My little infinity

Открываю глаза, чувствуя сильнейшую боль в голове. Тело настигла такая слабость, что сил не хватает даже на то, чтобы яростно сжать одеяло в кулаках. Оглядываю незнакомое помещение с задернутыми салатовыми шторами, едва сдерживающими поток солнечного света. Замечаю, что лежу на кровати, что располагается у стены посердине, а на светлых зеленых стенах развешано множество полароидных фотографий. Однако белый цвет вытесняет зеленый, потому что две стены здесь белые, а другие две — зеленые. На полу постелен мягкий на вид небольшой круглый болотный ковер, а основное освещение из себя представляют маленькие могочисленные лампочки, что прикреплены к потолку. На белом крутящемся стуле рядом со столом из светлого дерева замечаю мою нежно-розовую свободную рубашку и черные джинсы. Хмурюсь, сдергиваю одеяло и вижу, что сейчас на мне большая черная футболка и серые спортивные штаны. Как? Лиам переодел меня? С одной стороны он так добр, а с другой — труп. Добрый труп. Чувствую, как желудок сжимается, и его урчание слышно, наверное, на другом конце Англии. Решаю, что сегодня я обязательно должна поесть, и чересчур уверенно встаю с кровати, носочками касаясь белоснежой плитки. Но мои ноги настолько слабы, что едва ли не подкашиваются, поэтому я опираюсь руками о стену, пока мир вокруг вращается так, будто я сейчас взлечу на Марс. Надеясь не не угодить носом о тумбу, зажмуриваюсь, качая головой, и наконец делаю пару шагов. Поймав равновесие, добираюсь до салатовой двери, находящейся напротив огромного окна в пол, и контрастирующей на фоне салатовой стены. Кажется у хозяина этой квариры какой-то фетиш на салатовый цвет. Еще раз оглядываю комнату уже с другого ракурса, восхищаясь потрясающим дизайном в ней. Хватаюсь за ручку двери и слышу, как что-то по ту сторону от нее начинает скрестись, издавая скулящие звуки. Открываю дверь и вижу Спайка, мгновенно запрыгивающего на меня. Не удержавшись на ногах, громко плюхаюсь на пол, больно ударяясь копчиком. — Спа-а-айк, — хнычу я, распластавшись на паркете в то время, как пес облизывает мое лицо. Наконец вновь встав на ноги, потираю копчик, мысленно проклиная того, кто не впустил эту любвеобильную собаку в комнату, где спала я. Бреду в неизвестном направлении по коридору со светлыми стенами кремового цвета и постеленным паркетом на полу, чувствуя запах еды, и еда — это все, о чем я могу думать сейчас. Сколько килограммов я сбросила за эти дни? Вижу приоткрытую дверь и толкаю ее вперед, предполагая, что аромат исходит именно из этой комнаты. К моему удивлению я замечаю девушку, сидящую на стуле и пьющую чай, уставившись в телефон. — Даниэль… доброе утро, — чересчур хрипло проговариваю я, и по телу проходят мурашки от собственного голоса. — Ты наконец проснулась, — широко улыбается она, и я пожимаю плечами, отодвигая стул. — Сколько времени? — спрашиваю, загладывая в окно, выходящее на безлюдную улицу. Предположительно я нахожусь на четвертом этаже. — Час дня, — спокойно отвечает девушка, и я замираю, широко открыв глаза. Я никогда не спала так долго. Максимальное время моего пробуждения — восемь часов утра. Черт, Спайк… Он, должно быть, такой голодный и так хочет в туалет. — Это не шутка? — сглатываю, вновь резко поднимаясь со стула, опираясь о стол руками. — Так, спокойно, — произносит девушка, пододя ближе ко и располагая руки на моих плечах, — ты видела, какая ты бледная? Создается впечатление, что ты взошла из могилы три минуты назад, — выдыхает Дани, надавливая на мои плечи так, что я снова оказываюсь в сидячем положении, — я выводила Спайка утром сделать свои собачьи дела и покормила его куриной грудкой, хорошо? Перестань беспокоиться о других и поешь сама. Знала бы ты, Даниэль, как я «беспокоилась» о других все это время. Черт возьми, как же мне стыдно. Мама, наверное, уже сошла с ума. Я должна извиниться. — Спасибо, — опускаю голову, не желая смотреть в глаза девушке, ощущая отвращение к самой себе. — Ты будешь омлет? Я готовила его на завтрак, Лиаму понравилось, и