Восставшие из руин

Пока Ньют проверяет, хорошо ли себя чувствуют все создания, которых он взял с собой в это странное путешествие, пятно в гостиной работает над своей внешностью. Если оно немного постарается, то почти может изобразить лицо. Во всяком случае, что-то, напоминающее лицо. С каждым днем пятно становится немного больше. Хотя, конечно, многие его части все еще где-то пропадают, затерянные, разрозненные. Та тень, что охраняет бывшее обиталище Общества противодействия магии, довольно значительного размера. Но ведь и церковь не так уж далеко от дома, где живут сестры Голдштейн. Что-то куда более крупное и куда менее человеколюбивое мечется по городу, как бешеный пес. Есть еще мелкие, не очень важные кусочки, рассеянные по Манхэттену – их можно принять за сигаретный дым или хлопья сажи. Но давно уж нет тех добрых жестов или недобрых слов, которые притягивали клочки темноты к углам улиц и дверям. Так что они тоже ищут, куда бы отправиться дальше. Это существо состоит из незавершенных дел и невыясненных вопросов. И оно, наверное, всего лишь существо теперь, хоть и помнит, что когда-то было человеком. И разве Господь не отделил существ от людей? Пятно выжидает, пока Ньют Скамандер, выкарабкавшись из чемодана, ляжет спать. Потом отталкивается от обоев и плывет по комнатам, всё дым и слезы. Скользнув под занавеску, пятно смотрит, как спят сестры Голдштейн с одинаковым выражением сожаления на лицах. Оно смотрит и на Ньюта, но не находит его особенно привлекательным или интересным. А вот его чемодан куда более занятный. Оставленный в комнате, он иногда подпрыгивает и ворчит. Когда он открыт, оттуда доносятся самые разнообразные звуки. Будучи сделано из тьмы и волшебства, пятно легко проникает внутрь. Скользит вниз по лестнице, словно клубы дыма после лесного пожара. Первое, что видит пятно – жука размером с собаку. Потом – множество насекомых самых разных цветов и размеров. Со всех сторон несется рев, скрежет и фырканье. Пятно бросается прочь от насекомых и оказывается среди огромных жутких животных с мордами как на Фултонском рыбном рынке. На предельной скорости пятно мечется из одного места в другое, заставляя раскрашенные и зачарованные холсты хлопать и вздыматься. К тому времени, как пятно находит единственный спокойный уголок во всем чемодане, оно задыхалось бы, будь оно человеком. Здесь падает снег – из-за волшебства, разумеется. И здесь тихо, как и всегда, когда падает снег. Закрутившись лентой, пятно смотрит на снегопад. И только через много долгих минут замечает, что рядом есть что-то еще. Проплыв по воздуху, будто угорь по воде, пятно приближается к неподвижному чему-то. С первого взгляда это что-то выглядит точно так же, как само пятно. Но пятно чувствует все части себя, даже те, что летают сейчас отдельно. А это? Это не принадлежит его сущности. Но выглядит как отражение, которое, проходя мимо, неожиданно ловишь в зеркале или на оконном стекле. Собравшись в такую же форму, как то, другое, пятно обнаруживает, что оно гораздо, гораздо больше. А ведь оно далеко не целое. Это другое пятно, другая тьма, огорожено магией, прозрачной, как стекло. Оно похоже… на снежный шар в витрине магазина. У пятна нет рта, чтобы заговорить, и нет языка – только много зубов и ни одной челюсти, откуда бы они росли. И все-таки оно тянется потрогать. Своей темнотой оно касается краешка прозрачного барьера. Темнота внутри тянется навстречу. Ожог от хлыста, дерево, рассекающее голую кожу. По кровоточащим рукам. По ногам, по плечам. Капли крови. Капли слез. Соль в открытых ранах. Громкие слова на неизвестном языке. Английские слова, но эта темнота не знает английского. Розовые шрамы на темной коже. Маленькие темные руки. Слезы. Все время слезы. Хочет домой, крыша из травы, и звезды, и дым очага. Теплая мамина кожа в прохладный вечер. Прижаться. Нет дома. Пропал. Ушел. Исчез. Нет звезд. Только дым и огонь. Сны об