Небо для ангела

Шумная толпа под окнами разбудила Соби в восемь утра надежнее будильника. Когда он открыл глаза, в голове обрывки ночных мыслей старались перекрыть своей чехардой шум чайника на кухне. Рицка уже гремел чашками, ложками и дверцами, готовя кофе. Агацума прикрыл веки, пропуская сквозь ресницы золотой свет утреннего солнца, и прислушался. Тело ныло, особенно в пояснице, шея не поворачивалась, на бедрах уже проступали синеватые следы от больших пальцев, до паха нельзя было дотронуться. Соби чувствовал себя живым, невыспавшимся, счастливым и обычным человеком. Он нехотя поднялся и зашлепал босыми пятками на кухню по теплому паркету, поймал Рицку в ловушку своих рук, прижал к себе и замер с ним в обнимку, надолго остановив губы на торчащих позвонках под кромкой волос. Энергия связи полилась через все клеточки, стирая с тела доказательства ночных бдений, беря под контроль тело и разум. Надо было приводить себя в боевой порядок и снова становиться бойцом, сталкером, заклинателем, щитом для разящего меча Рицкиной боли. Назначенное рандеву должно было состояться в десять утра. У них было ещё полно времени. *** Крематорий кладбища Пер-Лашез нависал за их спинами убийственным пасхальным куличом. Бумажные обертки, листья и слюнявые клинексы то закручивались спиралью на перекрестке между могильными рядами, то замирали, повисая в пространстве на манер инопланетного натюрморта. Ветер, разбрасывающий мусор, дул со всех сторон сразу и даже из-под земли. Он пах ядом и пеплом. Было не понятно, то ли такой аромат придавал ему белый дым от печей, то ли ветер подхватил его по пути из другого времени. Рицка притулился на низкой каменной лавочке-подкове, подкидывая монетку, качал ногой и скучал. Соби скамейка не приглянулась и он сел прямо на землю, прислонившись к холодным камням спиной. До открытия кладбища оставалось еще полчаса и на безлюдном, вылизанном до неприличной чистоты дворе, не было никого. Ни кошек, ни птиц, ни призраков. Но Соби все равно косил глазами на тень от колоннады. На всякий случай. Минуты тянулись, ветер пронизывал, тени медленно приближались. Вызвавшая их пара опаздывала. Схема поединков, выстроенная Ритсу бессонными сумасшедшими ночами не могла дать сбой второй раз за двадцать четыре часа. Соби перехватил определенное ощущение, которое исходило из теней. Оно было похоже на зачитанный до дыр вещий сон, сто раз приснившейся и ни разу не исполнившейся. Агацума покрутил это ощущение и так и эдак, почти распробовал на вкус и утвердительно кивнул самому себе. Ритсу правильно выбрал место дуэли. Это было очень важное и уникальное место для Соби, как место, в котором он умрет. Чтобы немного отвлечься от странного и неприятного запаха и навеянной им меланхолии, Соби пересел, устроившись у Рицки между ног, откинул голову на спрятанный под толстовкой живот. Расфокусировал взгляд. Его сразу же обдало теплым бризом, совсем рядом пахнуло спелыми персиками и цветущей мимозой. Созданный им и Рицкой мир на двоих был всегда с ними, он всегда казался Соби невероятным чудом, чудом, которое не должно было с ним случиться, но которое случилось само по себе и разрушало все законы логики. Это обнадеживало. Успокоившись и уютно устроившись между двумя мирами и Рицкиными бедрами Соби внимательно наблюдал за тем из них, что вызвал в нем неожиданную тревожную тоску. В какой-то момент на периферии зрения Агацума почти увидел нечеткое движение по дорожке крематория слева от Рицкиной коленки. Пара возникла прямо из теней. Было в ней что-то странное, надвигающееся на них вместе с ядовитым ветром. Двое молодых и красивых парней казались простой декорацией, за которой нет ни сути, ни привычной для людей осмысленности действий. Однако Соби был уверен, что у заклинателя противников потные ладони и вонючие ноги. Кроме того он абсолютно точно знал, что пара, которая сейчас вразвалочку шла в их сторону, не была