едва слышно, словно между ними разверзлась пропасть, а может так и есть. Ноги тонут в ледяной жиже, а перед глазами — ничего: серое, ровное ничего, и никакой луны. Куроо рвёт чужим страхом; обрывки слов и фраз перекатываются в голове, никак не складываясь в смысл; а под пальцами пустота, даже там, где должно биться сердце.       — Тецу! — бьёт наотмашь по щеке, будто ладонью. Куроо тянется навстречу, рука влажно соскальзывает с перил — тонких, звенящих чужой дрожью, совсем настоящих.       Выныривает перед самым лицом кирпичная стена. Куроо рад пересчитать лбом каждый скол и трещину, но выкручивает жёсткой хваткой желудок. Тягучая жёлтая слюна залепляет рот, а Куроо всё кричит сквозь неё, что всё в порядке. Кажется Кейджи слышит, по крайней мере, уже не колотится в спину кулаками, шепчет в самые невыносимо зудящие лопатки, забираясь промёрзшими ладонями под футболку.       — Не уходи, Тецу, не уходи, пожалуйста, больше не уходи…       — Я не ухожу, Кейджи, — Куроо ловит его руку с третьего раза, — всё хорошо, всё в порядке, — попадает поцелуем вовсе с пятого.       Бокуто нависает прожекторами хищных глаз, выжигая плещущейся болью.       Больно вообще-то Куроо: ладони содраны в кровь, разъедает рот и горло желчью, в голове сотни барабанов отбивают джигу.       — Не в порядке, — Кейджи прижимается теснее, колотясь теперь собственным сердцем, — оболочка, твоё тело не выдерживает нас.       — Я уйду, — царапает обречённостью Бокуто. Куроо невольно тянется на голос, но хватает лишь воздух. Но не подняться, даже головы не повернуть, будто всё притяжение Земли досталось одному ему.       — Это не поможет, Бокуто-сан, — Кейджи отвечает через чёртову тьму минут, так и не давая подняться с колен. — Я добью его чуть позже, но всё равно скоро. Слишком скоро.       — Хей! Я вообще-то ещё здесь! Не умер и не испарился! — Куроо не очень уверен в своих словах, ведь вместо привычной кирпичной кладки какая-то выгоревшая пустошь, да и в руке больше нет руки Кейджи, как и тяжести его тела за спиной.       Только между рёбер тонко воет болью, Куроо затыкает её незажженной сигаретой. Помогает плохо, но размоченный табак придаёт окружающей реальности вкуса.       — Кажется, что всё это дубль два, — срывается с языка замусоленная до дыр мысль и всё снова встаёт на места: вот перила родного балкона, там притушенные окна многоэтажек, здесь он сам — неповреждённый и в полном разуме.       А лучше бы сошёл с ума, потому что Кейджи полощется на ветру белым флагом: такой же бледный, истрёпанный, сломленный.       — Не два, — и голос сорван в сип, — давно уже не два.       — Четыреста тридцать два, — Куроо читает по губам Бокуто. Проминается скрипом тонкая железка ограждения под его нахохленной фигурой. Бокуто лезет сколотой улыбкой в обожженный желчью рот. Куроо ещё дышит им, а в ладони лишь горсть светящихся перьев. Кейджи и вовсе исчезает по-английски, оставив на полу чашку с остывшим кофе.       — Хоть тысяча четыреста тридцать два, — Куроо произносит это громко и чётко, много раз, пока панорама Токио не размывается в тошнотворную акварель, залитую парой стаканов дождя.       В самом деле, разве важно количество дублей, если остаётся хоть один шанс на хеппи-энд?       Бокуто появляется утром. Сидит на полу кухни в той самой дурацкой пижаме с плюшевыми медвежатами, что Куроо купил для него всего пару недель назад. Большие, вроде бы неуклюжие пальцы перебирают рисунки так осторожно, будто те представляют какую-то ценность. Куроо хотел сжечь их ещё ночью, но так и не смог.       — Знаешь, — голос совсем не похож на голос Бокуто, — сакура теперь всё озеро накрывает, а когда цветёт, дома идёт розовый снегопад.       — Дома? — Куроо хотел бы обнять его, но руки заняты — прикуривают.       — Дома, — Бокуто вздыхает, но не оборачивается и ничего не объясняет, будто Куроо знает о чём речь.       Куроо знает. Дом — звезда на пяти часах от Веги, в системе три планеты, одна обитаема.       Роскошный подарок, не то что алюминиевое кольцо от банки.       — Они тебе молятся, — листы шелестят совсем как листья.       — Зачем?       — Верят, что ты утихомиришь Акааши. Он всё ещё устраивает реформы и ландшафтные перестройки.       Куроо давится, вспомнив спор о радикальных методах улучшения генотипа населения. Кейджи читает много, слишком много, но всё не то, одни научные трактаты и учебники.       В таких не учат жить, только — выживать.       — Он больше не прилетит?       Бокуто молчит. Когда Бокуто молчит, это всегда больно и страшно, захлёстывает тяжёлой мутной волной, утаскивая на дно, не колодца даже, а целой Марианской впадины.       Куроо ломает сигареты прямо в нераспечатанной пачке, хватая грозовой воздух короткими глотками.       — Он вычитал где-то, что у людей есть предел — перерождений, — уходит в дребезжащий клёкот голос, разрывая перепонки.       — При чём тут вы? — Куроо ломал бы пальцы — не ломаются.       — Однажды мы были просто друзьями. Играли в волейбол, лет пять, даже в сборную вошли, молодёжную.       Куроо не хочет слышать, но слышит — стук мяча о пол и ладони.       — Ты упал в полуфинале и больше не поднялся.       Куроо и сейчас не поднимется.       — Врачи сказали — сосуд в голове лопнул. Аномалия.       — Вот видишь — аномалия! — Куроо срывается в крик. — Случайность!       — Не случайность, — Бокуто оборачивается, но лучше бы не оборачивался. — Ты с нами ни разу и пяти лет не пережил, — у него глаза мёртвые, там мухи ползают, липкими лапами топают прямо поперёк зрачков.       На самом деле умирать не страшно, это Куроо по себе помнит.       На самом деле умирать обидно.       Смотреть, как умирает кто-то бесконечно нужный — невыносимо.       И Куроо шагает вперёд — свет включить.       — Мне без вас плохо, — он падает в распахнутые объятия, чувствуя, как укутывают в тепло крылья.       — Нам без тебя тоже, — руки не врут.       Лоб в лоб, с Бокуто так можно, так нужно. Слюдяные глаза вытоплены тоской, но Куроо пялится в них ещё долго, очень долго, пока губы не рвутся под жадными, совсем родными, пальцами.       Бокуто не прощается, натягивает улыбку звенящей тетивой. Куроо тоже молчит — смотрит на прорывающиеся вдоль цепи позвонков перья, впитывая до мельчайших черт каждое движение нечеловеческого тела.       «Тварь», — жмётся в груди сытым теплом.       Оттенков серого не хватает, чтобы акварельный Бокуто взлетел, и Куроо всё же выходит из дома, тщетно пытаясь вспомнить выходной у него сегодня или прогул.       Следующая луна растёт медленно, наливаясь только одним блеклым боком. Куроо курит так бесконечно долго, что одеревеневшие пальцы едва удерживают сигарету.       — Угостите одной? — Кейджи появляется в проёме двери, кутаясь в его, Куроо, старую куртку. Голые колени развратно белеют в сумраке. Куроо хочет их, хочет сломанные в хватке пальцы, хочет Кейджи, всего-всего и прямо сейчас.       Кейджи отшатывается от протянутой руки, глухо врезаясь в стену. Морщится, утирая кровь из рассечённой брови.       — Забери меня, — Куроо просит.       Все линии жизни сливаются в одну — ломаную, та оседает на губах Кейджи болезненной улыбкой. Тёмные зрачки проваливаются равнодушной пустотой дул.       Куроо жуёт тлеющую сигарету, как тогда — в первый раз.       Пальцы невольно тянутся к виску — проверить, нет ли оплавленной дырки, чужие касаются раньше. Невесомо скользят вдоль скулы.       