Corpus delicti

Сидя в вагоне метро, лишившись слуха и способности говорить, единственное, за что можно зацепить внимание, это запахи и взгляды. С запахами все не так витиевато и сложно, как со взглядами, хотя, это, конечно, зависит от того, в какое время года или суток ты едешь. Вот люди, мокрые и немного озябшие – зашли в вагон только что, на станции, с которой поезд тронулся секунд 20 назад – от них пахнет озоном. Коктейль из запаха свежей и чуть застарелой влаги заставляет нос чуть дернуться и вдохнуть поглубже. Вот женщины – от некоторых пахнет парфюмом сильнее, от некоторых едва уловимо – зависит от того, как тщательно та или другая собиралась перед уходом с работы. Важно ещё и куда. Если женщина едет домой, значит достаточно только обновить метки пахучей жидкости, если на свидание – вместе с духами пробивается фруктовый и пудровый запах губной помады. Вот мужчины. Мужчины пахнут потом, некоторые так же парфюмом. Зависит от ориентации и финансового состояния. Странно, разумеется, наблюдать за пахнущим Живанши мужчиной в костюме от Армани, что едет в метро. Думать об этом, размышлять о предмете подобной экономии – это все, что Мирону сейчас остается. Взгляды многогранны, почти так же, как и запахи, правда по ним прочесть и рассказать можно намного больше. Трактовать их в угоду себе, создавая сюжеты, строя причины и следствия особенно приятно. Память и сознание Федорова сейчас свободны от несчетных алгоритмов и планов. Весточка о его смерти разлетелась быстрее ветра. Как сравнил сам Миро, «быстрее, чем накрывающее покрывало эйфоретика, эфемерное, но тяжёлое». По собственному портрету, напечатанному в газетах он топтался около месяца. Не считал. Да и не смотрел особо. От мужчины на фотографии Мирон открещивался и бежал со всех ног. Благо покой перепонок в ушах помогал. Было тепло и спокойно. Темно и тихо. Мужчина на фотографии был запечатлен в окружении группы, почти толпы, разномастных людей в резиновых масках животных. Люди держали в руках плакаты с призывом покончить с наркотиками, люди держали в руках оружие. Лиц людей не было видно, но язык тела выдавал их горячий, полный энтузиазма настрой. Лиц людей не было видно, но вера читалась во всем. Вера в человека, за спиной которого они стояли, вера в идею. Вера в правоту и справедливость. Вера и горячие сердца. Борьба за жизнь, возмездие. Федоров знал мотивы и побуждения каждого из них. Держал их в голове. Высек на своем сердце, кровоточащие раны затем переплелись в узоры, их отпечатки чернилами впились под кожу. Тогда Мирон хотел держать все перед глазами. Чтобы желание переваривать воспоминания день за днем при виде татуировок пропадало. А воспоминаний было много. Даже сейчас, когда голова Миро была занята построением причинно-следственных связей вокруг уставшего или наоборот, воодушевленного взгляда того или иного незнакомца, полароиды впечатлений, выцветшие, но все ещё живые просачивались под радужку, на хрусталик и мир перед глазами бледнел. Лишиться ещё одного органа чувств, хоть на мгновение, Мирон себе позволить не мог. Благодаря горящему кинескопу сюжетов в своей голове, он справлялся с трепещущей коркой пузыря заблокированных воспоминаний, погребённых на дне подсознания. В татуированных высоких брюнетках с очками на носах он больше не видел Евстигнеева. Просто потому, что перестал искать его в толпе. Запахи и взгляды – вот, что волновало одинокого худощавого мужчину с потухшими синими глазами, пристально следящими за миром из под капюшона. В данный же момент, вереницу цветных картинок в голове прервало что-то резкое. Что-то забытое, задвинутое в долгий ящик, запертый на ключ, выброшенный в порыве ярости поглубже в пасть штормящего моря. Запах. Взгляд. Мертвый слух на секунду подсунул мозгу оглушающий фантомный щелчок кремниевой зажигалки. Федоров воровато приподнял глаза. Черный капюшон, надвинутый чуть ли ни на нос подернулся. Оправившись от пугающе реальной имитации звука, мужчина в покое не остался - сейчас обоняние нещадно ударило под дых, подсовывая под рецепторы терпкий и сладкий запах кофейных сигарилл. Паника, подступая к горлу, сдавила кадык, а Федоров, стараясь не выдать слабости, спокойно, насколько смог, стянул с головы трикотажную черную вуаль. Зрению теперь стало намного легче заняться поиском раздражителя и, кстати, оно сработало идеально, ведь другого Мирон и не ожидал. На скамье напротив, чуть слева от Федорова сидел молодой человек, вальяжно закинув ногу на ногу. Не смущали «Повесу», как окрестило работающее намного быстрее мозга подсознание, лежащие на бедрах мирно едущих по соседству немолодых дам полы тренчкота. Молодой человек с раздражением активно печатал что-то в телефоне, и, изредка озираясь по сторонам, возвращался взглядом в экран. Следил ли он за тем, чтобы никто не прочёл его переписку, искал ли кого в вагоне метро, лицо моментально выдавало все эмоции. Федоров же выдал себя. Повеса, видимо, отличался не то подаренным природой, не то филигранно отточенным за месяцы-годы поглядывания за людьми украдкой, хорошим перефирийным зрением. Мелькнувшее с черного на белое пятнышко в правом уголке глаза моментально подорвало внимание молодого человека. Тот дёрнул головой и упёрся сверкнувшими гневом глазами прямо в лицо Мирона. Федоров еле скрыл в складках мантии тяжесть обрушенной на него эмоциональной гири, сжал пальцы и зашевелил ногами, стараясь сбить спесь медленно поступающего к ним озноба. Голова горела. Ноги немели. Парень смотрел с чистой, будто сверкающей на карих радужках злостью прямо в глаза Миро, поджав губы и не моргая. Если бы Федоров хоть немного смог проанализировать собственную реакцию, то пришел бы к короткому лаконичному выводу: в данный момент он был похож на пойманного за уши кролика. Оставалось только неистово запищать и задергать лапами. Зрительную перепалку оборвал плавный, но заметный сброс скорости. Фантомные звуки чуть притупили внимание Мирона, а воспользовавшаяся секундным окном отсутствия сосредоточения внимания логика подсказала единственное, возможно, даже правильное решение: двинуться на выход. Какая там станция никого, разумеется, не волновало. Федоров моргнул и легко накинул на макушку черный колпак, скользнув к двери вагона. Черная шора капюшона, словно заботливая мать прогнала пугающее наваждение и укрыла от врезающегося в спину настойчивого взгляда. Запись размеренного голоса диктора отсчитала новую станцию, двери вагона впустили новую порцию озона. Ступив на холодный мрамор перрона метро, миновав опасную зону маршрута спешащей на выход толпы, Федоров наконец-то выдохнул. Руки заметно дрожали, сознание заметно тряхнуло. Заметно кто-то и сцапал Мирона за плечо. Карие глаза теперь покрыла корка притупленной ненависти. Холодной ненависти и жгущего ее любопытства вперемешку с недоумением. - Будь осторожен… случайный прохожий...