Восставшие из руин

Тень ютится в углу гостиной в квартире сестер Голдштейн. Если бы кто-нибудь посмотрел прямо на нее, то, наверное, принял бы за копоть от свечи, горевшей слишком близко к обоям, или щепотку пепла, которую миновало очищающее заклинание. Но когда тень впервые появляется в жилье сестер Голдштейн, там никого нет: всех допрашивают авроры МАКУСА. Да и после допроса они крайне заняты. Во-первых, миссис Эспозито не разрешает приводить в дом мужчин. «Нью-Йоркский Призрак» уже наверняка перечислил все прегрешения Куинни – как и Тинины несколько месяцев назад. Миссис Эспозито будет недовольна. Может даже, покинет свои комнаты на первом этаже вместо того, чтобы просто вопить с лестницы. Сестры и мистер Ньют Скамандер стоят возле здания и гадают, как поступить. – Нет, этого мы делать не будем, – говорит Куинни. Глаза у нее уже сухие, хоть краснота еще не сошла с век. – Это слишком подозрительно. – Поэтому я и не предложила, – огрызается Тина суровее, чем намеревалась. – Что? – негромко спрашивает Ньют. – Нельзя средь бела дня лезть на пожарную лестницу, дорогой, – поясняет Куинни. – Реши ты надеть… ярко-розовую юбку, и то привлечешь меньше внимания. – Ярко-розовую юбку? – в ужасе повторяет Тина. – Я бы согласился, – говорит Ньют, – если бы это был самый быстрый способ попасть наверх. – В самом деле?! – восклицает Куинни, явно реагируя на некую недоступную Тине мысль. – О нет, не я, – Ньют машет руками, словно отбиваясь от ее любопытства. – Мой старший брат. – Ах да, полагаю, все из-за акцента. Ты слишком джентльмен, чтобы пытаться тайком прошмыгнуть в спальню девочек. – Что? – ужас в голосе Тины делается еще явственнее. – Это был брат… мой брат, – Ньют осторожно ставит чемодан на землю и достает палочку. – Раз вы думаете, что это сработает… Палочка выписывает знакомые пассы трансфигурации. – Не здесь же! – сдавленно выкрикивает Тина. Они вдвоем ныряют в подворотню, оставив Куинни сторожить чемодан. Когда они снова появляются, мешковатые штаны Ньюта становятся нарядной серой юбкой, дополненной жакетом в тон. Пальто облегает чуть сильнее, на ногах шелковые чулки вместо шерстяных носков. Галстук выглядит похожим скорее на бант. – Ты симпатичный, как картинка, – довольно говорит Куинни. Ньют рассматривает свои ботинки, превратившиеся в сапожки на каблуках. – Молчи, – предупреждает Тина. – Знаешь, чего тебе не хватает, дорогой? Шляпки! К этому наряду определенно нужна шляпка. Она достает из воздуха бирюзовую шляпу-колокол. Шляпа отлично сочетается с пальто Ньюта и отвратительно – с его красными щеками. Тина стонет. – Ну что, готовы? Миссис Эспозито и впрямь останавливает их на лестнице. Куинни приносит себя в жертву ее докучливому любопытству, чувствуя, как облегчение Ньюта и Тины окутывает ее бесценным норковым шарфом. – Ох, это было ужасно, – жалуется Куинни. – Не-маги были даже хуже, чем Оскур. Она говорит в манере миссис Эспозито – неправильно произнося слово. Именно так домовладелица и думает, поэтому сарказма не замечает. Куинни трет глаза, и миссис Эспозито заключает, что та страшно потрясена случившимся. Нервы у нее всегда были куда деликатнее, чем у ее сестры. – Понятия не имею, как я могла такое допустить, – выговаривает Куинни дрожащим голосом. Женщину, сопровождающую Тину Голдштейн, миссис Эспозито едва замечает. Думает только, что одета та очень скучно. Должно быть, коллега. Все знают, какие эти деловые девицы: не интересуются ни замужеством, ни косметическими чарами. Заперев за собой дверь, Тина смотрит, как Ньют возвращает своей одежде прежний вид. Потом хлопает рукой по бедру. – Твой чемодан! – Чемодан? – переспрашивает Ньют. – А что… что с моим чемоданом? – Мы могли пронести тебя в чемодане! – Ой! Ну конечно. И как я не подумал… Что ж, должен признать, переодеваться было куда веселее. А теперь ваша… миссис Эсперанто знает, что у вас гости, и не будет удивляться лишнему шуму. – Эспозито, – мягко поправляет Тина. – Да, миссис Эспозито, – исправляется Ньют. – Похоже, она очень… любознательная. – Мягко сказано, – бормочет Тина. Короткую минуту никто не думает о событиях дня. У Тины перед глазами икры Ньюта, обтянутые шелковыми чулками. Ньют в основном размышляет о том, какими странными бывают эти американцы… и о половом диморфизме у взрывопотамов. Пятно в углу гостиной остается незамеченным. Куинни, возвратившись в квартиру, собирает ужин – без следа вчерашнего энтузиазма, хоть все трое и успели порядком проголодаться. Пытаясь заставить сестру сесть рядом с Ньютом, Куинни устраивается за дальним концом стола, но Ньют уносит тарелку с собой в чемодан. – День был долгий, – объясняет он. – Я должен проверить животных. Тина, не глядя на него, кивает. Отламывает кусочки боковой стороной вилки и отправляет в рот с таким видом, словно поглощение опилок принесло бы