На самом деле убивает не пуля, не острие ножа и не топор палача — ласкающая рука.       Куроо умирал бы от его рук вечно.       — Тогда останьтесь! — Куроо умоляет.       Кейджи не отвечает, смотрит мимо, будто Куроо уже не существует.       — Оставьте хоть что-нибудь! — Куроо требует, потому что точно знает, что имеет право.       Боль сгибает пополам, тяжёлый ком прокатывается вверх, подпирая горло. Куроо видит лишь белый контур неприступных лодыжек.       Те желаннее жизни.       — Поступай, как хочешь, — сдаётся.       — Я хочу, чтобы вы где-нибудь были, Куроо-сан, — ровный голос Кейджи тонет в дурноте. — Всегда! — обрывает отчаянием. Куроо вместо ответа выхаркивает сгусток крови, потом ещё один — червовый и липкий.       Испачканные ладони соскальзывают с перил, пока те не ухают по лбу.       Холодом притёртого дула поцелуй в висок. Куроо есть с чем сравнить и беспощадное прощай стынет пулей в груди, но он не слышит, не хочет слышать.       Куроо цепляется за самую грань сознания, чтобы не забыть, но всё равно забывает.       Это желание Кейджи.       Куроо на месте Бокуто тоже в лепёшку разбился бы, выполняя его.       Только разбивается на своём.       Дни тянутся сплошной монохромной чередой, ночи бьются — пальцами, перепачканными красками; слепыми зрачками; разноцветными капсулами в горсти. Куроо отпускают из клиники в конце весны, списав идеальность анализов на чудодейственость эксперементального препарата.       Сны — не отпускают. Раздирают все вены тоской, душат тенями воспоминаний, так и не складывающихся в цельную картину.       И Куроо рисует, как одержимый, ведя счёт дням по полнолуниям.       Луна перетекает из смутно знакомой улыбки в ощеренную пасть, норовя укусить. Её Куроо тоже рисует, всё больше расщепленную звериными зрачками.       — Слушай, Куроо, — однажды Яку не выдерживает — припирает к стене. Долго хмурится, неловко отводя взгляд, что совсем не удивительно. Куроо давно бы выкинул себя на свалку, а Яку держится, даже — поддерживает.       — Один клиент хочет купить твой рисунок, — шеф, наконец, вскидывается привычной угрожающей миной, тесня в проход между столами.       — Какой рисунок? — Куроо напрягается, машинально нашаривая папку с последними работами.       — Ну, тот, где ноги. Красивые такие, только мёртвые, с биркой на большом пальце.       — Откуда? — голос давится в сип, а злополучный рисунок никак не находится, хотя Куроо уже и папку пересмотрел, и весь стол перетряс.       Такие рисунки он никому не показывает.       — Да Лев случайно бумаги с твоего стола уронил, а тот и увидел, — Яку нервно поводит плечами, явно вспоминая что-то неприятное. — Да не трясись ты, вот он!       Куроо едва не вырывает листок из чужих рук. Бело-синяя акварель даже в дневном свете взводит в дрожь, пальцы так и скользят, очерчивая контуры идеальных лодыжек.       Подушечки дерёт трупным холодом.       — Так что, Куроо? Он хорошую цену даёт ради такой мазни да ещё на бумаге.       — Нет, — дышать совсем тяжело, — это личное.       — Ну, хорошо, — вздыхает Яку и смотрит совсем нехорошо — обеспокоенно, — только не забудь, что у тебя сегодня сеанс.       «Забудешь тут», — раздражённо думает Куроо, пряча листок на самое дно папки, но в клинику на самом деле идёт и даже не издевается над Львом, усердно перемигивающимся с секретаршей в приёмной.       — У вас всё хорошо? Странные сны больше не беспокоят? — Такеда-сенсей снова улыбается и Куроо снова хочет убить его за одно лишь это. Но Куроо теперь нормальный, пусть и условно, и расслабленно растекается по жёсткой поверхности кушетки, лишь мысленно перемалывая фаланги костлявых пальцев, сцепленных в замок.       — Всё хорошо, сенсей. Мне больше ничего не снится.       Куроо не уверен, снятся всё-таки ему эти чёртовы совы или прилетают наяву, но делиться подобными мыслями ни с кем не собирается.       Даже если это галлюцинации, Куроо не хочет с ними расставаться и покупает в кондитерской очередной торт — большой, усыпанный тёртыми орешками и шоколадными медвежатами.       — Милый торт, — кокетливо улыбается девчушка за прилавком. — Хотите дополнительную порцию миндальных лепестков?       Куроо хочет — целоваться, и прикуривает одну сигарету за другой до самого дома.       И каждое полнолуние Куроо уверяется, что всё-таки сошёл с ума.       Каждое полнолуние прилетают совы: шумная, взъерошенная серебристыми перьями рьяно уминает торт в один клюв; другая — чёрно-коричневая, с аристократичными манерами, долго вздрагивает от прикосновений, словно боится в них поверить. Куроо зовёт их Бо и Кейджи, так ложится на язык, так вспыхивает в глубине нечеловеческих глаз вполне человеческая радость.       Ночь растворяется в шорохах перьев, запахе кофе и брызгах акварели. Кейджи сонно щурит глаза, не слезая с рук даже во время готовки нехитрого ужина, но Куроо чувствует самой кожей, как внимательно он слушает нытьё о дедлайне, ломающихся грифелях и злом начальнике, а на дурацких комплиментах перьям, клюву и хвосту совсем замирает. Бо же, подзарядившись сладостями, рьяно наводит собственный порядок, стаскивая подушки в подобие гнезда. Куроо потом несколько дней сидит в нём один, машинально переключая каналы, пока не попадается тот же аниме сериал, на котором странные совы залипали ещё вчера.       Рисунки выходят настолько живыми, что Яку прячет их под стекло, а Лев втихомолку всхлипывает, будто и правда тоже слышит, как они бьются акварельными крыльями о преграду.       Порой Куроо кажется, что Бо хочет что-то сказать, с настолько осмысленным взглядом открывает свой клюв, но тут же давится в смешном клёкоте, так похожим на кашель. Он долго не может понять в чём дело, пока случайно не замечает, как в этот момент съёживает дрожью другую сову. Смотреть, как большая, встревоженная птица укутывает другую в своё крыло, совсем не умильно — больно, так больно, что Куроо выскакивает на балкон, вгрызаясь зубами в сигарету. Горькая слюна раздирает весь рот, когти-крючки устраивающихся сов — колени.       Куроо рвано выдыхает дым, вдыхает — размеренно — тепло.       Каждый раз при виде важно вышагивающих по ограждению птиц где-то в груди заводится дребезжащая шарманка. Это слишком похоже на счастье, чтобы надеяться на собственную нормальность и Куроо больше не надеется — режется, с мазохистским удовольствием, об новую встречу.       — Пойдём спать? — он подмигивает обманчиво далёкой луне, пальцы тонут в мягких перьях. Бо, как и всегда, шмыгает в спальню через открытое окно, намереваясь развалится на подушке. В ладони бьётся, ластясь, невыносимо тёплая сова, а у Куроо губы осыпаются ошмётками ухмылки.       Утром Куроо проснётся один.       Утром Куроо прикинется нормальным.       Утро Куроо неизменно переживёт, как и двадцать восемь бессмысленных дублей-дней до следующей луны, потому что каждое дрянное чувство внутри него безнадёжно взаимно и это не забыть, даже если нечем подтвердить.       Совы прилетают точно в полнолуние, даже если Луны в данной точке вселенной не существует.       Куроо помнит, что они не совы, каждый грёбаный вдох, даже если больше не дышит.       И увешивает стены вместо памятных фотографий акварельными рисунками. Первыми, почему-то, всегда ложатся лунные блики на стальное ложе прозекторского стола.