огне, огне, огне. Разбитое стекло. Кожа расходится, кровь на языке. Дым в ее теле, в ее груди, он жжет, как отрастающая заново кожа. Металл держат в огне, пока он не становится ярким, как звезда. Больно смотреть. Боль и запах горелого мяса. Дым выходит из нее, и все белое – словно смотришь на солнце. Пятно дергается прочь, сворачиваясь от боли и жара. Но оно знает боль. Оно знает. Поэтому возвращается и хватает, хватает раскрытую ладонь, протянутую над огнем. Обжигающий холод и ветер, хлещущий по щеке, как кулак, как хлыст. Пожалеть розгу – испортить ребенка. Уже гнилой изнутри. Стоит на покрытых волдырями ногах, когда лежать слишком больно. В глазах плывут образы грязных стен. Мертвая, испорченная, шлюха и ведьма – мать. Тяжелый взгляд, ножницы возле его затылка. Кожа на ладонях лопается, потом срастается. Ладони на шее, на щеках. Душат. Ласкают. Под щекой мягкая шерсть женского жакета, мокрая от слез, которые никак не останавливаются. Добрые слова, лгущие ему. Жестокие слова: выродок, ублюдок, сквиб. Слова, которые он не понимает, другой язык. Ладонь, обхватывающая затылок. Рука, бьющая по лицу. Рука на ремне, расстегивает, выдергивает из шлевок. Огонь и палки. Лицо мужчины, бледное и в точках, как цветок. Глаза цвета неба. У него в руках палка, которая не рассекает кожу. Ее раны закрываются сами собой. Женщина в темном жакете, ступающая на порог церкви с палкой в руке. Боль прекращается. Все прекращается. Боль прекращается. Сердцебиение прекращается. Дыхание прекращается. Только свет. Боли нет. Снег. Дождь. Мужчина. Женщина. – Мне жаль, – говорят они. – Мне так жаль. Тела падают, серые, бездыханные. Сломанные. Тело тихое, неподвижное. Ее лицо. Грудь не двигается. Все умирает. Все распадается на части. Пятно медленно, неуверенно отползает. Оно не думает, что мертво. Разве оно умерло? Криденс умер? Оно Криденс Бэрбоун или что-то еще? Тень, оставленная позади, такая же, состоящая лишь из боли и волшебства? Пятно покидает заснеженное пространство, темнота остается внутри своего шара. Пятно, бывшее некогда Криденсом, плывет вверх по лестнице и вон из комнаты, где спит Ньют. Оно карабкается обратно на обои, все еще не уверенное, живо оно или мертво. Но оно точно больше не любопытствует насчет чемодана. Зря оно туда полезло. На следующий день Мари-Жанна Эбигвайт обедает с Мэллори Готорн, которая несколько лет была представителем Министерства по иностранным делам, когда сама Эбигвайт еще только начинала заниматься вопросами трансграничной магической преступности. Они никогда не ожидали, что их пути пересекутся, не говоря уже о том, что это случится в Нью-Йорке. Теперь они вместе едят суп и на редкость неаппетитный овощной салат за столиком в Вулворт-билдинг. Общих тем для разговора у них нет, разве что пожаловаться на то, какие отсталые и закоснелые эти американские маги. Мари-Жанна думает о своей сестре и ее детях, которые пускают волшебные «лягушки» по пруду за домом. Мэллори пьет остывший кофе и думает, насколько лучше было бы выпить чаю. – Сколько тел МАКУСА нашел в церкви? – спрашивает Мари-Жанна. – Два, – отвечает Мэллори. – Две взрослые женщины. – Голдштейн говорит, что у Обскура было две сестры, включая маленькую девочку. Что стало с ней? Мэллори ставит чашку на стол. – О боже. Следствию требуется немало дней, чтобы сопоставить показания Тины Голдштейн (очень последовательные) с показаниями Геллерта Гриндевальда (какими угодно, только не последовательными). К тому времени, как становится очевидно, что восьмилетняя девочка (возможно, волшебница) затерялась где-то в Нью-Йорке, никто толком не знает, что делать. – Мы найдем ее, когда ей придет письмо из Ильвермони, – предлагает кто-то, у кого явно нет своих детей. – Если она вообще волшебница. Но один упущенный из виду волшебный ребенок уже стоил им жизней троих не-магов и чуть ли не самого Статута о секретности. Поэтому двое авроров и представительница