Corpus delicti

Тишина. Опасное место. Таит в себе ваши головы и вытаскивает наружу демонов. Тоже ваших. Тех, что вы не можете утопить. Ведь они умеют плавать. А кто их научил? Темнота. Любовница тишины. Блудница, что частенько сбегает от своей покровительницы. Коварства ей не занимать, ведь любовь учит перенимать черты характера. И когда две фурии уже ощутимо лезут под рубашку, Англичанин открывает глаза. Над ним нависает Олег. На лицо спадают мокрые кудри. Его лицо такое юное, такое светлое и чистое. От шеи к рукам тянутся угольные пятна, контрастирующие с белёсой кожей. Олег забирается обеими руками под ткань, оглаживает тело и черная пудра разводами остаётся на груди. В тот же момент вторая пара рук обжигает щеки и под её прикосновениями на лице начинают разгораться угли. Пепел застилает глаза и Рома отдаётся только ощущениям двадцати пальцев ласкающих его ото лба до паха. Англичанин почти стонет, и Олег придвигается ближе. А кожа натягивается и мерцает рыжими огнями. И сейчас уже никто не думает о том, что это, возможно, неправильно. Пальцы забираются в полость раны в ключице и гладят обнажающуюся бархатную ткань. Из бьющейся аорты тянется густая лава, и Рома все-таки осмеливается открыть глаза. — Игорь! Он глаза открыл! Теперь Англичанин лишь краем глаза замечает, что кудрей уже нет, на их месте только смолянистые патлы, и лицо уже само источает пудру из пор. Лицо незнакомое. И восемнадцать пальцев одновременно сжимают его грудину и голову, а два других с остервенением тянут ключицу наружу. Рома кричит изо всех сил, но четырехрукое чудовище только скалится и всё-таки рвёт связки, ломает суставы, и вот, его белая кость уже сверкает во мраке. Слепит глаза. Толкает в бездну. И все же Тишина и Темнота принимают трясущееся тело в свой танец.

***

— Он будет в порядке? — Будет. Когда выспится. Счастливчик — ещё бы полсантиметра… — Спасибо, Игорь. — Не за что. Видимо, видеться с вами двоими мне выпадает честь только тогда, когда кто-то из вас приносит другого на плечах, еле дышащего. Больнички мне не хватает. — Александров уходит в ванную, прихватив с собой иглы и скальпель. — Оплата соответствующая. — Олегу приходится повышать голос, чтобы врач мог расслышать его сквозь удары воды о раковину. — А по какой еще причине я бы согласился на зашивание дыр в ваших телах в неурочное время? Савченко роется по карманам и находит, в заднем левом, бумажник. Двумя пальцами выуживает купюру. Ценная бумага приземляется на стол. Рома лежит на кровати, мерно дыша. Рана зашита. Заражения нет. — Не смотри на него так, будто он встанет в любую секунду. Он проспит, минимум, до сегодняшнего вечера. Я приду примерно к шести, осмотрю швы. — Игорь подхватывает 500 долларов и прячет в пиджаке. — Я твой должник. — Посчитаешь все свои и его долги и поделишь пополам. Тогда и рассчитаемся, — Александров хмыкает и, убрав инвентарь в сумку, движется к выходу. — Ложись спать. Савченко устало кивает головой и открывает входную дверь. — Счастливо, Олег. — И тебе не болеть. Александров расслабленно улыбается, и, забрав старомодный саквояж, покидает квартиру. Олег подходит к постели. Рома всё ещё лежит на спине, отвернув голову к стене. Белый, чуть ли не сливается с простыней. Порванная окровавленная рубашка, как обычно, слишком дешёвая для своей цены, обрела последний приют в мусорном ведре. Нож же, призывно подмигивающий в льющемся с улицы свете кислотных вывесок, мирно лежит на прикроватной тумбе и всё же добивается внимания Олега. Савченко натягивает на нос очки, аккуратно кладёт холодное оружие в ладонь и идёт на свет. «А ножик-то непростой». Тонкое, плоское лезвие, без единой царапины. Заострённое, как жало. Полностью литой — простой и лаконичный, однако всем видом демонстрирующий свое прямое назначение. Савченко крутит металл в руке, пока взгляд не цепляется за тоненькую насечку у основания рукояти. Клеймо. И, конечно, Савченко прекрасно знает, кому оно принадлежит. Совет от квалифицированного врача и обеспечение безопасности раненого отходят, как минимум, на второй план.

