Меч внутри меня

      В пять лет Гарри начинает сниться пустошь. Сначала эти сны длятся недолго и быстро забываются, погребенные под ежедневными инструкциями тети Петунии. Разница между средством для мытья посуды и средством для чистки плит интересует его куда больше, чем смутный образ бесконечных темных земель, иногда возникающий в голове. В первый раз он задумывается о нем, когда однажды во время завтрака Дадли хвастается, что ему снилось, как он летает на самолете, и дядя Вернон сразу же провозглашает его будущим великим пилотом. А Гарри думает, что станет фермером. Не так круто, как быть летчиком, зато полезно. Своими мыслями Гарри ни с кем не делится — он все еще одинок.       В восемь лет пустошь появляется во снах Гарри чаще. Раз-два в месяц он бродит по черной, ледяной земле под неизменно серым небом, не пропускающим ни единого лучика солнца. В этом мрачном месте не идет дождь, не дует ветер, и даже собственного голоса Гарри не слышит. Пугающе бесшумная, поначалу казавшаяся таинственной, но на самом деле невзрачная, скучная пустошь, как будто отражает его самого — абсолютно ничем не примечательного школьника с загадочным шрамом в виде молнии на лбу, единственной вещью, привлекающей внимание людей. Утром, после очередного такого сна Гарри сжигает бекон, получает подзатыльник от дяди Вернона и ловит на себе взгляд Дадли, обещающий новую «охоту», в которой ему уготовлена роль добычи. Гарри ужасно разочарован (сном или своей жизнью?), но никто не знает о его чувствах — он по-прежнему одинок.       В десять лет Гарри привыкает часами топтать ногами бесплодную пустошь, занимая себя повторением пройденного на уроках. Он умело пользуется тем, что эти сны никогда не стираются из его памяти, как другие, и вскоре становится одним из самых успевающих учеников в классе. Дадли дразнит его, гоняет по узким переулкам, портит тетради и учебники, в то время как тетя Петуния старается не оставлять свободного времени, постоянно пополняя его список поручений. Невыполненные домашние задания Гарри компенсирует отличным знанием материала и безукоризненными контрольными работами.       Во снах он исчерчивает землю формулами, датами, рисунками, а еще словами, которые всегда бормочут странные незнакомые люди, изредка встречающиеся ему на улицах Литл-Уингинга.       Наяву он первым сдает решенные тесты учителям, а вместо чудаков в нелепо подобранных одеждах находит шайку Дадли, швыряющих камни в бездомного котенка. Жалобное мяуканье, забавляющее хулиганов, разбивает Гарри сердце и изгоняет его страх. Бросая увесистый рюкзак в затылок Пирса Полкисса, заносящего руку с камнем, он не боится.       Несколькими часами позже покрытого синяками и ссадинами Гарри запирают в чулане на две недели, обещая кормить только хлебом и водой, но он не плачет, и не жалеет, и не просит прощения. Он до одурения счастлив, потому что в первый раз в жизни он решил за что-то бороться − и победил. Ему удалось защитить котенка, хоть и ценой бесчисленных ушибов и «чуланного ареста». Гарри засыпает с чувством удовлетворения и восторга, распирающего грудь.       Едва открыв глаза, он понимает, что в его пустоши что-то изменилось. Он втягивает привычный холодный воздух, изучает вечно хмурое, будто в преддверии дождя небо, озирается, пока не замечает вдалеке силуэт гигантского дерева. На какой-то миг его ноги примерзают к земле. Ведь в этом месте никогда не было ни растений, ни живности. Пораженный вздох вырывается у него изо рта, а через секунду он осознает, что звуки, наконец, достигают его ушей.       — Я что, сплю во сне? — говорит Гарри, усердно щипая свою руку.       Тихий смешок раздается над головой, словно кто-то высокий стоит за его спиной. Но когда Гарри испуганно оборачивается, то видит пустоту.       — Не туда смотришь, малыш, — голос умудряется быть раздраженным и добрым одновременно, так что воображение Гарри мгновенно рисует взрослого сурового мужчину, усмехающегося в густую черную бороду. — Если ты слышишь меня, то должен увидеть его. Этот паршивый дуб-переросток.       Уловив в чужой интонации сердитые нотки, Гарри ежится. Наученный горьким опытом (тетей Петунией), он знает, что от нарочито спокойного, едва сдерживающего злость тона не жди ничего хорошего. Надеясь проснуться, он нервно теребит безразмерную старую футболку, доставшуюся ему от Дадли. Вот только несмотря на его мольбы сон не проходит — во время наказания никто не разбудит его, не погонит готовить завтрак. В конце концов, Гарри бросает попытки разбудить себя, садится на голую землю, решив по мере сил игнорировать и невесть откуда взявшееся дерево, и его раздраженного обитателя. Пробуя зачитывать вслух стихи, что раньше делать было бессмысленно из-за отсутствия звуков, он старается не слушать бормотание незваного гостя. Впрочем, обрывки все равно просачиваются через этот своеобразный щит       — … не слышал? Конечно……….дать…… скотина… ……….ребенок! ………… что я не могу!       В последней фразе столько разочарования, что Гарри невольно спотыкается, не закончив строфы, и следующие слова доходят до него в полном объеме.       — Мальчишка становится сильнее, ты и сам видел сегодня. Еще два года назад ему бы и в голову не пришло мешать жирдяю, а сейчас? Боже, да он же отправил крысеныша в нокаут!       