той, с которой у них была назначена дуэль заклинаний. ОНИ были обычными, ничем не примечательными, одного роста, одного возраста, одного сложения, одной масти цвета осоки, умершей стоя. Но ОНИ совершенно точно не были близнецами, как не могут быть близнецами ложка и вилка из одного сервиза. Один из них помахал рукой, поднял брови, широко раскрыл глаза, а затем мигнул. Эффект был такой, как будто моргнул глаз птицы. Почти моментально Соби потерял связь с морем и каплями серебряного дождя их личного мира на двоих и у него засосало под ложечкой от того, что что-то ударило ему в живот огненным кулаком. Соби резко обернулся, пытаясь понять, что чувствует Аояги. Рицка напрягся, наклонился вперед и присматривался. Видно было, что он тоже почувствовал подвох. Но не в его характере было останавливаться на пол пути и поворачивать назад. Рицка встал и аккуратно перешагнув через ноги своего напарника, первым сделал движение навстречу, Соби поднялся следом и положил руку на плечо Аояги, приготовился. — Мы. Неназванные. Пришли вызвать вас на дуэль заклинаний. Рицка уже все понял. Пара, которая нуждалась в их помощи, никогда не придет на встречу. Соби чувствовал, как мальчик скорбел о тех, кого никогда не встречал. Рицка завелся, начал играть желваками и яриться. Агацума по опыту знал, что осаживать его бесполезно. Чувство справедливости было в нем всегда, и было оно очень сильно развито. В такие минуты младший Аояги становился безрассудным и самоуверенным, как его брат, нужно было хватать его в охапку и уходить по связи быстро и не оглядываясь, но Соби медлил, сдерживаемый непонятной безысходностью. — Мы принимаем ваш вызов! — Рицка обернулся, недовольно сдвинув брови, такой расстроенный из-за Собиной нерешительности, что заклинатель повелся, крепко приобнял его за плечи и сделал один шаг на секунду вперед. Рицка привычно толкнул черноту перед собой и провалился внутрь. Соби слишком поздно понял, что это охотники, что они открыли дверь в их мир, пропуская в свой, что на стыке миров способность создавать из слов реальность может не сработать. Его подорвало изнутри, он вцепился в косяк, но связь тянула туда, где гигантская, мрачная, но ощутимо живая карусель, стремительно уносила прочь его мальчика. Что-то хотело вырвать у него его сердце, его Рицку. Что-то хотело скопировать их и прорваться. Соби не поддавался, удерживался на краю, своим телом создавая щель между мирами. Свет парижского дня хоть и проникал в черноту внутреннего мира охотников, но тут же умирал и отвесно падал в кромешный мрак, поглощающей Рицку. Со стороны можно было подумать, что Соби стоит намертво на пороге этой гибридной зоны, но это было просто иллюзией по собачьи преданного света, который ломался и не хотел отступать первым. На самом деле Соби медленно падал. Его тянуло вперед. Щель затягивала его и закрывалась за ним. Черный стал ярким, почти слепящим, глянцевым, совершенно невыносимым. Черные протуберанцы начали приспосабливаться к присутствию Агацума, закручиваясь вокруг него воронками неизвестной плоти. Они накатывали, совершая медленные чужеродные движения, обжигая холодом, заполняя пространство носа удушливым ничем, продолжая тянуть туда, откуда больше не будет никакого выхода, продолжая трогать тьмой и нестись на него ужасом черных копий. В висках стучала кровь, Соби чувствовал, как лихорадочно горят его щеки. Соби судорожно перехватывал нити связи, не замечая крови на ладонях, не замечая, как хрустят кости и скрежещут зубы, как от напряжения лопаются сосуды в глазах. Он расфокусировал взгляд, надеясь найти их с Рицкой мир, их реальность, в которой было счастье, время, море и жизнь. Их чудесный сад посреди океана не мог бросить его одного в этом безумии. Душа на двоих была еще здесь, но она быстро истончалась, исчезая вслед за Рицкой в бездне ничего. Пропасть за дверью смотрела на него хищными глубинами не нашего мира, пожирая