Департамента по охране детства МАКУСА отправляются к бывшему центру Общества противодействия магии Нового Салема. Там они ожидают найти зацепки, которые помогут в поисках ребенка, проходящего, вероятно, под именем Модести Бэрбоун. И Тина, и Геллерт Гриндевальд сходятся на том, что она светловолосая – скорее всего. Добравшись до здания, они видят, что на тяжелой двери даже нет замка – такую запросто откроет любой взрослый человек. Все трое – двое мужчин и женщина – переглядываются. Один из мужчин накладывает отпирающее заклинание. Дверь не двигается. – Почему бы нам просто не постучаться? – предлагает женщина из Департамента. Аврор стучит в дверь. Потом они ждут. Через минуту – или даже меньше – дверь приоткрывается. На ней нет замка и нет даже ручки. За дверью не видно баррикады, там только девочка со спутанными светлыми волосами. – Здравствуйте, – говорит она. – Чем могу помочь? – Мы ищем девочку, по имени Модести, – отвечает женщина. – Меня зовут Модести, мэм, – говорит девочка. – Раньше звали. – Раньше? – переспрашивает женщина. – А как тебя зовут сейчас, мисс? – Мне хотелось бы, чтобы меня звали Лиззи, – говорит девочка. – Так меня называла моя настоящая мама. Она была ведьмой! Женщина вдруг выпрямляется и бледнеет так, что становится почти зеленой. – Элизабет Лисовски? – выговаривает она. – Да, – отвечает девочка, – это я! В 1923 году в МАКУСА поступила информация, что ведьма из Бронкса, по имени Доротея Кемпер, живет с не-магом Джонатаном Лисовски, и у них двенадцать детей – все волшебники. Неизвестный также доложил, что в доме на постоянной основе используется магия, несмотря на присутствие Лисовски и его не-магической семьи. Сообщение было рассмотрено и признано достоверным. Доротею Кемпер арестовали. Детей Лисовски доставили в Нью-Йоркское отделение Магического Департамента по охране детства. Детей было одиннадцать. Элизабет Лисовски не была ни младшей, ни старшей. Ей исполнилось достаточно лет, чтобы открыть окно в ванной комнате и вылезти на пожарную лестницу. Ей исполнилось достаточно лет, чтобы пройти по Моррис-Парк-авеню и отправиться в зоопарк, который ей в том возрасте очень нравился. Бутлегеры, гангстеры и проститутки не обратили на нее внимания, потому что волшебный ребенок может воспользоваться частицей своей магии, даже если еще не готов к Ильвермони – если ребенку это очень надо. На следующий день маленькая Лисовски вернулась домой, но никого не нашла. Тогда она пошла в прачечную, где работали ее тетя и бабушка. Она бросилась к тете и вцепилась ей в юбку. Но тетя – как в кошмарном сне – посмотрела на нее и спросила: – Девочка, ты потерялась? – Тетя Лина, – сказала она. – Это я! Лизабет! Но тетя не узнала ее – как и бабушка, которая даже не говорила по-английски. Они позвали ее дядю, ее кузена Адама и, наконец, ее отца. Однако Джонатан Лисовски не узнал дочь. Он не узнал бы и Доротею Кемпер, врежься она в него голышом на улице. Годы спустя, перед Рождеством, кто-то, наконец, узнал Элизабет Лисовски. – Ты хотела бы повидаться со своей мамой? – спрашивает женщина. – Со своей настоящей мамой? – Ведьмой? – уточняет девочка. – Да, – говорит женщина. – А ты ведьма? – спрашивает девочка, глядя несколько настороженно. Женщина смотрит на мужчин, стоящих по обе стороны от нее. Один из них кивает. Женщина переводит взгляд на Элизабет. – Да, – соглашается она. – Я ведьма. – А мамочка, – говорит Элизабет, – мамочка правда живая? – Да, – отвечает женщина, – живая. – Я соберу вещи, – Элизабет разворачивается и закрывает дверь. На этот раз, когда авроры толкают металлическую створку, та легко распахивается. Они ступают в постройку из дерева и жести, сложную ровно настолько, чтобы иметь водопровод, окна и лестницу. Элизабет забирается по этой лестнице и принимается запихивать в сумку одежду и деньги. В тени, отбрасываемой ее грязной юбкой, что-то извивается. Скатившись вниз, девочка