ей куда больше удовольствия. Куинни со вздохом ставит локти на стол и тоже принимается за еду. – У нас нет места для гостей, – говорит Тина. – Если учесть, что мистер Скамандер сделал с чемоданом, я уверена, что он может расширить гардеробную, – откликается Куинни. Ньют уже думает об этом – и о том, чтобы просто жить в чемодане. На самом деле, он привык. Но Куинни знает: как ни плохо умеет Тина заботиться о себе, она не позволит Ньюту жить в чемодане. Ей даже мысль такая в голову не придет. Пятно в гостиной шевелится, будто тоже чувствуя пелену грусти, накрывшую жилище Голдштейн грозовой тучей. Утренние темные облака над Манхэттеном не рассеиваются и на следующий день. – Ну и погода, – говорят мужчины чистильщикам обуви, боссам и женам. – Никогда не видел ничего подобного, – говорят они. – В это время года? Весь день на улице сыро и темно. А город, как и обычно, заполнен угольной копотью и табачным дымом. Клочки темноты находят друг друга, сливаются среди туч. Что-то темное растягивается над Манхэттеном, плывет на север, в направлении обратном тому, откуда явилось – в Бронкс. Но потом сворачивает к проливу Лонг-Айленд. Если ты преуспеваешь в Нью-Йорк-Сити, тебя похоронят на кладбище Грин-Вуд, Бруклинском Пер-Лашез. Но большинство ньюйоркцев не так богаты, а многие откровенно бедны. И последним пристанищем для таких становится Харт-Айленд. Здесь тень осыпается дождем, копошится в траве. Тут нет надгробия, и нет имени, несмотря на то, что женщину опознали. Через несколько лет после похорон ее сестра принесла фотографию, и тело эксгумировали. – Да, – сказала тогда Мэри Лу Бэрбоун, поглядев на полуразложившийся труп. – Это она. На гниющем пальце было кольцо, и его Мэри Лу сохранила. Разумеется, Мэри Лу не приходилась сестрой женщине из могилы. Ей понадобились лишь фотография и кольцо. – Я пообещала сестре, что позабочусь о нем, – сказала она священнику в Бруклине. План сработал так хорошо, что в тот день Мэри Лу решила больше не заморачиваться сложным планом, если найдет еще какого-нибудь ведьминского ребенка. Кроме того, католики были немногим лучше колдунов. Бог знает, что они сотворили бы с мальчишкой, оставь она его на их попечение. Разумеется, мать как-то назвала сына и недолгое время его любила. В приюте ребенка окрестили и дали другое имя. Один из первых мальчиков в обители, полной девочек – он, сколько себя помнит, находился среди женщин и детей, и мужчины кажутся ему чуждыми: они пугают и завораживают одновременно, как все неизведанное. Мэри Лу Бэрбоун дала ему свою фамилию, хоть ни на миг не позволяла ему верить, будто он правда был ее сыном. Но магии не нужны памятники и родословные: она живет в крови, в плоти, в костях. Никто не способен выбить ее из ребенка. Никто не способен закопать его настоящую мать так глубоко, чтобы он ее не нашел. Тень сворачивается на траве спящим котом, темная, как полночь. – Что-нибудь слышишь? – спрашивает один гробокопатель другого. – Нет, – отвечает тот. – Но погода и впрямь мерзкая. – Это да, – соглашается первый. – Читал про сенатора Шоу? – второй отирает землю с мокрого лица. – А кто не читал, – откликается первый. – Давно было пора что-то сделать. Все эти подстрекатели и анархисты съезжаются в Нью-Йорк. – Что ж, Шоу пытался, вот его и убили, – говорит второй. Тень разворачивается, как змея, и вновь устремляется к облакам, не желая больше слышать этот разговор. Земля материнской могилы не может подсказать тени имя. Это не дом, который она ищет, обрести который желает каждым клочком своей раздробленной сущности. Но следующее место, куда она направляется, тоже вовсе не дом. Модести Бэрбоун не помнит, что случилось прошлой ночью. Весь день она проплакала в пустом разрушенном доме, где выросла. Она не знает, куда делись ее родители. Она не знает, где ее братья и сестры. Почему только она? Почему Мама Бэрбоун забрала только ее? Она возвращается к церкви, где жила, с пустым животом и колтунами в волосах. Вокруг сидят несколько детей, с виду такие же грязные и голодные. Дверь открывается от легкого прикосновения. Модести видит пыльный пол и разбросанные порванные листовки. Куски самодельной палочки все еще лежат там, куда их швырнули. Она же притворялась. Она просто играла. – Они умерли, – говорит Модести другим голодным детям. – Мать не придет. Частити и… У нее перехватывает дыхание. – Криденс, – выдавливает она. – Их нет. Они умерли. Дети молча отворачиваются. Некоторые медленно встают и уходят просить милостыню куда-то в другое место. Модести входит в церковь, ступая по обломкам, добирается до места, где спала. Снимает мокрую грязную пижаму. Потом падает на колени и начинает плакать, потому что теперь вспоминает: все умерли. Она видит, как Криденс убивает Маму Бэрбоун, а затем Частити. Он швырнул Маму со второго этажа, а потом… Модести