одно мгновение будущего за другим. У глубины была воля и цель — сломить, погрузить все в себя и завладеть ключом судьбы. Время было проглочено и Соби больше не мог остановить то, чего нет. Была только тьма, но не та тьма, что противоположна свету. Это была тьма, которая не знает, что такое свет. Это был вечный быстрый сумрак исчезающий прежде, чем волна света успевала его коснуться. — Рицка! — Соби позвал, но не услышал собственного голоса. Все равно он ещё чувствовал Рицку, чувствовал, как тот падет в раскрытые объятия того, что не существует и не имеет границ, как он растворяется в том, что неисчерпаемо и неубиваемо. Эхо рицкинного страха, его любви и боли, его отчаяния и непреклонного желания победить было еще с Соби. Но кроме эха у него было тело, навечно связанное с силой Рицки преображать и изменять боль. У него ещё была в руках связь, которая не рвалась, по которой текла и переткала боль, которая делала их единым целым даже за пределами человеческого мира. Одна душа, одно тело, одно чувство, одна волна силы идущая из памяти. — Оно хочет не просто войти в мир, оно хочет войти во все двери. Но никакая связь не может быть бесконечной. Никакая связь не может существовать вне времени. Никакая гибридная зона не может бороться против пустоты долго. — Нужно закрыть дверь, Соби! — эхо приказа его Рицки, ещё живого Рицки. Надо было решаться. Соби чувствовал, что его время на исходе. — Нельзя допустить, чтобы они смогли ходить по связи, — голос Рицки сожалел, принимая решение за двоих. Соби мысленно заглянул в темные омуты Рицкиных глаз, а потом все стало легко и правильно. Надо найти Заклинание. Заклинание, которое собирает силу боли, отчаяния и смерти. Простое и аккуратное Заклинание, которое разъединяет все, что попадается ему на пути, которое подобно циклону, разрушает все, что затягивается в его око. — Я люблю тебя, Рицка — голос плакал и пропадал, и его уже никто не мог услышать. У Соби между пальцами остался последний кубический сантиметр его шанса завершить их последней бой победой. Они никогда не проигрывали. Они никому не проигрывали. Соби не собирался проигрывать холодному разуму чистой энергии, без души, без тела, без памяти. Память — это то, что есть у него всегда, чего нельзя у него отнять. Память — его последняя сила. В памяти есть все. Он звал из этой памяти заклинание, способное погрести двери в их мир под обломками чужого мира. Соби закричал так, чтобы вложить всю боль, что досталась ему в наследство от Рицки, в заклинание уничтожения. Если бы звук существовал, то крик получился бы монотонным и одиноким. Соби кричал заклинание так, что выворачивал связки и легкие наружу. Он кричал так, чтобы его голос превратился в волну, отразился от него самого, так как кроме него не осталось ничего и никого. Он кричал заклинание, которое расцветало во мраке не знающем ни света, ни цвета. Он разодрал себе глотку до крови. Та хлынула теплой сильной струей, быстро накапливаясь во рту и вытекая через зубы и уголки губ. Он творил вихрь из боли и воли мальчика, который не сможет вернуться. Он поднял руку и бросил, то что сотворил из себя, из Рицки, из их совместной души в пространство двери между душами и закрыл глаза. В трещины стали падать новорожденные пятна света, очень стеснительные, старательно обходящие его стороной, неяркие и слабые. *** Соби открыл глаза и окинул взглядом двор позади крематория Пер Лашез. По-прежнему было утро, по-прежнему вокруг не было ни призраков, ни кошек, ни птиц. Не было ни Рицки, ни связи, ни чудесного сада, ни мира вокруг острова в океане. Вокруг были ошметки, смрад и сладковатый запах крови, пробивающейся ростком через все препятствия. Соби сидел прислонившись спиной к низкой каменной скамейке в виде подковы. Голова упала на грудь и он почувствовал свои руки — дрожат. Больше он ничего не чувствовал. Кроме рук ничего не было. А потом не стало и их. Стало