мы оставили немного для тебя, — вновь улыбается Дани, и в мою голову приходит осознание того, что я нахожусь дома у Пейна. У того самого Лиама, отношения с которым у меня были испорчены в край. Дома у парня, который не любит одну русоволосую девочку всей душой, но при этом спасает ее бестолковую жизнь. Жизнь девочки, страдающей из-за другого парня. Того самого, что сначала был ее давним другом, которого она не видела шесть лет, а потом спасшего ее от изнасилывания, спровоцированного тем самым Лиамом, и ставшего предметом воздыхания этой девочки. Мир сошел с ума. Трясу головой, как только понимаю, что уставилась в одну единственную точку. — Да… конечно, да, — выдыхаю, проводя рукой по волосам, и Дани кивает в то время, как Спайк садится на пол, виляя хвостом. Меня иногда посещает чувство, что этот пес когда-нибудь проломит им пол. Треплю собаку по голове, и откидываюсь на спинку стула, разглядывая помещение. . . (Описание кухни) . — Это очень вкусно, — произношу я, проглотив кусочек ароматного омлета. Скулы сводит от того, как сильно мой организм нуждался в пище, и я закрываю глаза, наслаждаясь следующим кусочком. — Наверное, ты просто очень сильно хочешь есть, — улыбается Даниэль, и я делаю то же самое в ответ. — Я оказалась здесь, потому что Лиам отнес меня, так? — тихо, но достаточно для того, чтобы услышать, проговариваю я. — Да, он должен был встретить меня после того, как я поздравила родителей, но планы немного изменились тогда, когда он позвонил мне и сказал, что ты лежишь у него на кровати без сознания. Лиам был так испуган, — шутливо подмечает Дани, и я опускаю голову, не сомневаясь в том, что мои щеки уже залились краской. — Хорошо, а… одежда? — Не волнуйся, это я переодела тебя. Мы подумали, что ой костюм придется тебе впору. — Как же мне стыдно, — бурчу я, и Даниэль хмурится. — Все хорошо, Элис. Пообещай лишь, что больше не доведешь себя до такого состояния, — произносит девушка, и я молча киваю. Девушка не спрашивает о том, что довело меня до такого состояния, и почему я сидела на скамейке мо Спайком в канун Рождества, и я очень благодарна ей за это. — Спасибо большое… правда, спасибо. Передавай Лиаму привет от меня, — улыбаюсь я, стоя на пороге и заталкивая поводок Спайка в карман куртки. — Не за что, — обнимает меня девушка, — будем ждать в гости, — в очередной раз улыбаясь, проговаривает она, и я покидаю квартиру. Как оказалось, дом Лиама находится не так далеко от моего, и достаточно было просто выйти в тот двор со скамейкой, а потом вспомнить маршрут моего побега. Конечно, дойти было бы еще проще, если бы у меня под рукой был телефон с картами, но как это обычно бывает: в ситуациях, где он тебе нужен, его постоянно не оказывается с собой. Но я справилась, и сейчас стою около ворот своего дома, пытаясь привести в норму свое психическое состояние. Собираясь с мыслями, дергаю за ручку двери калитки, и, пропуская Спайка вперед, медленно поднимаюсь по ступенькам крыльца. Выдыхая, нажимаю на звонок и наконец жду смерти. Долгой и мучительной. Я не представляю, сколько моих подруг и родственников мама успела перезвонить, хотя подруги-то у меня только две, и я сомневаюсь, что пошла бы к Эшли. Господи, Эмма, я уже не представляю, что она успела себе напридумывать после звонка моей матери. Внезапно я вздрагиваю, когда замок двери неожиданно щелкает, и на пороге показывается мама. С минуту мы стоим молча: я — прикусив губу, а мама — выпучив глаза. Но наконец женщина облегченно вздыхает, разместив руку на лбу. — Алиса, ради Бога, — произносит она, и я не замечаю, как уже оказываюсь в ее объятиях, вдыхая родной запах. — Прости, — выдыхаю я в то время, как мама гладит меня по голове, истерически дыша, — мам, все хорошо, я в порядке, успокойся, — спокойно проговариваю я, отстраняясь и видя стынущие слезы в ее глазах, — ну, ма-а-ам, только не пла-а-ачь, я жива. Дыши, — протягиваю я, и женщина несколько раз кивает, делая глубокий вдох. — Как ты вообще додумалась, Господи, ты же меня с ума свела! Я уже