не помнит, что именно Криденс сделал с Частити, помнит только, что та умерла. Модести сбежала в единственное знакомое ей место, и Криденс пытался ее догнать. Там был полисмен, думает Модести, мужчина с коротко подстриженными на висках седыми волосами, и он спас ее от Криденса. Вот, что она помнит, и еще как целый день пряталась от дождя, лившегося сквозь разрушенную крышу некогда родного дома. Почему он сделал это? Зачем? Модести боится, что причина в ней, и эти мысли заставляют ее еще сильнее заливаться слезами на церковных ступенях. В тени, отбрасываемой ее коленями, сворачивается еще одна тень. У Модести Бэрбоун – которую на самом деле зовут иначе – никого не осталось в целом мире, и еще она очень хочет есть. И оттого плачет горше и горше. Женщины и мужчины в модных пальто и красивой обуви проходят мимо церкви Бэрбоунов, где больше нет тел Мэри Лу и Частити. Теперь Бэрбоунов не осталось, кроме разве что Модести – да и та едва ли может так себя называть. Будто по волшебству, она вдруг вспоминает своих настоящих родителей, братьев и сестер. Это из-за полисмена, того, с седыми волосами, это он навеял воспоминания. Она вспоминает, как однажды в дом вошел полисмен и начал говорить про статьи, закон и нарушения. Никто не знал, что Модести не спит, хоть мама давно уложила ее в постель. – Пожалуйста, дети спят, – сказал отец. Полисмен увел маму и пообещал, что вернется утром. Разумеется, Модести не рассказывала этого Криденсу. Она только сказала, что полиция забрала ее братьев и сестер в приют. Но на самом деле Модести понятия не имеет, где они. Той ночью она, перепуганная, вылезла из окна и убежала. А когда, проголодавшись, вернулась при свете дня, дом щерился дырами и разбитыми окнами. Внутри никого не было, не было даже признаков, что когда-то там кто-то жил. Соседи не узнали Модести, они забыли ее – все до единого. И она пошла к церкви Бэрбоунов, потому что была голодна, и Мэри Лу что-то разглядела в ней. – Что-то дурное, – сказала Мама Бэрбоун. Модести поднимает голову и вытирает глаза. Кто-то уронил возле нее бумажник. Открыв его, Модести находит много банкнот и еще больше монет. Улица вокруг пуста. С полными руками денег Модести думает про ресторан самообслуживания. А если кассир спросит, где ее мать? Что она скажет? Поднявшись с земли, Модести отряхивает влажную сзади юбку. Никто не замечает, как нечто, укрывшись в ее тени, следует за Модести до ярких огней ресторана. Кассир едва удостаивает девочку взглядом, пока та пытается пригладить волосы обеими ладонями. Собрав пятаки, Модести идет к лоткам и, встав на цыпочки, набирает столько супа и сандвичей, сколько помещается на поднос. Еды так много и она такая сытная, что Модести начинает мутить. Но она продолжает есть. И засыпает там же, в ресторане, уронив голову на стол. На следующий день Модести сама возвращается к церкви, где хотя бы есть кровать, и одежда, и вода, чтобы помыться. В бумажнике еще осталось немного денег. Пока Модести купается в холодной воде, которую набрала чашкой из раковины, тень вскрывает ящик с пожертвованиями для Общества противодействия магии Нового Салема. Когда ящик падает на пол, Модести слышит громкий стук. Монеты разлетаются по всему полу. Тихо вскрикнув, Модести прячется в холодной металлической ванне. А немного погодя спускается вниз, уверенная, что это Криденс вернулся ее убить. Пришел, чтобы закончить свою работу, вот как она думает. К мокрой босой ступне прилипает десятицентовик. От удивления Модести открывает рот, вода капает с ее светлых волос на пол – Мэри Лу подняла бы крик, если бы увидела. Ящик разбит пополам, вокруг, будто разметанные взрывом, лежат деньги. Модести собирает их и прячет под кровать. Теперь можно не думать о пропитании несколько дней. Она даже может купить сладостей, если захочет. Модести так давно не ела шоколада. На следующее утро, чуть дальше на острове Манхэттен, где-то глубоко под Вулворт-билдинг, величайшие из ныне живущих авроров допрашивают Гриндевальда – помимо других вещей – о местонахождении Персиваля Грейвза. – Кажется, я спрятал его в буфете в моем загородном доме, – с улыбкой говорит Гриндевальд. – В вашем загородном доме? – переспрашивает британский аврор, чувствуя, как немеет язык. -Да, – Гриндевальд хлопает белесыми ресницами. На его коже ожоги от железных оков. По распоряжению президента Серафины Пиквери он и глотка воды не может выпить без наблюдения минимум троих первоклассных авроров. – В нашем семейном особняке, далеко, в Баварии. Одна из авроров со вздохом трет лоб. Во имя международных магических взаимоотношений мобилизована спасательная команда из Шотландии. – Я бы не стал возлагать большие надежды на то, что мы что-нибудь найдем, – говорит Пиквери британский аврор. Президент даже не моргает. Лицо у нее каменное. – Я полагаю, что найти мистера