вприпрыжку бежит к женщине из Департамента. – Пойдемте! – радостно говорит она. И стоит – коленки и носки вывернуты внутрь – почесывая в грязных волосах. Авроры осматриваются, но даже на взгляд профессионала ничего странного в здании нет. Тень маленькой Элизабет следует за ними до самого Вулворт-билдинг. Здесь тень ждет с девочкой, пока кто-нибудь разыщет Доротею Кемпер, которая после года заключения вышла на свободу, чтобы заботиться о детях. Женщина из Департамента угощает Элизабет шоколадкой в форме цветущей розы, и девочка радостно в нее вгрызается. – Если твоей мамы долго не будет, здесь есть комната, где ты можешь помыться, – предлагает женщина. – Я давно не мылась, – говорит Элизабет с широкой улыбкой. Шоколад тает в углах ее рта и между зубов. Доротея Кемпер трансгрессирует на нижние этажи здания и крупно трясется все то время, что они проверяют ее палочку. Как только ее отпускают, она бежит к лифту и дрожащим голосом просит доставить ее в Департамент по охране детства. Потом все довольно суматошно. Упав на колени в холле, Доротея Кемпер обнимает дочь. Они узнают друг друга, разумеется: не так уж много лет прошло. – Малышка, моя малышка, – всхлипывает Доротея. Элизабет тоже всхлипывает, но без слов. Она плачет и плачет, изливая все слезы, которые не выплакала за три года, за тысячу дней. Маленькая тень внутри тени Элизабет разворачивается. К слову, не такая уж она и маленькая. Она могла удержать металлическую дверь закрытой или разбить ящик, а когда-то держала в страхе целый город. Даже Модести Бэрбоун очень ее боялась. И тени жаль. Тень никогда не хотела, чтобы Модести боялась. Она хотела только защитить ее. Честное слово. Но Элизабет Лисовски не Модести Бэрбоун. Больше нет. На самом деле Бэрбоунов не осталось. Только тень одного из них. Эта конкретная тень направляется на север по Бродвею, к дому сестер Голдштейн, скользя по канавам, как дождевая вода, почерневшая от копоти. Наверное, ей тоже понравилась бы шоколадная роза, вот только у нее больше нет рта. Вернее, у нее есть миллионы ртов и столько же неутоленных желаний. Но сейчас, пусть и на короткое время, тень довольна. Модести будет жить со своими братьями и сестрами – как и желала каждую минуту своей жизни с Бэрбоунами. Тень не была ей настоящим братом. Быстрая как ветер, тень резко сворачивает возле Флэтайрона, находя улицу, которая ведет ее к Челси и сестрам Голдштейн. Там что-то есть. Тень не знает, что это. Она не спит и не видит снов. Она, возможно, и вовсе мертва. Но она так и не поблагодарила Тину Голдштейн – а ведь та была голосом во тьме, который сказал: «Я буду защищать тебя». Часть тени верит ей. В эти дни Куинни Голдштейн отправляется спать раньше сестры. У нее нет причин бодрствовать допоздна и встречаться с друзьями за стаканами веселящей воды. Так что встает она рано, хорошо выспавшаяся. Взмахом палочки подправляет сбившиеся за ночь кудряшки, тыльной стороной ладони стирает сон с глаз. Шелковый халат волшебным образом накрывает ей плечи, но в тапочки она ступает сама и идет к двери. Именно Тина каждый день получает «Нью-Йоркский Призрак» и читает его вместо завтрака. Куинни, впрочем, готовит для нее и газету, и завтрак. Жизнь и без того слишком сложна, чтобы к тому же встречать ее на пустой желудок. Сама Куинни не видит смысла читать охапку невеселых новостей с утра пораньше, ей становится грустно, когда другие о них думают. Но сегодня на первой полосе крупный заголовок: «МАТЬ И ДОЧЬ – ВОССОЕДИНЕНИЕ». Кажется, это хорошая история, из тех, что Куинни любит. Так что она садится, предоставив кофе вариться самому. «Ребенок Кемпер, три года проживший у женщины из не-магов, наконец, найден». – О, – говорит Куинни, – я помню. Разумеется, газета пересказала всю историю. Доротея Кемпер, младшая из дочерей Кемпер, незаконно вышла за не-мага и обзавелась семьей. Потом в дом нагрянули стиратели памяти, авроры и сотрудники