Corpus delicti

Раз. Два. Три. Елочка. Гори. Рома, распахнув глаза, откидывается на спинку дивана, роняя зажатую между пальцами купюру. — Ну и как? У Ромы трясутся руки. У Ромы бегают зрачки. Роме душно. Роме хочется разнести всё это место в клочья, не стирая маньячную улыбку с лица. Рома застывает в одном положении, всё ещё держа на весу руку с уже выпавшей «тысячей». Голова Ромы почти пуста. Только пульсирующее желание вьётся откуда-то изнутри. Хочется разбить кому-нибудь ебальник. Или трахаться. Или не один ебальник. Или не с одной тёлкой. Или все вместе. — Эй, Англичанин, ты чё? — Стас дергает негласного «коллегу» за плечо. — Ты как? Рома, все еще не моргая, медленно переводит взгляд на Конченкова. — Ну у тебя и погоняло, блять. Янг Пимп и Хасла! Да какой ты, нахуй, хаслер?! Стас отшатывается от улетевшего в трип Ромы и спешит забиться под бок Игорю. Который, уже, впрочем, встал с места и теперь башней закрывал притаившегося Конченкова. — Руки распустишь — зубов лишишься. Тётя Нора слишком больно по голове ударила? Я еще сильнее въебу. Так что собирай мозги в кучу и давай уже закончим со всем этим. Рома нащупывает в кармане бумажный платок и отирает взмокшие щёки и шею. Опрокидывает шот. Забирается голой ладонью в ведёрко со льдом и зачерпывает горсть щипающих разгорячённую кожу кубиков. Прикладывает ко лбу. Потирает глаза. Легче. Голова работает еле-еле, но. Все же. — Все заебись. Сколько? — 8. — Охуел? — Он, блять, чистый, как слеза младенца. Сам же проверил. Тебя вон как вставило. Сразу же. Скидывать не буду. Рома снова трет глаза. По коже, натянутой на мышечный футляр лучевых костей бегут, огибая вздувшиеся вены, капельки плавящегося в потных ладонях льда. Жарко. — Хуй с тобой. Выуживает из-под низкого диванчика свёрток с деньгами. Тянет откуда-то ещё пачку долларов, перетянутую резинкой. Лавров деловито разворачивает пакет, пересчитывает. — Ты хоть и долбоеб, но честный. Счастливо оставаться. Кидает на диван брикет с чистейшим кокаином. Килограмм. Берет Стаса за запястье и, как нашкодившего ребенка, выводит прочь из красного полумрака «служебного помещения» клуба. Под ногами гремит музыка и Англичанину кажется, что звуковые волны уже вздымаются по полу, как раз под его ногами. Ноги вибрируют, возмущения поднимают их и опускают, в такт битам. Рома еле как добирается до двери. Мука оказалась уж слишком убойной, даже для него, Ромы Англичанина. Ромы, у которого вместо пота и слюны должен был сочиться концентрированный раствор кокаина, героина, эфедрона и всего остального. Англичанин спускается по лестнице, чуть ли не съезжая мокрыми ладонями по перилам. И слышит грохот. Чуть приглушённый, но очень знакомый. Очень. И крики. И визги. И снова грохочущая трель. Музыка пытается переорать хаотичный поток льющихся снизу, прямо как из ада, звуков. Англичанин снова распахивает глаза и застывает на месте. Лестницу освещает только дрожащая неоновая лампа. Синяя. В её свету белоснежная рубашка мужчины вспыхивает огнём, почти как при ультрафиолете. Разворачивается на пятках. Видимо, организм все-таки вспомнил прямое назначение кокаина, поэтому услужливо открыл заслонку потока адреналина, который пулей заставил Англичанина взбежать вверх по лестнице, закрыть дверь на ключ, выхватить из-под того же дивана пистолет, перевернуть стол в качестве укрытия, и бухнуться на пол за него, судорожно сжимая в руках оружие и пакет с Норой. Музыка все еще пульсировала на нижнем этаже, но казалось, что наступила гробовая, слишком тягучая тишина. Гром выстрелов прекратился. Крики тоже. Только шуршание крови в висках не оставляло Англичанина наедине с мнимой, но всё же пихающей, будто в вакуум, пустотой. Пальцы скользят по металлу. Кокаин танцует ламбаду (канкан?) в крови и окружающее пространство пульсирует в глазах. Рома старается дышать тише. И тише. И тише. «Тссссссс…» Англичанин вздрагивает от заползшего в ушную раковину звука. Вертит головой. В дверь стучат. Нет, не стучат. Её ломают к чертям, выбивая пластиковую поверхность преграды вместе с замком. Пластмасса визжит и щёлкает, обламываясь острыми