Грейвза – в интересах вашего правительства, – отвечает она. Она не говорит: «Моя страна нашла вашего преступника, а теперь вы должны найти моего человека». Она не говорит: «Целая толпа вас, ублюдочных англичашек, приехала сюда гоняться за Геллертом Гриндевальдом, а поймал его хогвартский недоучка, промышляющий контрабандой волшебных животных». Она не говорит: «Я была так занята и так перепугана, что даже не заметила, что это был не он». Она даже не моргает. На следующий день на допросе под сывороткой правды Гриндевальд признается: – Кажется, вчера я немного ошибся. В Баварии вы Персиваля Грейвза не найдете. – И где же мы его найдем? – спрашивает американец. – Под его столом проверяли? – Гриндевальд поднимает свои странные глаза к потолку. – Да, если я правильно помню, там будет фальшивая половица. Возможно, он там. Глядя американцу прямо в глаза, Гриндевальд ухмыляется. – Поторопитесь. Быть может, он еще дергается. Спасательную команду, направляющуюся в Баварию, отзывают возле Штутгарта. Шестерка авроров прочесывает офис Грейвза, который много недель или месяцев занимал Геллерт Гриндевальд. Им в самом деле удается кое-что найти. Под тяжелым столом из темного дерева и впрямь есть фальшивая половица. Только места под ней едва ли может хватить для человека размеров Персиваля Грейвза. И все-таки следователи изымают найденные там письма и записи – как изъяли все из офиса Грейвза, его дома и всех известных конспиративных квартир. Они исследуют, классифицируют и анализируют каждый начертанный штрих и каждую восковую печать. Записи, похоже, действительно принадлежат настоящему Персивалю Грейвзу. Следователи обобщают информацию и передают ее аврорам, работающим с Геллертом Гриндевальдом. И еще аврорам, опрашивающим Порпентину Голдштейн. Каждое утро, проглотив два кусочка тоста, Тина понимает, что аппетит ее покинул, и приезжает в Министерство. Аккуратно одетая, входит в офис, где когда-то работала, и отвечает на вопросы тех, кого раньше называла коллегами. Сейчас здесь иностранные авроры: из-за Гриндевальда и Криденса – Обскура. Кроме того, Тина знакома с большинством лучших авроров Нью-Йорка, поэтому ее часто допрашивают иностранцы. Сегодня ее приветствует женщина с приятным французским акцентом. – Откуда вы? – интересуется Тина. – Если мне… если мне можно спрашивать. Женщина улыбается. – Меня зовут Мари-Жанна Эбигвайт, я из Квебека. – О, – говорит Тина, – не очень далеко. – Да, – соглашается мисс или миссис Эбигвайт. – Не очень. И продолжает: – Мисс Голдштейн, расскажите, пожалуйста, как долго мистер Персиваль Грейвз знал Обскура Криденса Бэрбоуна. Моргнув, Тина складывает руки на коленях. Палочку у нее забрали еще до того, как позволили поговорить со следователем. Чтобы занять руки, она начинает теребить рукав блузки. – Мисс Голдштейн? – Я впервые упомянула Криденса… то есть, мистера Бэрбоуна при мистере Грейвзе перед тем, как он отправился в Европу. Кажется, в начале апреля или, может быть, в конце марта. – А как вы узнали об Обскуре? – спрашивает Эбигвайт. – Мы… все мы, все авроры Нью-Йорка, пытались понять, что стало причиной магических инцидентов в районах не-магов, – начинает Тина. – И в течение нескольких дней после… инцидентов в определенных местах все время были дети. Она вздыхает. – Я была такая глупая. Мне следовало обратить внимание. Но дети раздавали листовки… Общества противодействия магии Нового Салема, это организация Мэри Лу Бэрбоун. А она унаследовала ее от отца, который… по-моему, был потомком Бартоломью Бэрбоуна. – Обскур, мисс Голдштейн, – напоминает Эбигвайт. – Да-да. При воспоминании у Тины сжимается сердце. Она снова чувствует дверь церкви под пальцами. Она слышит… – Мне показалось, что это общество связано не с единственным подобным инцидентом. Я подала запрос на расследование…и только после того, как получила разрешение, пошла в церковь. Церковь Нового Салема, которую основала Мэри Лу. Там было… Простите за выражение, но там было дерьмово. Такое ощущение, что здание могло свалиться от летней грозы. Даже замка на дверях не было. Тина переводит дух. – Когда я вошла, я увидела женщину… Мэри Лу Бэрбоун. Она стояла на лестнице. И я слышала удары. Она била… – Тина сглатывает. – Била кого-то. Ремнем. Ей приходится рассказывать и пересказывать эту историю почти каждый день. Она входит. Пытается остановить Мэри Лу Бэрбоун. Криденс маячит за женщиной, которую называет матерью. Он корчится от боли, с ладоней стекает кровь. Тина держит руки так же, как держал их тогда Криденс. – Она била юношу по ладоням, – эту фразу она повторяет почти каждый день. – Это был Криденс Бэрбоун – Вы знали, что он Обскур? – спрашивает Эбигвайт. – Я тогда едва знала, что такое Обскур, – Тина говорит будто впервые – с отчаянным желанием, чтобы ей поверили. – Я не знала, что Обскур может