Департамента по защите детства, арестовали Доротею, стерли память ее мужу и забрали детей к их бабушке и дедушке. Старшему ребенку было десять, он вскоре должен был получить письмо из Ильвермони, младшему – всего два месяца. Элизабет Лисовски находилась где-то посередине – ей почти исполнилось пять. Когда Куинни дочитывает статью, новость уже не кажется ей такой жизнеутверждающей. Сжимая газету обеими руками, она смаргивает слезы. Она думает о Доротее Кемпер в тюремной камере, о ее муже, лишившемся воспоминаний. – Маленькую Элизабет забрала Мэри Лу Бэрбоун, не-маг, и удерживала против ее воли, – читает Куинни и очень тихо выдыхает. Положив газету на стол, она снова вытирает глаза. Игнорируя выкипающий кофе, в тапочках возвращается в спальню, которую все еще делит с сестрой. – Тина, – зовет она и трясет сестру за плечо, но та лишь мычит и крепче обнимает подушку. – Тина! – громко повторяет Куинни. Когда и это не помогает, она сдергивает одеяло с Тининых ног, которые тут же поджимаются, пытаясь укрыться от холода. – Порпентина Голдштейн! – кричит Куинни, подражая материнскому голосу двадцатилетней давности. Тина рывком садится на постели, с палочкой наготове. Глаза ее раскрыты так широко, что вокруг радужек видны белки. От паники, царящей в мыслях сестры, Куинни вздрагивает. – Мерлиновы подтяжки, – выговаривает Тина. – Что случилось? – Вставай. – Куинни, пять утра. – Пропавшая девочка Кемпер нашлась, – сообщает Куинни. Уронив палочку, Тина трет лицо. Волосы на ее затылке торчат гребешком, несколько выбившихся прядей липнут к уголку рта. Под глазами темные круги. – Это чудесно, – бормочет она. – Я помню это дело. Я тогда еще училась, но заварушка была знатная. Критики Статута выпрыгивали из кожи. – Ее держала у себя та женщина, Бэрбоун, – говорит Куинни. Она не привыкла кого-то ненавидеть. Тина – тоже. Но Тина ненавидит Мэри Лу Бэрбоун, и для Куинни этой причины вполне достаточно. Тина роняет руки, и Куинни слышит все непристойности, которые сестра думает, но не говорит вслух. В полном молчании Тина встает и босиком идет к кухонному столу. Берет газету и садится. Куинни делает свежий кофе и тосты с яичницей, садится рядом. Тина на ощупь тянется за чашкой. Куинни смотрит, как она откусывает от тоста, и только потом готовит еду себе. – Мне надо присесть, – выдыхает Тина через некоторое время. – Ты уже сидишь, – замечает Куинни. Тина встает и идет в гостиную, где дочитывает статью, занимающую четыре страницы. Куинни приносит туда же тарелки с завтраком. – Это… – мысли Тины кричат, гневно, осуждающе. – Я же говорила, что так будет. Я говорила им… Говорила Грейвзу. Говорила. Положив газету на колени, она хлопает по странице под снимком, на котором маленькая светловолосая девочка обнимает высокую светловолосую женщину, чьи плечи сотрясаются от рыданий. – Про Бартоломью Бэрбоуна! Я это обнаружила! Это было в моем отчете! А Грейвз его проигнорировал. И Пиквери даже не посмотрела… Тина проглатывает вопль, но Куинни все равно его слышит. Начинает гладить Тину между лопаток. Та напряжена, как пружина. – Если бы они послушали! Тина держится так неподвижно, что вскоре начинает дрожать от усилий. «Тогда бы он не умер, – думает она. – И я бы не чувствовала этого сейчас, и та женщина не мучила бы детей все то время, которое я знала, но не могла ни черта сделать, и он не был бы мертв, потому что тот сукин сын не добрался бы до него в обличье мистера Грейвза, он не умер бы, если бы я действовала быстрее и сделала бы больше, это я во всем виновата». Эта рана в разуме сестры не в новинку для Куинни. У Куинни есть своя, она знает, и Тина тоже знает. Если бы все повернулось немного иначе, если бы я была другая, если бы то или сё вышло по-другому. Если бы мама и папа были здесь. Если бы мама и папа не умерли. Подобная рана может исцелиться лишь в одном случае – если время от времени позволять ей кровоточить. Поэтому Куинни садится