шипами. Рома вжимается в стену и слушает. Слушает. До сознания доходят лишь самые громкие удары. Дверь поддается и выскакивает с петель, уже полностью нефункционирующая, падает со звонким грохотом на пол. Англичанин, почти чувствуя чужие шаги кожей, вскакивает с места. Дрожащей рукой целится в спину незнакомца, изучающего выбитую дверь. Сжимает пальцы на пакете. — Я, блять, сейчас тебя замочу нахуй!!! Уёбывай, блять!!! Стрелок разворачивается на каблуках. Молчит. За резиновой маской в форме волчьей головы блестят глаза. Чёрные. Из-за тени почти не видно. Палец к губам и свист сквозь дыру для рта. — Тссссссс… Рука Англичанина уже бьётся в конвульсиях, впрочем как и мозг, по ощущениям, иссохший вдвое и теперь отскакивающий от черепной коробки в разные стороны. Броуновское шевеление мозгами. — Я, блять, предупредил! Незнакомец подходит ближе. Рома пятится к стене. — Если бы я хотела твоей смерти, ты бы уже целовался с лужей собственной крови. Англичанин трясет головой. — Если ты думаешь, что пизда станет твоим пуленепробиваемым жилетом, то уверю тебя, что нихуя подобного. Женщина фыркает и отворачивается. — Тогда стреляй. Рома, подмяв пакет под руку, освободившейся ладонью, пытается взвести курок. Пальцы соскальзывают и это действие больше похоже на неумелое поглаживание. — Блять, блять, блять!!! Он, дрожа уже всем телом, все же добивается нужного щелчка, и теперь, вернув пакет в ладонь, осмелев, целится в голову вторженке. — Давай уже. Она все еще стоит спиной. Рома жмёт на спусковой крючок. Пуля врезается в стену, рассыпая в воздухе бетонную пыль. Женщина резко разворачивается на месте. Нож из ее руки вонзается в ключицу Англичанина. Пакет, пистолет выпадают из рук. Мужчина пытается вскрикнуть, но режущая боль, нитками натягивающаяся между ключичными костями и шеей, давит из него лишь стон. Англичанин делает шаг назад и упирается спиной в стену, клонится к полу, вздрагивает, когда нож начинает хоть на долю миллиметра сдвигаться между костями. Женщина расслабленно подходит к скукожившемуся дилеру и присаживается, опираясь коленом на пол. Против воли, поднимает голову Англичанина и замечает неспешно расползающееся по белоснежной рубашке алое пятно, вспыхивающее еще ярче при свете красной неоновой лампы. — Ты знаешь, если бы я чуть-чуть промахнулась, ты бы истек кровью за минуту. Рома шумно дышит ртом, облизывает сухие губы, мечет цветастые круги в глазах прочь, чтобы разглядеть личину стрелка, но встречается лишь с глухим голосом и резиновой мордой серой собаки. — Это я заберу, — она ловко подбрасывает пакет в воздух и ловит в раскрытую сумку, болтающуюся через плечо. Поднимается. В пару шагов достигает дивана и выгребает из-под него спрятанный кейс с деньгами. — И это тоже. А тебе, солнышко, счастливо оставаться. Волчиха возвращается к Роме и хлопает по онемевшему плечу. Кости будто прошибает ледяными иглами. Уходит, оставляя за собой шлейф из крови и металла. Привкусом на деснах саднит кокаин. Шаг. Два. Три. В глазах темнота акварельными пятнами. Четыре. Пять. Сползти по стене на колени и ползти к лестнице. По пути нащупать рукой телефон. В голове всплывают забытые голоса. «Позвоним?» «Ты готов услышать нет?» Пароль блокировки? 1006 Семь. Восемь. «Считай про себя!» Гудок номер… Девять? — Чё надо? — Олеж, приезжай… — Чё, опять трип словил? Говори громче, ебаный в рот… «Прислонитесь грудью к экрану флюорографа. Дыхание задержать. Не дышать» Девять с половиной. — Олеж, я, в клубе, приезжай, пожалуйста… — Да чё случилось-то?! «Солнышко мое, не плачь. Ну все, все. У волка боли, у лисицы боли, у мышки боли, у моего мальчика-зайчика все заживи…» Закусить губу. Постараться не захлебнуться в слезах и слюне. — Олеж, у меня дыра в груди, приезжай… Девять и семьдесят пять. «Выдыхайте. Так. Еще раз. Дыхание задержать. Не дышать!» — Блять, подожди, сейчас. Нарик ебучий. Где ты? — У себя, в клубе… — Сейчас буду. «Не прислоняться» К полу. С ножом в груди. Пальцы разжимают айфон. Рома переворачивается на бок и, увалившись, застывает на спине. «Осторожно, двери закрываются! Следующая станция — Лимб» Десять.