Гарри вздрагивает, не понимая, почему голос говорит так, словно одобряет его, словно…гордится им. Разве хоть кто-то показывал по отношению к нему что-то подобное? Тете и дяде нельзя было угодить, какие бы усилия он ни прикладывал; учителя удивлялись его успехам, не ожидая результатов выше средних. Разве хоть кто-нибудь во всем мире верил в него?       — Десять лет ждали, подождем еще, — голос вздыхает, затем хмыкает, продолжая с твердой уверенностью: − У парня есть потенциал, поэтому рано или поздно он нас позовет. А если боишься сдохнуть от скуки, можно и поспать немного.       Гарри облизывает пересохшие губы. Ему не важно, чего ждет голос и о каком потенциале толкует. Он вскакивает на ставшие ватными ноги, неловко бежит по направлению к исполинскому древу, размытому и дрожащему на горизонте, точно мираж.       — Я слышу вас! — крик вспарывает его горло. — Я слышу вас! Пожалуйста, не засыпайте!       Гробовое молчание ужасает Гарри, и он мчится в два раза быстрей, задыхаясь и с отчаянием осознавая, что древо не становится ближе.       — Я хочу увидеть вас! — споткнувшись, он кубарем летит по земле, сдирая кожу на коленках и локтях. От боли слезы невольно катятся по щекам, но у него есть еще силы идти, и он встает, шмыгая носом, шепотом прося: − Только не засыпайте, пожалуйста, сэр…       Долей секунды позже кто-то издает громкий вздох, а во всклокоченные волосы Гарри погружается ласковая тяжелая ладонь.       — Уснешь тут, как же, при таком концерте. Ну, хватит пускать сопли, я ведь здесь.       Гарри кивает, нерешительно поднимает голову. От увиденного сердце пропускает несколько ударов.       — Не переживай, не съем я тебя, — кривит уголок рта существо с изогнутыми острыми рогами, скрещивая когтистые руки, увитые черными цепями, на груди, в которой зияет дыра размером с теннисный мяч (или даже больше). Наполненные раздражением глаза — один чудовищный белый, обрамленный черной склерой, а второй завораживающий, медово-карий — смотрят на Гарри хмуро, от чего ему отчаянно хочется отступить на шаг назад, но существо не отводит взгляда, и даже выдох на полпути из легких замерзает от страха. Гарри не может вымолвить ни слова, а излом рыжих бровей существа тем временем углубляется, рассекая переносицу.       — Тч. Какой хлопотный владелец, — бросает оно тихо, отворачиваясь. Длинные волосы невероятного апельсинового цвета извиваются, как живые, разрезают воздух без помощи всякого ветра. — Возвращайся обратно. Ты не готов.       Существо отодвигается и медленно уходит. Цепи звенят, шурша по земле, как если бы гигантское дерево, от которых они тянутся к существу, жаждет скорее приковать его к себе. И до того, как станет слишком поздно, Гарри успевает схватить рукав чужого плаща, отделанный алым мехом. Чуть сгорбленная фигура существа вздрагивает, останавливаясь. «Он ведь ждал меня, — неожиданно ясно понимает Гарри. — Пока я бродил здесь, он ждал, что я замечу его».       — Простите, — выпаливает он, стискивая пальцы на крепком запястье обитателя его снов. — Я не буду больше бояться, сэр.       Мужчина, нет, скорее, юноша коротко и хрипло смеется.       — Тогда посмотри на меня, малыш, — предлагает он с полуулыбкой, плохо скрывающей горечь.       Гарри задирает подбородок высоко, глядя прямо в нечеловеческие, гипнотизирующие, испытующие глаза.       — Я не боюсь вас, сэр, — это заявление дается ему через бешеное сердцебиение, тошноту и дрожащие пальцы. — Скажите мне, пожалуйста, кто вы?       Юноша, наконец, встает к Гарри лицом к лицу. Без угрюмой ожесточенности, искажающей все черты, он кажется менее опасным. Конечно, его внешний вид иначе, как демоническим, не назовешь, но почему-то мальчик не может избавиться от ощущения, что рядом с ним ему никакой демон не страшен. В момент, когда таинственный юноша раскрывает рот, и отзвуки его ответа растворяются в воздухе, Гарри довольно сильно удивлен, немножко растерян и очень рад.       — Меня зовут *******. Я буду твоим учителем и твоим напарником. Если захочешь, я буду твоим другом. Я твой Меч, и чтобы ни случилось, я всегда буду защищать тебя.       В десять лет Гарри перестает блуждать по пустоши. Он сидит под раскидистыми ветвями полумертвого колоссального тиса, прорывающего верхушкой серо-стальное небо. Перед ним в дикой пляске кружится его Меч, держащий в руке изогнутый черный клинок явно не европейского происхождения. У Меча, чье имя он еще не знает, есть стойкое желание научить Гарри им пользоваться. Гарри не возражает, но иногда задумывается, как он будет в будущем носить с собой меч и не вызовет ли это однажды проблем с полицией. Чем чаще Гарри дает отпор банде Дадли, тем громче угрозы дяди Вернона отправить его в школу Святого Брутуса. Рыжеволосый Меч на эти заявления с пренебрежением пожимает плечами. «Не посмеет, — поясняет он, поправляя стойку Гарри. — Он боится последствий. Иначе давно бы вышвырнул тебя». Спокойствие Меча быстро передается мальчику, и скоро Пирс Полкисс показывается в школе со сломанным носом — на задней парте Гарри давится смешками, а Меч довольно хмыкает. Если бы кто-нибудь его спросил, Гарри без тени сомнений сказал бы, что счастлив. Теперь он не одинок.