существовать в наши дни и дожить до этого возраста. Она не уверена, что Эбигвайт ей верит. Тина Голдштейн не уверена, что ей верит хоть кто-то. – И тогда вы решили поговорить об Обскуре с мистером Грейвзом? – Я упомянула о нем в отчете. Вы читали, так ведь? Я включила все в отчет. Мистер Грейвз… все-таки был моим боссом. – Да, – говорит Эбигвайт. – Вы познакомили мистера Грейвза с Обскуром Криденсом Бэрбоуном? – Нет! – восклицает Тина. – Нет! Я умоляла его… сделать что-нибудь. – Почему, мисс Голдштейн? Тина смотрит в потолок, стараясь не дать истерическим ноткам пробиться в голос. Она профессионал. Но с каждым разом, когда она слышит это «почему», сдерживаться становится все тяжелее. – Она… Мэри Лу Бэрбоун истязала детей. – У вас были причины полагать, что кто-то из этих детей имеет магические способности? – спрашивает Эбигвайт. – Нет, – отвечает Тина. – Вы были свидетелем тому, чтобы эта женщина причиняла вред кому-то другому? Тине хочется кричать. – Нет, – говорит она очень и очень ровно. – Нет, не была. Она знает, в чем признается, знает все законы и подразделы. И не жалеет. Если она о чем-то и жалеет, так о том, что не вернулась в эту церковь и не забрала Криденса Бэрбоуна у этой женщины так же, как та наверняка украла его из какой-то семьи волшебников. Если бы она могла вернуться, то забрала бы его и ту маленькую девочку, о которой он так волновался – как же ее звали… Мелоди или Модести. И пусть закон подавится. Тина Голдштейн вспоминает собственных родителей: а если бы они подхватили драконью оспу, когда она была гораздо младше. Криденс выглядел примерно на возраст Куинни. Тина сжимает зубы. – Мисс Голдштейн, – говорит канадка, – опишите, пожалуйста, инцидент, предшествующий вашему отстранению. Об этом Тина может рассказать практически спокойно. Она слышала, как голос Персиваля Грейвза приговорил ее к смерти. По сравнению с этим рассказывать о том, как он велел ей собирать вещи и уходить, почти не больно. То, наверное, был даже не настоящий Персиваль Грейвз. А вот Серафина Пиквери, приказавшая перевести ее в Федеральный отдел для получения прав на использование волшебной палочки, была вполне настоящая, но даже это больше не трогает Тину. Слишком много всего случилось. Теперь Тина чувствует определенную гордость, снова и снова повторяя, как поймала Мэри Лу Бэрбоун на горячем, но в тот раз она не смогла сдержаться. Если эта ужасная женщина хочет ведьму, подумала она тогда, что ж, будет ей ведьма. Однако там были свидетели, включая самого Криденса – снова. – Кто-то должен был стереть ему память, – говорит Тина. – Хотя, если учесть, что он не был не-магом, заклинание могло и не подействовать. – Очевидно, это так, – кивает Эбигвайт. – Вы знали, что оно не сработает? – Нет, конечно, – хмурится Тина. – Вы пытались искать контакт с Обскуром после того, как вас уволили? – Да, – признается Тина. – Но он меня не узнал. Или притворился, что не узнал. Он даже на меня не посмотрел. Надо было что-то сделать, думает она. Надо было. Надо было. – Вы тогда знали, что мистер Персиваль Грейвз или кто-то, действующий под его личиной, находился в контакте с Обскуром? – спрашивает Эбигвайт. – У меня не было причин так думать, – отвечает Тина. – Мистер Грейвз даже не считал, что дело Новых Салемцев стоит внимания. А потом он меня уволил! – Когда вам стала известна природа Обскура Криденса Бэрбоуна? Эбигвайт совершенно невозмутима. Ее перо продолжает делать заметки, даже когда Тина молчит. – Только когда Ньют… Когда Ньют Скамандер… Этажом ниже Тины Голдштейн и многими этажами выше Геллерта Гриндевальда другая сборная команда авроров опрашивает мистера Скамандера в присутствии представителей Министерства Магии. С ними и президент Магического Конгресса США, потому что мистер Скамандер является иностранным гражданином, обвиненным в нарушении международных законов, и дело находится в ее юрисдикции. Ньют Скамандер обращается к мадам президенту Серафине Пиквери и министрам своей страны со всей выдержкой профессора, который читает свою четыреста двадцать восьмую лекцию на тему брачных предпочтений североамериканского рогатого змея по сравнению с его европейскими и евразийскими сородичами. То есть, он и близко не так запуган, как предпочел бы каждый из присутствующих. – Я прибыл в страну на маггловском… на пароходе не-магов из Лондона, – рассказывает мистер Скамандер. – Предъявил паспорт на их таможне и скрыл истинное содержимое своего багажа. У меня не было намерений извещать о своем присутствии Магический Конгресс США, но когда я столкнулся с аврором Тиной Голдштейн… – Простите, – перебивает Пиквери. – Да, мадам президент? – говорит Скамандер. – Внесите в протокол, что Тина Голдштейн не является аврором МАКУСА с ноября этого года. – Сделано, – отвечают ей. Ньют ждет секунду. – Могу я