молчу про испорченное Рождество, потому что чуть было не начала обзванивать все морги после того, как узнала, что ты не выходила на связь ни с Эммой, ни с Эшли, ни с Кесси и еще кем-либо другим на протяжении пяти дней! А Зейн и вовсе не ответил на звонок, — восклицает мама, активо жестикулируя, и я опускаю голову. — Я могу все объяснить, — тихо произношу я, прикусывая щеку изнутри. — Разумеется, ты можешь, — строго проговаривает женщина, — и не только мне, потому что у нас гости, — уже более мягко продолжает она, и я удивленно вскидываю бровь. Пока мама за руку тащит меня в сторону кухни, я лишь пытаюсь догадаться о том, кто мог заявиться к нам сегодня. Если рассуждать логически, то родственников у меня нет, кроме тети, что живет в Калифорнии… да, это определенно она, иначе кто бы мог прийти к нам двадцать седьмого декабря? Но как только я вижу крашеные блондинистые волосы, мое сердце готово провалиться в пятки от тяжести вины, внезапно появившейся и с геометрической прогрессией растущей в груди. Резко останавливаюсь, застывая с широко открытым ртом, и единственное желание, возникающее в моей голове — это провалиться под землю как можно скорее. — Нет, ну вы посмотрите на нее! Я тут вся извелась, а она встала, как столб, и даже обнять меня не хочет, — возмущенно лепечет Эмма, и я, выйдя из ступора, за считанные секунды поеодолеваю расстояние между нами, крепко обнимая девушку. — Мне так жаль, — шепчу я, трижды проклиная собирающиеся в уголках глаз слезы. — Так, я, конечно же, скучала, но это ни в коем случае не отменяет тот факт, что я до сих пор хочу надрать твою наглую задницу, Бенсон, — хнычет девушка, и я громко всхлипываю, лишь усиляя хватку. — Задушишь, — кряхтит подруга, вынуждая меня отстраниться, стирая слезы, — ну, ты чего? Чувствую, на нас сейчас обрушится душераздирающая трагическая история от именинницы, — поджимая губы, произносит Эмма. Святые угодники, мой день рождения… двадцать седьмое декабря, я же совсем забыла. Мне что, сегодня уже семнадцать? Господи помилуй. — И не надо смотреть так, будто я побрилась налысо. Ты же не забыла, что постарела на целый год сегодня? — в ожидании уставишись на меня, девушка сдвигает брови к переносице, — о, нет, она же действительно забыла, — хнычет Эммм, ударяя себя ладонью по лбу, и я виновато улыбаюсь, потому что она права.

***

После того, как я излила душу маме и Эмме (что довольно странно, что мне пришлось рассказывать историю им двоим одновременно, сидя за чашкой чая и сглатывая подступающие слезы, от которых меня уже тошнит), тот вечер я провела с подругой, уставившись в ноутбук, поедая пиццу и обсуждая всякую чепуху. Сказать, что девушка отвлекла меня от проблемы — не сказать ничего, и я очень благодарна ей за это. Но оказалось, что та давящая пустота отошла на второй план лишь на несколько часов, потому что на следующее утро она начала разрастаться с новой силой, заставляя чувствовать себя слишком плохо. Я ненавидела то, что испортила Рождество маме, ненавидела то, что заставила волноваться столь дорогих и близких людей, ненавидела эти необъятные синяки под глазами. Но больше всего ненавидела того, к кому должна чувствовать это меньше всего. Я ненавидела Зейна. Я ненавидела его, и за это ненавидела себя. А еще я ненавидела тот факт, что я обещала себе никогда не испытывать это отвратительное чувство — ненависть, однако сама буквально разрывалась от него. Шли дни, месяцы. Я не чувствовала ничего, кроме обиды, сменяющейся ненавистью, и ненависти, сменяющейся обидой. Но тоска разлуки брала верх. Я скучала. Я действительно скучала. Скучала по всем счастливым моментам, проведенным вместе с Зейном. Скучала по его мягким угольно-черным волосам, пушистым ресницам и заливистому смеху. Скучала по его улыбке, его шуточным замечаниям, когда он чувствовал себя хорошо. Скучала по тому, как он хмурит брови и качает головой, когда чем-то разочарован. Скучала по его бархатному голосу; по тому, как он проглатывает многие слова и тому, как ясно выговаривает другие. Скучаю