на диван рядом с сестрой и гладит ее по спине, пока та плачет. Слезы капают на отпечатанные буквы, превращая их в потеки чернил. Водозащитное заклинание на бумаге превращает кляксы обратно в буквы. Из-за занавески осторожно высовывается голова Ньюта. Его волосы торчат во все стороны, лицо бледное. Он смотрит на сестер, но только Куинни смотрит в ответ. Их взгляды пересекаются, и он застывает, как крольчонок. «Она плачет? – думает Ньют. – Я не знаю, что делать, когда люди плачут. Это же Тина. А если я тоже начну плакать из-за того, что она плачет? О нет, Куинни смотрит прямо на меня». Куинни предпочитает думать, что это мило: Ньют так волнуется о Тине, что даже не сразу заметил ее. И все-таки она тычет в сторону Ньюта пальцем. «Я?» – думает тот. «Ты», – думает Куинни в ответ, хотя легилименция работает не совсем так. Впрочем, указать на пустое место рядом с Тиной вполне достаточно для понимания. «Мерлин, я не могу», – думает Ньют. Но ему придется, иначе Куинни никогда больше не принесет из магазинчика в соседнем квартале тех бубликов, которые ему так нравятся. Конечно, вслух она этого не говорит, потому что успокаивает Тину. Но если Ньют сейчас же не сядет, бублики он увидит разве что в своих мечтах. Тщетно попытавшись пригладить волосы, Ньют выходит из-за занавески. На нем все та же полосатая пижама и все те же носки с бобрами. Куинни уверена, что в свое путешествие из Америки зверей он взял куда больше, чем одежды. Тихо приблизившись, Ньют садится возле Тины. Та рыдает не так уж сильно, почти умолкла. Когда Ньют осторожно поднимает руку, Куинни берет его за запястье и кладет ладонь Тине на спину. Тина поднимает голову. – Ньют? – спрашивает она бесцветным голосом. – Доброе утро. Они секунду смотрят друга на друга, потом Тина громко шмыгает носом. – Что случилось? – говорит он. «Почему ты спрашиваешь? – думает Тина. – Ты не обязан вникать в мои дела. Это мои проблемы, не твои. И все-таки ты спрашиваешь». – Они нашли девочку, – хрипло отвечает она. – Модести была сестрой Криденса, но не родной. А ее искали несколько лет, и… «Ты так переживаешь, – думает Ньют. – Как это возможно – так беспокоиться о других, не заботясь, кто они такие». Куинни уходит в кухню делать для Ньюта завтрак, оставив их тихо переговариваться о том, что случилось с Модести Бэрбоун. Только это она и слышит, когда идет на работу – мысли людей, с тревогой думающих о своих детях. «Как ужасно», – думают они, а Куинни удивляется, почему они не думают: «Как прекрасно!» Маленькая потерявшаяся девочка вновь обрела родителей. Это же чудо. Куинни старается не думать о своих собственных родителях. Старается не думать о муже Доротеи Кемпер, который не помнит ее. Она определенно старается не думать о Доротее Кемпер, которая год просидела в какой-то дыре, виноватая лишь в том, что полюбила так сильно, что захотела создать семью. На обеденном перерыве Куинни уходит в туалет и позволяет себе несколько минут поплакать. Потом магией убирает красноту с глаз и подновляет губную помаду. – Как новенькая, – говорит она, и голос дрожит совсем чуть-чуть. После долгого скучного дня, полного беготни за кофе и починки заедающих самопищущих машинок, Куинни Голдштейн трансгрессирует из фойе Вулворт-билдинг на улицу за домом миссис Эспозито. Поправляет волосы под шляпкой и предвкушает, как хорошо будет снять чулки и туфли. В квартире она одна, и вокруг очень тихо. Большинство соседей все еще на работе, да и слышать мысли через стену очень трудно, если это, конечно, не мысли Тины. Куинни снимает туфли, чулки скатываются с ног сами. Она надевает тапочки, только потом – снимает пальто. Затем избавляется от жакета, блузки, юбки, комбинации, пояса и подвязок. Стоя посреди кухни обнаженная (в тапочках), призывает из спальни любимый шелковый халат. И не успевает даже завязать пояс, как что-то слышит. Но это не звук, понимает она, это мысли. «Не замечай меня, – думает