продолжать? – Продолжайте, – позволяет Пиквери. – Встретившись с Тиной Голдштейн, я умышленно исказил цель своего визита, заявив, что намеревался нелегально приобрести Аполосских Пушишек у заводчика, которого сотрудники МАКУСА закрыли в прошлом году. Если бы в голосе мистера Скамандера звучало разочарование, президент Пиквери могла бы испытать легкую гордость за эту мелочь. Но мистер Скамандер говорит как слегка скучающий человек. Или как типичный британец. – На самом деле из Нью-Йорка я собирался отправиться в штат Аризона, чтобы вернуть птицу-гром в естественную среду обитания, – продолжает мистер Скамандер. – Разумеется, на территории действия МАКУСА обладание живой или мертвой птицей-гром является незаконным. Несмотря на это, животное было контрабандой вывезено из Америки, переправлено через Атлантику и попало в личную собственность в Египет, где я его и нашел. Мадам Пиквери хмурится – как и от большей части показаний мистера Скамандера. Это становится особенно заметно, когда речь заходит о мистере Персивале Грейвзе. – Впервые я заподозрил, что мистер Грейвз не тот человек, за которого себя выдает, когда он никак не отреагировал на гром-птицу, наличие которой у меня откровенно противоречило законодательству. Затем он подозрительно заинтересовался Обскури, которого я получил после смерти носителя, девочки из Судана. Таким образом у меня появились две версии: либо мистер Грейвз, директор Отдела магического правопорядка, разделял взгляды Геллерта Гриндевальда, либо он и был замаскированным мистером Гриндевальдом. Ньют очень осторожно складывает руки на столе перед собой и внимательно смотрит на президента МАКУСА. – Я рассудил, что даже вы, американцы, не поставили бы на важный пост такого садиста, – поясняет он. – Из чего следовало, что вторая версия, какой бы возмутительной она ни выглядела, более правдоподобна. В конце концов, к этому моменту я уже некоторое время находился в компании мисс Тины Голдштейн, и она не раз успела показать себя очень законопослушной, невероятно умной и сострадательной. Раз уж она была аврором, то очевидно, что человек, стоявший во главе американских авроров, не мог быть тем существом, которое мы перед собой лицезрели. Вскоре должностные лица устают от лекции, и Ньюта отпускают на обед. Он находит Тину Голдштейн двумя этажами выше: та безучастно смотрит в большое окно, сжимая чашку кофе в обеих руках. – Кажется, я начинаю привыкать к вашему кофе, – говорит он нарочито жизнерадостно. Приятно позволить себе переменить тон. И просто смотреть на Тину тоже приятно, но о кофе сказать легче, чем об этом. – Я… – начинает Тина, однако опускает голову и впивается взглядом в свою чашку. – Наверное, чай у нас тут не очень хороший. У тебя дома наверняка лучше. – Да, конечно, – соглашается Ньют. – Дома все лучше. Тина морщит лоб, Ньют, отвернувшись, кладет руку на стол и ругает самого себя. – Я не имею в виду, что тороплюсь скорее уехать, – поспешно добавляет он. – Ничего страшного, – говорит Тина. – На твоем месте я бы торопилась. Они смотрят друга на друга и синхронно отводят глаза. – Что… что здесь можно поесть? – спрашивает Ньют. – Сандвичи тут… ну, съедобные. – Можно я куплю тебе сандвич? – Я не слишком голодна. Ньют смотрит в окно, а Тина долгую секунду разглядывает его профиль. – Но мы можем взять один и разделить, – неуверенно предлагает она. – Я плохо позавтракала. – Я тоже, – говорит Ньют. Он заказывает кофе для себя и один сандвич на двоих. Вспомнив, что Тина не любит ветчину, просит положить ростбиф, размышляя об объяснении Куинни, почему та ест только курятину и рыбу. Видимо, сильные легилименты могут воспринимать даже мысли высших животных. Они тогда обсуждали эту тему, а Тина сидела на диванчике возле Ньюта и читала книгу. Это был довольно приятный вечер, учитывая предыдущий день, проведенный в подробных рассказах практически о каждом привезенном в чемодане существе. Несколько минут Ньют, засунув руки в карманы, смотрит Тине в затылок, затем приносят его заказ. – Я забыл взять дополнительные приборы, – спохватывается Ньют, как только снова оказывается возле окна. – Ньют, – говорит Тина. – Это сандвич. И улыбается, пусть и довольно бледно. Взяв по половинке сандвича, они принимаются за еду, причем, сами того не замечая, приноравливаются откусывать так, чтобы не было возможности начать разговор. Просто стоят и жуют. Тине даже горчица кажется опилками. Ньют тоже не находит еду вкусной, хоть это далеко не самое худшее, что ему приходилось есть. – Как ты думаешь… – начинает Тина, вытирая пальцы платком. Не дождавшись продолжения, Ньют спрашивает: – Что я думаю? – Как ты думаешь, может быть такое? – она откашливается в платок. – Вероятно, что Криденс мог… выжить? Тина смотрит на Ньюта, и тому не нужно уметь читать мысли, чтобы знать, какого ответа она ждет. Выражение