Corpus delicti

Осознание того, что, в лучшем случае, твоя жизнь идет не совсем так, как ты привык считать, а в худшем – ты медленно, но верно летишь со всех катушек сразу, может прийти в разных ситуациях. Например: «Господи, неужели, кофейная пенка все еще вертится в чашке... нет, но... я же... отложил чайную ложку в сторону...» Ты еле отнимаешь глаза от кружащихся на водном растворе растворимого кофе пузырьков воздуха и молока, и очень осторожно, будто это поможет сгладить потрясение, движешься взглядом вправо, туда, где поблескивая в лучах солнечного света, должен лежать стальной столовый прибор, плохо помытый усталой мойщицей посуды. Плох не тот факт, что ложки там не оказывается. Плох тот факт, что кофе ты пьешь без сахара. И, разумеется, никакой ложки ты изначально с собой не брал. Бывают и другие обстоятельства. Над ухом где-то внутри черепа слышится тяжелое дыхание. Где-то глубже о барабанные перепонки бьется человеческая речь. Громкая. Похожая на собачий лай. Спасибо, мозг, ты еще можешь совладать с категоризацией знакомых звуков. Сердце колотится в груди, загоняет само себя, вытягивает твою жизнь из дыры, где твое тело в приятной аморфности парит, словно в спертом воздухе. Руки свободно качаются при каждом волнении, а понять где ты находишься и куда движешься, не то, что не можешь… Скорее, просто не хочешь. И дело не в том, что ты почти мертв. Дело в том, что твое последнее воспоминание… стёрлось из твоей памяти? Да. Обдолбался ли ты кокаином и получил нож в грудь, просто ложился спать и немного задумался о жизни или приятный врач, в кабинете которого пахнет, как в аптеке, и пусть этот врач просто психиатр, деликатно, очень по-докторски сказал, что ты не в себе - разницы нет. Осознание приходит. Всегда. Поблагодарите Бога, это лучшее, что произойдёт в вашей жизни. А потом. А потом ты лежишь лицом в мокрой земле на могиле своего возлюбленного, обоссавшийся и замёрзший. И не дышишь. И слушаешь. И не думаешь. И молишься Богу, в которого никогда не верил (ах, да, как же без подростковых разочарований в религии). И не веришь своему счастью, когда пара остолопов плюют тебе на спину и на приказ старшего закопать тебя живьём. В этот момент ты не особо понимаешь, что старший как бы в тебя не стрелял совсем. А упал ты потому, что испугался. Потом ты удивляешься, что все ещё не потерял способность слышать. Себя слышать, в первую очередь. Потому что звуки исчезли вместе с обжигающим затылок выстрелом. Остался только собственный голос, дрожащий, но все ещё. Живой. И, если это все, что у тебя осталось, ты считаешь, что Господь сжалился и смиловался над тобой, протянул руки. И слава Ему, что знак истолкован верно, и ты поднимаешься с потеплевшего талого снежного одеяла, с примятых грудью ромашек, не чувствуешь кровь, все ещё стекающую со лба потому что даже ожог на макушке не может перебить то вдохновение, замешанное со страхом, что двигает твои озябшие ноги. Да, ты встаешь. Да, в кармане ещё лежит телефон с парой смятых купюр. Да, мозг помнит номер телефона такси. Да, водитель приезжает быстро. Да, запах автомобильного ароматизатора чуть перебивает запах мочи. Да, тебе наплевать. «Спасибо, Господи. Спасибо, что я живой!» Захлопнутая дверь квартиры, дверь ванной комнаты и хлещущая в ванную вода не пытаются заглушить твои рыдания и молитвы. И боль в виске и голове, как ты считаешь, не наказание, а вериги. И ты терпишь. Хоть молишься про себя. И крики, и стоны от стен не резонируют. Кричит твоя душа. Хоть теперь твои уста закрыты. А плещущаяся вода, как фантомная боль, в твоей памяти и голове. С утра ты испугаешься. Запаникуешь. Ответ и рациональное решение проблемы придет быстро – теперь твой язык – жестовый. А в молчании ты найдешь больше смысла. И самое главное. Покоя. Аминь.