пусто и легко. Он понял, что здесь его больше ничего не держит, он забыл, что его здесь держало так долго. Соби уходил, он поднимался вверх по лестнице, он возвращался к своим. Соби был Соби. И Соби был не Соби. В его памяти множились жизни, эпохи и воплощения. Он поднимался все выше, к самому первому, самой давнему из них. По пути перебирая все прочие и отбрасывая одну прожитую жизнь за другой, как отыгранную карту. Он вдруг вспомнил себя ребенком. Ребенком, каким он был до того, как стать Соби, до того, как просто стать кем-то в мире людей. Когда смотрел на этот мир с высоты стола в лаборатории своего брата. Он вспомнил, как вбежал в комнату брата. — Готово? Мы уже опаздываем. Как брат громко и зло ругался: — Они опять изобрели пестициды — сейчас всех потравят и сами перемрут — стоит отвернуться на минуту — так они непременно снова принимаются за старое. Ну что за деструктивные твари! — А кто тебя заставлял их делать по образу и подобию, новатор хренов, работал бы как все… — Подожди, сейчас опять их под холодную воду, и пойдем! Он вспомнил, как ему тогда стало весело, какой брат был забавный. Соби вспомнил свой голос, звонкий и озорной, голос маленького неслушника, за которого всегда вступится отец, голос избалованного младшего сына. — Ну нет, отец запретил тебе уходить, пока ты не сделаешь их гуманистами, так что я пошел, а тебе удачи! Теперь расхлебывай сам! Он вспомнил, как выбежал из комнаты, показывая брату язык. Он вспомнил, как хлопнул дверью перед разъяренными черными глазами. Дверь, какая у брата была дверь? Забыл. Надо будет еще раз зайти, посмотреть. Интересно, что там у него сейчас. Делает новый мир? Сколько времени не виделись? Не так давно, в общем-то. Времени, сколько же прошло времени? И каким взглядом он меня встретит? Соби остановился. Что-то он забыл. Было какое-то дело. Что-то про двери и про время. Брат всегда говорил, что Соби может вернуться в любое время. Интересно, он имел ввиду свое собственное или его время? Да! И были глаза. Про глаза Соби тоже чуть не забыл. У брата глаза были бесконечные, с дымком, как омуты или как ступени. Ступени вниз. Соби посмотрел вниз. Там было темно. Спускаться не хотелось. Но что-то тянуло и крутило, словно засушенные бабочки в животе. Соби опустил холодную руку и нащупал цепь, пробежал вверх до конца и очень удивился, поняв, что на нем ошейник. Вернуться в любое время? Черт! Соби рванул. Цепь ответила, заныла, потянула на расправу, запела. Соби кубарем полетел вниз. Стало больно, привычно больно, больно во всем теле. Особенно болели щеки. Было самое время открыть глаза. — СОБИ! Он открыл глаза. Рицка неистово лупил его по щекам, одной рукой, а другой как в тисках держал его голову за подбородок и ревел в голос. У Рицки были черные глаза, бесконечные, с дымком. Рицка умел открывать двери и нарываться на неприятности. Рицку надо защитить. Так вот, какое у него дело. Так вот, о чем он забыл. — Рицка! Соби дотянулся до запястья, оторвал чужую руку от своего лица, встряхнул ее, расслабляя, и поднес ладонью к губам. Во рту появился металлический привкус. Сейчас Рицка расскажет, как затыкал ему рот, и спросит, о чем Соби мечтает. Да, теперь Соби мечтает. Он мечтает увидеть первые морщинки на этом еще детском лице, первый седой волос в этих черных своевольных волосах. И он не пожертвует ни своей, ни рицкиной жизнью, по крайней мере не завтра. — Ложись один, — прошептал он Рицке в ухо, вставая. С наслаждением втянул запах моря и персика. — Я сейчас, мне надо кое-что сделать, пока я не забыл. Соби быстро нашел ручку и бумагу, услужливо оставленную на столе, и размашисто записал: «Заклинание Циклона силы. Glassena-oridanta. До и против звука черная вода холодной боли подними вихрь и разъедини тень на свет и не свет». Завтра он не даст Рицке открыть дверь. Завтра он не даст Рицке проявить милосердие. Завтра он убьет пару чужих до начала дуэли.