ее лица умоляет обнадежить, сказать, что такое возможно. – Только честно, Ньют, – добавляет Тина. Он сглатывает. – Я не знаю. Обскури не может жить без носителя, Обскура. Если носитель умирает, Обскури рассеивается. – И… Да, ты же там был, – говорит Тина. – Это мы и видели… как он рассеялся, да? Ньют кивает, стараясь не отводить от нее глаз, потому что она продолжает на него смотреть. Быть может, она готова расплакаться, и Ньют понятия не имеет, что будет тогда делать. Однако Тина просто выглядит усталой. – Но Криденс… – добавляет Ньют. – Я раньше не видел никого подобного. Он думает не о волнах тьмы, бушующих среди небоскребов со свирепостью шторма в Гибралтаре. Он может думать лишь о том, что видел в воспоминаниях Тины. – Так что, кто знает, – заключает он, стараясь заставить голос звучать обнадеживающе. Попытка улыбнуться проваливается. – Я хотела бы, чтобы ты мне не врал, Ньют, – говорит Тина. И отворачивается. Ньют лихорадочно подбирает слова извинений. – Прости, Тина, – выпаливает он одновременно с ее «Должно быть, это к лучшему». – Прости, – говорит она. – Прости, – эхом откликается Ньют. Оба устремляют взгляды за окно, хотя Ньют смотрит скорее на отражение Тины, нежели на клубы темного дыма и стаи голубей в небе. После обеда Ньют продолжает читать лекцию. А Тина продолжает отвечать на одни и те же вопросы. – Как долго вы знали, что мистер Бэрбоун является Обскуром, прежде чем связались с агентом МАКУСА? – У вас есть причины полагать, что мистер Грейвз инициировал контакт с мистером Бэрбоуном? – Вы были в курсе природы их отношений? – Природы их отношений? – переспрашивает Тина. Вчера у нее такого не спрашивали и позавчера тоже. – Что вы имеете в виду под «природой их отношений»? – ее голос становится громче. – Я вообще не знала, что у них отношения. Мари-Жанна Эбигвайт напротив Тины осторожно переплетает пальцы на столешнице. – Вы замечали какие-то перемены в поведении мистера Грейвза перед тем, как вас уволили? – спрашивает она. – Возможно, признаки романтического увлечения… – Он мой босс! – восклицает Тина. И поправляется: – Был. Криденс, думает она, был бы примерно возраста Куинни, если бы президент Пиквери не приказала его убить. Не намного моложе нее самой, но все-таки… Все-таки… – Вы пытаетесь сказать, что мистер Грейвз и Криденс… Обскур?.. – Тина не может подобрать нужных слов. – Я не пытаюсь ничего сказать, – говорит Эбигвайт. – Я спрашиваю, не замечали ли вы, что что-то происходит. – Нет! – коротко и громко отвечает Тина. – Ничего подобного! Глубоко под Вулворт-билдинг Геллерт Гриндевальд говорит: – Ах да, конечно. И улыбается. – Значит, вы нашли письма? И все записи? Его лицо блестит от пота, светлые волосы торчат как кабанья щетина. – Кажется, здесь это незаконно? Вступать в отношения с… как там вы их называете… не-магами? И вот ваш директор Отдела магического правопорядка следует велению сердца и описывает все в своем дневнике. – Не вы ли написали эти письма? – спрашивает аврор. – Увольте, – открещивается Гриндевальд. – Как я мог до такого опуститься? – Это не сильно противоречило бы вашему личному делу, – замечает британец. – Итак? – Соблазнять такое? Будь у Гриндевальда больше сил, вопрос бы прозвучал с фальшивым ужасом. Но ему почти не позволяют спать, что сильно сбавляет присущую ему любовь к драматизму. – Да это человеком назвать трудно, – продолжает Гриндевальд. – Я бы не назвал. Он пожимает плечами, насколько позволяют цепи. – Я бы его и в живых не оставил, если бы мистер Скамандер столь любезно не просветил меня, что Обскури нужен носитель. Тем вечером Тина Голдштейн возвращается домой одна. Сестра уже подает чай Ньюту Скамандеру. – Согласна, мы должны что-то сделать для бедняжки Якоба, – говорит Куинни. – Сделаю вид, что ничего не слышала, – бросает Тина по пути в ванную. Ей хочется смыть городскую пыль с лица, намазаться кольдкремом и притвориться, что никто никогда не задавал ей вопросы о возможности романтических отношений между Персивалем Грейвзом и Криденсом Бэрбоуном. Взмахом руки она меняет рабочую одежду на домашнюю и выходит из ванной в очень, очень мягких тапочках. – Я подогрела тебе ужин, – говорит Куинни, будто не знает, что абсолютно все на вкус как опилки. И все-таки Тина садится за стол и ест. Куинни уже в одной из своих шелковых ночных рубашек, а на Ньюте желтая полосатая пижама и носки с маленькими танцующими барсуками. На большом пальце дырка, Тина думает, что могла бы ее починить. Куинни искоса поглядывает на нее, и Тина отвечает ей строгим взглядом, пережевывая безвкусный бефстроганов с грибами. – Я подумывал подарить ему что-нибудь, что принимал бы банк, – размышляет Ньют. – Чтобы он получил деньги для своей пекарни. – Я знаю, милый, – говорит Куинни. – Но что? Над плечом Тины маленькая тень просачивается в окно и