по временам, когда я могла часами слушать его истории, пальцем выводя невидимые узоры на его футболке. Скучала по его томному дыханию на моей шее, когда мы засыпали вместе. По его карамельным глазам с вкрапинками зеленого, прожигающим дыру во всяком, кто косо посмотрит на меня. Скучала по его теплым губам, оставляющим мокрые поцелуи на моем лице, и так сладко двигающимися вместе с моими. По его прикосновениям, обжигающим кожу и заставляющим хотеть большего, чем просто поцелуи. Я скучала по тому, как мы были счастливы, и скучаю до сих пор, но так сильно ненавижу себя за это. Но я уже не надеюсь встретить Зейна вновь. Он выбрал свой путь, решив избавиться от прошлого. Он выбросил меня из своей жизни, как бесполезный мусор. Он смог отпустить нас. И в один момент я поняла, что мне придется сделать то же самое, чтобы продолжить жизнь, не запинаясь о камни прошлого. Я должна. И я почти сделала это. Подтянула оценки в школе, так сильно понизившиеся из-за депрессии, начала нормально питаться, перестала часами сидеть в том разваливающимся каменном сооружении, где каждый рисунок и каждую надпись я знаю наизусть. Перестала пересматривать наши совместные фотографии всякий раз перед сном. Давно уже перестала. Но почему сейчас я сижу на могиле Донии, уставившись в небо и уже не пытаясь прогнать жгучие слезы? Почему я вновь вспоминаю обо всем? Наверное, мне спокойнее так. Легче переживать то дерьмо, что продолжает происходить в моей жизни. Я провожу время на кладбище, лежа на могиле Донии потому, что я ощущаю здесь частичку него, и когда чувствую себя плохо, так намного легче справиться с этим. Действительно легче. Делаю глубокий вдох, наполняя легкие вечерним летним воздухом, когда по щеке скатывается одинокая слеза. Спайк. Он умер два дня назад. В голове до сих пор роятся воспоминания с того вечера, когда пес попал под машину. Это я виновата. Если бы я держала поводок крепче и не отвлеклась, отвечая на СМС, не произошло бы ничего. Я виновата. Я ненавижу себя. Ненавижу ощущать ту пустоту в кровати спросони. Ненавижу ожидать, когда мокрый язык лизнет мое лицо, напоминая об утренней прогулке, но потом осознавать, что этого не произойдет. Спайка больше нет. С каждым разом, когда я думаю об этом, дыра в груди разрывается еще больше, когда, казалось бы, уже некуда. Свежие воспоминания роятся в голове, и я зажмуриваю глаза, пытаясь прогнать их. Не хочу думать о том, что он мог бы жить, не будь я такой глупой, бездарной девочкой. Flashback Неспеша ступаю по мокрой от бесконечных лондонских дождей асфальтированной дороге, удерживая в руке поводок. Удивляюсь тому, как быстро прошел учебный год, и тому, что я не чувствую никакого облегчения от этого. Я закончила двенадцатый класс, и мне остался еще всего лишь один год обучения в школе, но ко мне до сих пор не приходит абсолютно никаких идей о том, чем я хочу продолжить заниматься в будущем, с чем хочу связать жизнь. Прохожу мимо многоэтажного дома, где располагается квартира Лиама, вспоминая, что за ним находится тот двор со скамейкой, где я мерзла на кануне Рождества полтора года назад. Это была половина одиннадцатого класса, но каждый раз, когда я вспоминаю о том событии, то чувствую, как тысячи невидимых шипов пронзают сердце, заставляя изнывать от неприятных ощущений. Я слишком долго не могу забыть эту боль. Внезапно слышу гудок телефона в кармане джинс и тянусь за ним свободной рукой. От кого: Louis «Хэй, ты не хочешь прогуляться завтра в парке со Спайком? Я возьму с собой Дизи, и они смогут потусоваться вместе. В прошлый раз было весело х)» Губы трогает неконтролируемая улыбка, и я, не задумываясь, набираю ответ, в то время как разум заполняется счастливыми воспоминания о том вечере, когда мы оба оказались в фонтане с ледяной водой. А если быть точнее, трое, потому что Дизи жутко боится воды (в отличие от Спайка, который прыгнул туда первым). Мы прекрасно провели время тогда, но на следующее утро меня одолела простуда. Но «это — ничто, по сравнению с тем, что на моем лице сияла