Меч внутри меня

      Боа-констриктор пялится на Гарри почти весело, судя по блеску его темных глаз. К чести Гарри, он не удивлен. В его голове обитает человекоподобный, обладающий собственной (и не самой добродушной) личностью Меч, ничего удивительного в том, что есть разумные змеи, верно? Пожалуй, даже хорошо, если можно договориться со змеей, которая, казалось, может проглотить нескольких Гарри целиком и не подавиться. Мысленно подбадривая себя, мальчик пытается улыбнуться.       — Очень тебе сочувствую, — с непритворной жалостью говорит он, косясь на своих родственников, ушедших к другим вольерам. Ящерицы в них уже попрятались среди расставленных камней и кореньев, видимо, испугавшись таких посетителей.       Змея, глянув в сторону своих собратьев по несчастью, насмешливо мигает. Сверкнув клыками, она шипит, и пока Гарри с широко раскрытыми глазами смотрит на мелькающий раздвоенный язык, её шипение странным образом складывается в английские слова:       — Мы меняемссся. Ссссегодня маленькие показываютсссся людям.       — А, понятно, — обалдело отвечает Гарри. — А твоя очередь когда?       Прежде, чем змея открывает пасть, мальчика накрывает желание отойти от стекла, и голос, слышимый лишь ему одному, отстраненно предупреждает:       «Крысеныш сейчас позовет Кабана-младшего».       Быстро пробормотав змее извинения, Гарри уходит к соседнему вольеру. Рассеяно кивнув зашипевшему приветствие техасскому полозу, чье красивое белоснежное тело грациозно раскручивало кольца, он как бы невзначай произносит под нос:       — Я не знал, что умею так делать.       К большой радости Гарри, Меч не пропускает его слова мимо ушей, отмалчиваясь, а мгновенно реагирует:        «Не болтай со мной вслух, сколько раз повторять. Если засветимся, паршивец, получишь дополнительную тренировку».       Забавно, но при всём своем раздражении и даже называя Гарри «паршивцем», Меч абсолютно не похож на дядю Вернона. Гарри с улыбкой представляет, как рыжий дух возводит очи горе, наверняка жалея, что зарекся ругаться при нем, «совсем еще ребенке».       «И я тоже не знал, — добавляет Меч спокойней, немного задумчиво. — Это твои способности, не мои. Никогда не разговаривал с животными. За исключением кошки».       «С кошками я вряд ли полажу, — Гарри передергивает при мысли о миссис Фигг и её питомцах, а после всплывшего образа злобного бульдога тетушки Мардж он и вовсе приунывает. — Да и с собаками тоже. Я, наверное, только со змеями могу».       Как отнесется Меч к его новоявленному дару, мальчик решительно не знает. Змеи − не самые приятные существа, о коварстве и подлости которых часто рассказывают в легендах. С беспокойством он вспоминает змея-искусителя из Библии. А его Меч, между прочим, испытывает отвращение к ударам исподтишка, потому-то и на дух не переносит Пирса. Он ведь не разочаруется в Гарри из-за этого?        «Мы в зоопарке, — выдергивая из прострации, напоминает ему Ку… Меч. − Не проверишь, не поймешь».       Гарри неуверенно соглашается.       Через час таскания за Дурслями и неловкими попытками завязать беседу с полярными волками и белыми медведями, тиграми, львами и гиенами, антилопами, совами и шимпанзе Гарри опускает руки. Меч никак не комментирует его неудачу и по мимолетным едва различимым звукам у мальчика создается впечатление, что тот с трудом удерживает смешки. Все еще чуточку переживая, Гарри робко интересуется:       — Ты не сердишься?       Изумление Меча сильно настолько, что Гарри будто бы сам удивляется глупости, выскользнувшей из его рта.       «Почему я должен на тебя сердиться?» − медленно и очень четко выговаривает Меч, точно обращаясь к двухлетнему ребенку или слабоумному. Гарри стушевывается, ругая себя за дурацкий вопрос; эмоции Меча сложны, спутаны, и ему никак не понять, чего в наставнике больше — раздражения или озадаченности.       Молчание Гарри перешивает чашу весов в сторону раздражения. Тем не менее, рыжий дух не взрывается, как подспудно ожидает мальчик. Издав что-то среднее между вздохом и фырканьем, Ку… Меч негромко произносит:       «Послушай, Гарри. Я точно не образец хладнокровия и сдержанности. Меня выводит из себя столько вещей вокруг, что проще подсчитать, что меня не бесит. Но по-настоящему сержусь я редко. И тебе, чтобы рассердить меня, нужно стать либо полным идиотом, не дорожащим жизнью, либо маньяком с комплексом Бога. Понял?»       Гарри с огромным облегчением кивает, вдыхает поглубже, но ловит ястребиный, недовольный взгляд тети Петуньи и плотно сжимает губы.       «А я тебе что говорил? Избавляйся от дурной привычки говорить вслух. Это и в живом мире, и в загробном вызывает подозрение».       «Я стараюсь, просто иногда само собой получается».       Меч не отвечает, вновь забившись в дальний угол его сознания, и Гарри, как обычно, расстраивается. Ему хочется разговаривать с ним постоянно, а не когда Мечу заблагорассудится. Странно, но присутствие второй личности, с которой он делит голову, не пугает, а успокаивает его. С Мечом внутри жизнь у Дурслей больше не кажется сплошным адом.       Когда они собираются увидеть дельфинов, Дадли вопит, что скоро начнется его любимая вечерняя программа, и тетя Петунья торопливо ведет их к выходу. Гарри плетется позади всех, отчаянно желая, чтобы к их приезду вырубило электричество.       Когда дядя Вернон заводит машину, и вывеска зоопарка начинает удаляться, превращаясь в маленькую точку, он погружается в тоску. Вообще-то день выдался замечательным. Он успешно избежал миссис Фигг и ее пропахшей капустой гостиной (а заодно и наглых кошек). Потом ему перепал недурной лимонный лед на палочке и два сладких шарика мороженого, − за пару часов он съел больше вкусностей, чем за год! С ним вела беседу настоящая змея, что было абсолютно невероятным и волшебным, хоть и менее удивительным, чем факт существования богов смерти. И все впечатления он разделил с кем-то, кто слушал его, с кем потом можно будет вспомнить об этом, посмеяться и пошутить. Гарри рад, правда, рад. Но возвращаться в невыносимую рутину Золушки, возвращаться в свой чулан ему грустно. Грустно и ненавистно.       Внезапно нытье Дадли о скуке и глупых животных злит гораздо сильней, чем заслуживает, а скуксившееся лицо крысеныша Пирса отчаянно напрашивается на кулак. В груди возникает, ворочается, взбухает глухое раздражение. Брань дяди Вернона о пробках на дорогах доносится до Гарри, как через толщу воды. От вида квохчущей над Дадли тети Петунии раздражение превращается в ярость. Страшную, непреодолимую, ледяную ярость.       «Сука! Разве Гарри не часть твоей семьи?»  — огнем вспыхивает мысль. Посторонняя, чуждая мальчику мысль. Она принадлежит не ему.       «Куро? — с облегчением осознает он. — А я поначалу не понял, почему так разозлился, а это, оказывается, ты. Не надо, Куро, плюнь на них. Такие они, Дурсли. Я уже привык».       Почему-то шмыгая носом, Гарри пытается улыбнуться. Гнев испаряется, пропадает, будто его и не было. Вместе с гневом исчезает и ощущение присутствия Меча.       «Куро?» — растерянно спрашивает Гарри, а затем, сообразив, что сказал, мысленно стонет. Но сожалеть и извиняться поздно — в голове ошеломляюще пусто. Его Меч вернулся во внутренний мир.

***

      Цепи бьются о древесную кору, позвякивают. На живой половине гигантского тиса шуршит листва. Ветер разносит пыль по пустоши. Небо неизменно серое, тяжелое, низко нависшее над землей, словно что-то свыше продавливает его вниз. А Гарри напряжен и взвинчен. Ему понадобилось три дня после посещения зоопарка, чтобы появиться здесь, ведь пока он не научился сам спускаться во внутренний мир, он может приходить только во сне. Разумеется, не в каждом сне.       Материализовавшись под сухими, голыми ветками, он сразу же вскидывает голову в поисках Меча. Черные цепи, увивая широкий ствол, поднимаются вверх, и среди густой зелени не видно ни их, ни рыжего духа. По опыту зная, что если Меч не желает выходить, то может сидеть там до второго пришествия, Гарри нервно ерошит волосы и, хватаясь за цепи, начинает лезть на чертово дерево.       Меч теряет терпение после того, как Гарри в семнадцатый раз валится вниз. Он спрыгивает, приземляясь мягко, точно большая кошка. Его мраморно-бледное лицо необычайно холодное и замкнутое, а глаза совершенно равнодушные, хуже, чем у тети Петуньи. Держа руки в карманах плаща, не пытаясь поднять мальчика с земли, дух молча смотрит, как тот поспешно вытирает выступившие слезы.       От волнения у Гарри сердце готово вырваться из груди, но он, набравшись храбрости, спрашивает:       − Ты злишься, да? Из-за того, что я позвал тебя по имени. Ты поэтому не хочешь говорить со мной?       Меч хмурится, и это его единственная реакция.       — Я не хотел! — вскочив, оправдывается Гарри. Впервые за долгое время он готов расплакаться от бессилия, в точности, как в тот день, когда тетя наказала его за чудом отросшие за ночь волосы. — Оно случайно вырвалось! И ты ведь разрешил мне иногда…       — Я ошибся, — прерывает его Меч резко. — «Куро» — это не имя, просто прозвище, чтобы тебе было проще со мной общаться, для твоего удобства. Но ты привыкаешь к нему, и это плохо.       