кто-то в квартире. – Не видь меня. Не смотри на меня. Не замечай меня». Куинни туго затягивает пояс и озирается. «Не замечай меня. Не смотри на меня. Не видь меня», – думает кто-то. Мысли очень тихие, но, похоже, принадлежат молодому человеку. В доме миссис Эспозито не полагается быть никаким молодым людям. И уж точно им не полагается быть в квартире Куинни, когда она там только в тапочках и халате. «Не видь меня», – думает кто-то, пока Куинни заглядывает в спальню, а потом в комнату, где спал Ньют. «Не замечай меня», – думает… он, потому что это определенно молодой человек. Куинни отдергивает занавеску, отгораживающую кухню от гостиной, и щурится. «Не видь меня, – думает он. – Не смотри на меня. Не видь меня». В гостиной мысли звучат громче, решает Куинни. Подняв палочку, она боком заходит в гостиную. – Кто здесь? Я знаю, что ты здесь, кто бы ты ни был. «О нет, – думает незваный гость. – Она меня видит». – Еще как вижу, – подтверждает Куинни. – И если ты сейчас же не уберешься отсюда, я заколдую тебе пальцы так, что они исчезнут. «У меня даже нет пальцев, – думает невидимка. – Мне так кажется, что нет». И от этого у Куинни действительно мурашки бегут, но раз уж в их квартире ночует Ньют Скамандер, всегда есть вероятность, что какой-то зверь снова удрал из чемодана. Наверняка ведь бывают звери, у которых нет пальцев. – Ты меня слышал, – грозит она, стискивая палочку. – Я считаю до трех. Она оглядывается. – Один. Обшаривает взглядом гостиную: потолок, светильник, диван, стул, стол, стопка бумаги. – Два… Обои за светильником выглядят так, будто кто-то их обжег, или облил чернилами, или… Черное пятно на обоях шевелится. «Пожалуйста, не надо, – думает незваный гость. – Я прямо здесь. Я ничего не сделал. Я не хотел». Черное пятно на стене мыслит скорее образами и эмоциями, нежели словами, но Куинни замечает его, только когда сосредотачивается. По спине ползут скользкие щупальца стыда, в животе поселяется пылающий гнев. Направив палочку на пятно, Куинни выпаливает: – Эскуро! Из палочки выстреливает поток света, но пятно двигается быстрее магии. Оно перепрыгивает на потолок и извивается, как живое дышащее существо, корчится, будто крысиные хвосты в корзине. Куинни начинает вопить. «Простите! Извините! Простите, мисс Голдштейн!» – думает пятно очень громко. Куинни боится, и пятно тоже боится, и они оба застревают в этой ужасной спирали общего страха. Куинни приходится сесть на пол и глубоко подышать – только тогда к ней возвращается способность слышать. Прижав палочку к груди, она задирает голову. – Что ты такое? «Точно не знаю, – думает пятно. – Когда-то я был Криденсом Бэрбоуном. Вы, наверное, слышали обо мне от сестры». – Криденс? – спрашивает Куинни в потолок. – Обскур? «Я не знаю, что это. Вы говорите много слов, которых я не знаю. Он мне мало рассказывал и много лгал». – Кто? – спрашивает Куинни. – Кто лгал тебе, милый? «Мистер Грейвз», – думает Криденс, полный шипящего, кипящего гнева. – Ох, милый, – Куинни глядит на пятно как можно ласковее. – Он лгал многим людям. Криденс, который теперь большое черное пятно, прилипшее к потолку, думает не столько словами, сколько бесформенной тяжелой печалью. – Может быть, ты спустишься оттуда? – предлагает Куинни. – Ты можешь спуститься? Если она будет и дальше так выворачивать шею, то точно заработает растяжение. «Да, – думает Криденс, – разумеется, мэм». Он очень вежливый молодой человек, решает Куинни, если закрыть глаза на тот факт, что он прятался в их гостиной. Ну и на то, что он превратил здание администрации в руины. Пятно стекает с потолка клубами грязного дыма. У него есть отростки, отдаленно напоминающие пальцы и руки, что-то, похожее на конечности, и нечто вроде лица. Пятно выглядит как облако дыма, беспрестанно переливающееся и перетекающее. Почти как Обскури в чемодане Ньюта, только гораздо больше. – Здравствуй, Криденс, – говорит