присоединяется к темному пятну на обоях. С каждым днем оно становится все больше, растет как плесень, вздрагивая и подергиваясь, словно все никак не может удобно устроиться. Если плесень вообще может удобно устроиться. Обычно пятно чаще двигается, когда Тина дома и находится в гостиной. Но в тот угол никто не смотрит, туда незачем смотреть. – Боюсь, большая часть моего имущества представляет ценность только для волшебников, – говорит Ньют. – Ничего, что магглы сочли бы дорогим, у меня нет. – Такое забавное слово, – замечает Куинни. – Магглы. Она хихикает, но Ньют только пожимает плечами. Закончив с ужином, Тина встает из-за стола и ставит тарелку в раковину, где та принимается мыть себя сама. Куинни смотрит, как Ньют наблюдает за каждым шагом сестры. Жестом открыв буфет, Тина наливает стакан горячей воды из чайника, добавляет мед, лимон и немного импортного огневиски из шкафчика под раковиной. – Вы не поверите, о чем меня сегодня спрашивали, – говорит она, хоть и поклялась не обсуждать ни с кем происходящее на допросах. Да ладно, она уже и так преступница… во всяком случае, именно таким образом с ней обращаются. Куинни, которой не нужны слова, взвизгивает и прикрывает рот руками. Потом падает на стул, ее кудряшки подпрыгивают от резкого движения. Ньют, повернувшись к Тине, почти ложится грудью на столешницу. – О чем спрашивали? – Не могут же они всерьез… – лепечет Куинни. – Мистер Грейвз бы никогда… – Не так уж хорошо я его знала, – Тина подзывает к себе свой пунш и одним махом проглатывает половину, чувствуя, как жидкость обжигает горло. – Он же такой скучный, – шепчет Куинни. – И суровый. При звуке имени пятно на стене идет волнами. Обои слегка выпячиваются, по комнате разливается тихое шипение. Все списывают странный звук на шум в трубах и даже не смотрят в ту сторону. – Они думают, – говорит Тина и умолкает, чтобы сделать еще глоток, – что у директора Грейвза было что-то… даже не знаю, что… с Криденсом. Ньют морщится. – С этим мальчиком. – Я… он не… вряд ли он был мальчиком. Опустошив чашку, Тина встает налить себе еще воды. – Они не нарушали законов. Он был возраста Куинни, как мне кажется. И Грейвз взрослый. Криденс мог… мог сам принимать решения. – Это тебя очень беспокоит, – отмечает Ньют. – Ну, – Тина наливает полстакана виски, – я сказала бы, это застало меня врасплох. Пятно плесени (или копоти) в гостиной практически бьется в истерике. Тина заставляет ложку помешать напиток и выпивает его за шесть больших глотков. Ньют смотрит, как двигается ее горло. – Тебя волнует возраст Криденса? – предполагает Ньют. – Или твое отношение к обоим? Отодвинув пустой стакан, Тина поднимает руки. – Понятия не имею! – объявляет она. Снова садится за стол и наклоняется вперед. – Наверное, это потому, что Криденс… был моим другом, или я хотела быть его другом. Я пыталась. А директор… черт, он был моим боссом. Я рассказала ему про Криденса. Я умоляла его что-нибудь предпринять. А ему было все равно. Он считал, что это проблемы не-магов. Все спрашивал: «Вы уверены, мисс Голдштейн?» Она понижает голос и изо всех сил хмурится, изображая Персиваля Грейвза. Потом вздыхает и роняет подбородок на сложенные руки. – А теперь они считают, что Грейвз все это время встречался с Криденсом за спиной МАКУСА. Тина закрывает глаза, утыкается лбом в столешницу и лежит – само воплощение поражения. Ньют очень медленно и осторожно тянется к ее плечу. Куинни, посмотрев на него, тихо встает. Тина даже не замечает, что сестра ушла. Когда Ньют, наконец, осмеливается положить руку на плечо Тины, та вздрагивает и поднимает глаза. – А где Куинни? – спрашивает она, кинув взгляд на пустой стул. – Пошла спать, полагаю, – отвечает Ньют, не убирая руку. – Да? Уже так поздно? – За девять. – Черт. Тина медленно выпрямляется, и Ньюту приходится наклониться, чтобы не убирать руку. Плечо теплое, ткань пижамы очень гладкая под его мозолистой ладонью. Наверное, Тине бы не понравилось, если бы он коснулся кожи. Но и так неплохо, правда ведь? Тина смотрит на него, и какой-то момент Ньют боится, что и она умеет читать мысли. Тогда ему пришлось бы много извиняться. Она моргает. Он моргает. Ньют замечает, что невольно подстроил дыхание под ритм, в котором вздымается и опадает ее грудь. – Мне пора в постель, – произносит Тина очень тихо. – Да, – так же тихо откликается Ньют. – Мне тоже. – Нам пора в постель, – говорит она. Ньют внезапно чувствует себя… чувствует себя гораздо младше своего возраста, судя по тому, как лицо обдает жаром. Тина встряхивает головой. – Прости, я сама не знаю, что болтаю. Уже поздно. – Да, – соглашается Ньют, – поздно. Когда она встает со стула, его ладонь падает с ее плеча довольно естественно. Тина скрывается за занавеской, а Ньют предпринимает еще одно, последнее на сегодня, путешествие – в свой чемодан.