Мальчик смотрит непонимающе:       — Почему?       — Потому что, если ты можешь называть меня «Куро», зачем тебе мое настоящее имя? Ты не видел Пустых, не сражался с ними, у тебя нет стимула становиться сильней. Тебе не нужно мое имя.       — Неправда! Я хочу знать!       — Недостаточно. Без имени ты не получишь начальное высвобождение, а без него — не достигнешь полного, и тогда я… — Куро качает головой, потирает лоб костяшками пальцев, и на долю секунды Гарри видит тень страха в его глазах. Это поражает мальчика до глубины души. Он не думал, что Меч, в каждом движении которого сквозила уверенность и сила, мог чего-то бояться. Ужасная догадка пронзает Гарри.       — Если я не узнаю твоего имени, — дрожащими губами произносит он, надеясь, что ошибается, − ты исчезнешь? Ты умрешь?       Куро вздрагивает, нахмуренные брови удивленно приподнимаются.       — За меня не беспокойся, — вздохнув, говорит он и зарывается ладонью в густую рыжую шевелюру на затылке, − лучше о себе подумай. Ты не всегда будешь жить в таком спокойном месте, где нет Пустых. Высокое духовное давление, как у тебя, привлекает сильных охотников. Ты должен освоить первый выпуск, чтобы защищаться.       — А если я не смогу? Если у меня не получится, что станет с тобой?       — Я уже говорил, что у тебя большой потенциал, так что никаких «я не смогу», — закатывает глаза Меч. — Будем тренироваться до седьмого пота, даже не думай сачковать. Ты хочешь проявить меня в реальном мире или нет?       Идея появления Меча в его чулане ошеломляет Гарри. Представив, как высоченный Куро сгибается в три погибели и тыкается рогами в «потолок»-лестницу, он хихикает:       — Ты не поместишься в моей спальне!       — А ты собираешься до старости быть рабом у Дурслей?       — Конечно, нет!       — Тогда в чем проблема?       — Я еще долго не смогу жить один, — бормочет Гарри, расстроено теребя рукоять меча на левом бедре. — До совершеннолетия. Долго ждать.       — Какой у тебя боевой настрой! — усмехается Куро. — Хочешь заработать полное высвобождение меньше, чем за восемь лет? Ты в курсе, что в среднем богам смерти для этого требуется век тренировок?       — Ну, ты же сказал, что у меня есть потенциал, — резонно отвечает мальчик, на что Меч хмыкает, еле заметно улыбаясь, и обнажает свой изогнутый клинок.       — Меньше слов, больше дела, — заявляет он, появляясь в нескольких метрах от Гарри. — Нападай!       Они сражаются долго. Меч не дает передышек, а семейному упрямству Поттеров (или Эвансов?) нет предела. Куро атакует без жалости, в защите Гарри полным-полно брешей. Сочащиеся кровью росчерки исчеркивают тело Гарри, там, куда в серьезной схватке пришелся бы смертельный удар. Редкие выпады мальчика Меч не утруждается парировать, легко уклоняется или небрежно отбивает лезвие ладонью. К концу тренировки Гарри дышит со свистом, не в силах пошевелить и пальцем. Куро сидит рядом, и нет ни намека на испарину на его лбу.       — Уф, кажется, я не чувствую рук, — жалуется Гарри. — Когда я тебя материализую, ты и мое живое тело будешь избивать?       — Посмотрим. Если останешься дохляком, то да.       — Ты меня убьешь, точно убьешь, — буркает он, а после прибавляет: − Но я все равно хочу жить с тобой. Учиться драться мне нравится больше, чем работать в саду тети.       Куро хмурится сильнее обычного, косится на него бело-черным глазом и непривычно мягко говорит:       — Ты не можешь жить со мной. Я — твой Меч, не забывай. Я — оружие, созданное для битв.       — Но ты ведь не какая-то простая железка! — возмущаясь, возражает Гарри, чуть ли не подскакивая на ноги. — Ты — живой. И ты мне намного ближе, чем Дурсли! Для меня ты больше семья, чем они.       Куро, прищурившись, склоняет голову набок, словно изучая его или прислушиваясь к чему-то. После короткого молчания, он вновь вздыхает и с очень серьезным взглядом, наконец, отвечает:       — Ты еще ребенок, Гарри. Когда вырастешь, то найдешь человека, с которым захочешь прожить жизнь. И тогда у тебя будет настоящая, счастливая семья, дети, друзья. А я не могу быть частью этого. Я — духовный меч, не человек. К тому же, тебе не хватит энергии, чтобы долго удерживать меня в реальном мире.       До Гарри доходит лишь последняя часть сказанного. Но прежде, чем он успевает задать новый вопрос, Меч щелкает его по носу, и внутренний мир выталкивает мальчика наружу. Погружаясь в обыкновенный сон, Гарри слышит тихо, с теплотой произнесенные слова: «Какой хлопотный владелец».