***

В дверь стучат, норовя снести семидесяти килограммовую железную преграду на своем пути. Чейни, и до этого не спавший, свешивает ноги с кровати и ищет глазами часы. 3:58 Вздыхает. Поднимается. В «рыбьем глазе» дверного зрачка маячит фигура — в полумраке подъездной лампы не узнать ночного гостя. — Кто там? — Савченко. «Савченко? Он же завязал». Любопытство руками Дениса открывает замок и впускает прохладу в спёртую теплоту квартиры. — Чего хотел? — Поговорить надо. Олег, до этого не вспоминавший об оружейнике вот уже около года, с ходу же чувствует на себе настороженный взгляд. Олегу не импонировал Денис. И Денису не импонировал Олег. Связались по общим делам пару раз, и больше, если честно, не хотелось. — О чём? Ты кинул меня на 5 косарей. — Не об этом. — Конечно, не об этом, пришёл бы ты отдавать долг. — Чудиновский, у меня есть вопросы. Чем раньше ты на них ответишь, тем дольше не будешь обо мне вспоминать. Поэтому думай быстрее. Чейни потёр шею. Савченко хоть и был крысой, но умной. — Заходи. Уж что-то, а деньги у Дениса водились. Просторная студия была переоборудована под оружейную мастерскую и, больше, конечно, служило именно рабочим пространством, чем личным. Хотя, свисающих отовсюду грязных тряпок, гаек и болтов, рассыпанных по полу, как, например, в автосервисе, не было. Денис был до абсурда строгим и педантичным и Олега это бесило. А еще Чейни умел и любил быть принципиальным. И Савченко всю дорогу молился, чтобы нож оказался не плодом его работы, хотя, конечно же, подсознательно точно знал об обратном. — Твоё? В свете электрической белой лампы, вывернувшись из кармана, сразу же засияла сталь. Оружейник еле заметно повёл плечом. — Допустим. — Этот нож сделан на заказ. Для кого? Денис улыбнулся. Как всегда, когда хотел выразить презрение. — А почему я должен тебе об этом говорить? Олег выдохнул и присел на смятое одеяло. — Потому, что этим самым ножом сегодня ночью чуть не зарезали Англичанина. Ты ведь знаешь Англичанина? Чудиновский, разумеется, знал. Рому Англичанина знали все, кто хотел закинуться чем-нибудь непременно дорогим и экзотическим. Таким, каким он сам себя считал. Напрасно, конечно. Ведь энтомологи как раз и охотятся за такими бабочками. Дорогими и экзотическими. — Знаю. И жаль, что не зарезали. Савченко напрягся. — Мне нужен заказчик. — Я не несу ответственности за то, каким образом будет использовано то или иное оружие после его изготовления. Ко мне, знаешь ли, не только наркоманы и убийцы обращаются. — Мне нужно имя. — Ищи сам. Какая гарантия, что этот нож не был перекуплен? — Слишком искусная работа, чтобы перепродавать. Имя. Денис скрестил руки на груди. — Нет. Олег опустил голову. — Не заставляй меня разносить весь твой пряничный домик к херам собачьим. Давай по-хорошему. Ты мне имя, я тебе — здоровый сон. Денис не сдерживается и смеётся. — Нашёл, чем торговаться. Не скажу я тебе имя покупателя. Выход там же, где и вход. Олег терпеливо дышит и смотрит прямо в издевательски прищуренные глаза. И выхватывает из-за пояса пистолет. — Я предупреждал. — Стреляй. Здесь пороха хватит, чтобы подорвать весь дом. Вместе с нами обоими. — Не думаю, что такой опытный ремесленник, как ты, имеет привычку пренебрегать правилами безопасности, поэтому выкладывай. С лица Чудиновского сползает ухмылка. «Умная крыса». — Если ты меня прикончишь, весь город лишится огромного объема нелегального оборота оружия. — Опять же, не думаю, что поставляя этот самый огромный оборот ежемесячно, ты работаешь один. Так что не пизди. Просто имя. Чейни отвернулся. Перспектива выдавать клиентуру маячила не то, что над его горизонтом, а уже прямо перед носом. Денис поклялся, поклялся своему учителю, что строго-настрого уяснит один единственный принцип: «Вольные оружейники никогда, и ни при каких обстоятельствах, даже под страхом смерти, не выдают своих единственных секретов — имен тех, кому не посчастливилось к ним обратиться». Над ухом просвистела пуля. Голову на мгновение прорезал высокий свист, ударивший по ушам и вискам. Чудиновский инстинктивно сгруппировался и приложил ладонь к пострадавшему органу. Почувствовал стекающую в ушную полость горячую кровь. — Ты совсем ёбнулся?! — Имя! — Савченко встал над полусидящим мужчиной, растерявшим вмиг всю смелость. И принципы. «Дешёвка.» — Фёдоров, блять! Мирон Фёдоров! Савченко застыл на месте. «Какого, блять, хуя?!». — Тебе пуля, вроде, по касательной прошла. Какой Фёдоров?! — Я тебе сразу сказал, что оружие может перекупаться, и я понятия не имею, где и как этот нож всплыл! Чудиновский сидел на полу, обливаясь кровью из порванного уха. В воздухе стоял запах пороха. — Спасибо за информацию. Олег вышел из квартиры, чеканя каждый шаг. В голове-клетке канарейкой билась одна-единственная мысль: «Федоров Мирон Янович уже 3 года как мертв. И это известно каждой псине Города».