улыбка несколько дней», если верить словам Эммы. Луи — действительно хороший парень, и мы прекрасно ладим. Эмма думает, что я ему нравлюсь, но я всеми силами стараюсь заставить мозг отвергать эту информацию, потому что абсолютно не готова к новым отношениям — мои чувства к Зейну до сих пор не угасли до конца, как бы я об этом не мечта… Неожиданно Спайк делает рывок вперед, поводок выскакивает из руки, а экран телефона трескается об асфальт. Не успеваю среагировать, как слышу визг шин, сопроваждающийся приглушенным собачим писком. В тот же момент мое сердце перестает биться, и время застывает, показывая мир в замедленной съемке. Кинув взгляд на дорогу, вижу собаку, кремовая шерсть которой обмякла в бардовой жидкости. В ужасе закрываю рот руками, едва сдерживая крик. Ноги подкашиваются, я не чувствую их. Я не чувствую свое тело. Я не чувствую себя живой, потому что существо, которое я любила больше жизни, истекает кровью на моих глазах. Подбегаю к псу так быстро, как только могу, и падаю на колени. Тело собаки передавлено в области живота, глаза вылезают из орбит, задняя лапа содрагается в судороге, и я в ступоре наблюдаю за тем, как из пасти животного вытекает кровь. Дрожащей рукой тянусь к красной грязной шерсти животного, и мне все равно на то, что пес уже мертв, все равно на то, что все мои руки и одежда в его крови, потому что я продолжаю гладить его лоб, шепча что-то невнятное и чувствуя, кто-то пронзил мое сердце, и без того разоравнное на кусочки, кинжалом, но отказывается поворачивать оружие вокург своей оси, желая причинить как можно больше боли. Я не знаю, сколько времени я просидела, склоняясь над бездыханным телом пса и не переставая рыдать так сильно, что голос охрип, и глаза опухли. Я не обращала никакого внимания на свою одежду, пропитанную кровью. Я не хотела жить, понимая, что больше никогда не смогу наслаждаться временем, проведенным со Спайком, больше не смогу потрепать его по голове и угостить чем-нибудь, когда пес выполнит команду. Этот пес был так чартовски важен для меня, но сегодня я потеряла его в один миг. Это все я… это все моя вина. End of Flashback Прикрываю глаза, делая глубокий вдох, и тыльной стороной ладони утираю слезы. Пересилив себя, поднимаюсь с травы и кладу несчатную алую розу на холодную поверность гранита, нагнетающую лишь грусть и траур, как и все в этом месте. Однако только здесь я могу быть наедине с собой, слыша лишь стук своего сердца среди безмолвной тишины уголка усопших. Быстрым шагом покидаю кладбище, судорожно пытаюсь отыскать затерявшийся на дне рюкзака звонящий телефон с треснувшим экраном и молюсь, чтобы это была не мама, потому что ей лучше не знать о том, где я провожу время в последние два дня. Шумно выдыхаю, когда вижу «Louis», и, немного погодя, отвечаю на звонок. — Луи, — выдавливаю из себя, пытаясь скрыть дрожь в голосе. — Привет, любовь, ты в порядке? То есть, я подумал, что тебе очень трудно сейчас, то есть, депрессия или что-то подобное, то есть… черт, — тараторит Томлинсон, и его хриплый взволнованный голос заставляет меня улыбнуться. Он действительно беспокоится. — Я в порядке, Лу… почти, — пытаюсь сказать как можно беспечнее, но, кажется, голос обрывается в конце. — Подожди, ты плачешь? — Я… нет, просто… черт. — Где ты? — Кладбище Лондон Роуд. — Я сейчас буду, жди на входе, — обреченно вздохнув, кидает Луи и отключается. Действуя по указаниям Томлинсона, подхожу к воротам, ведущим из кладбища, вдруг чувствуя, как на руку падает капля холодной жидкости. Поднимаю взгляд на небо, разглядывая темно-сизые, тусклые насупленные тучи, и хмурюсь от капель дождя, приземляющихся на лицо. Понимаю, что сейчас я, недовольно скрестив руки на груди и съежившись, наверно, очень похожа на эти усталые, вечно недовольные чем-то тучи, лениво ползущие по небу и заслоняя собой солнце для людей. Ведь если учесть то, что есть как минимум один человек, который постоянно беспокоится о моем соостоянии, то не трудно догадаться, что я заставляю его нервничать слишком много.