Куинни. «Здравствуйте, мисс Голдштейн», – думает Обскур (или Обскури) Криденс. – Можешь называть меня просто Куинни, дорогой. Она чувствует его смущение, его мысли о потупленном взгляде и извинениях. – Ох, Криденс милый, моя сестра будет так рада тебя видеть, – улыбается Куинни. – Она прямо взорвется. «Я бы предпочел, чтобы она осталась целой», – думает Криденс. Выходит у него так серьезно и так смешно, что Куинни хихикает. – Что ж, – говорит она. – Тина тебя встречала, и ты встречал Ньюта, а я тебя почти не знаю. Почему бы тебе не подумать что-нибудь про себя, а я буду просто слушать. Разумеется, все далеко не так просто, но у Куинни есть ощущение, что, если ты не умеешь читать мысли, общаться с Криденсом Бэрбоуном еще сложнее. Когда Тина Голдштейн возвращается домой – сильно после заката и с Ньютом Скамандером в чемодане – она выжата досуха. С громким стуком она ставит чемодан на стол и открывает застежки. Пока она вешает пальто и шляпу, Ньют вылезает из чемодана и спрыгивает со стола. – Если Куинни спросит, что приготовить на ужин, придумаешь что-нибудь сам, – говорит Тина. – Я слишком устала отвечать на вопросы. – Ой, – говорит Куинни из гостиной и высовывает голову с пружинящими кудряшками из-за занавески. – Вы дома! Вдвоем! Тина и Ньют переглядываются. – Что такое? – с подозрением спрашивает Тина, нащупывая палочку. – Сегодня показался один ваш общий друг, – Куинни широко улыбается. – Он все еще здесь. Пойдемте. Она манит их пальцем и бросает взгляд на Ньюта. – Я сказала «друг», а не злой волшебник. Идем. Тина готовится увидеть в гостиной Якоба Ковальски, но это совсем не он. Посреди комнаты клубится темное облако. Потом облако собирается в тесный шар и стремительно летит в угол, где расплющивается по обоям, как большое подтекающее чернильное пятно. – Криденс? – неуверенно спрашивает Ньют. Зато Тина очень даже уверена. Она зажимает рот рукой. Слезы колют глаза раскаленными иголками. – Криденс, – зовет Ньют. – Не бойся. Мы друзья. – Он знает, – говорит Куинни. – Он просто немного застенчивый, да, милый? Обскури в углу тихо шипит. – Выйди, пусть Тина на тебя посмотрит, – предлагает Куинни. Пятно отходит от обоев, словно дым от огня, черное, как уголь. Оно сворачивается и разворачивается, вытягивается и струится. Оно… ужасно. Но где-то в груди Тины расслабляется узел, появившийся так давно, что она и не помнит уже, каково это – жить без него. У Обскури с трудом получается удерживать форму, но в беспорядочном движении и тенях Тине удается разглядеть сгорбленные плечи, длинные руки, знакомое лицо. – Как? – спрашивает она. – Как это возможно? Криденс, или Обскури, издает звук, похожий на шуршание песка. – Она не понимает, – говорит Куинни. – Прости, милый, я единственный легилимент в комнате. Снова шипение. – Можно я объясню за тебя? – спрашивает Куинни. Обскури как будто пожимает тенью сгорбленных плеч. – Если тебе покажется, что я рассказываю неправильно, дай мне знать, – говорит Куинни, усаживаясь в кресло в углу. – Я… – начинает Ньют, – я сбегаю за блокнотом. Он делает шаг и едва не врезается в Тину. – Хочу записать. Он оглядывается на Обскури. – Можно, Криденс? – Он не против, – переводит Куинни. – Отлично, – Ньют кивает раз, потом второй, и выходит из комнаты. – Криденс, – произносит Тина не слишком твердо. – Это правда ты? – По крайней мере, его часть, – отвечает Куинни. – Что? – Ньют высовывается из-за занавески. – Ты же помнишь, Ньют? Каким большим он был, когда закатил истерику в городе? Прости, милый, но правда есть правда. Это была настоящая истерика. Тина делает шаг к Обскуру, хотя тот реагирует на слова сестры довольно бурно. Он не встает, конечно, но зависает в воздухе примерно на том уровне, где была бы голова Криденса, плюс несколько бродячих клочков темноты. Пятно смотрит на нее, и она может различить лицо Криденса, сотканное из тьмы. – Мне жаль, – говорит она и протягивает руку. Трогать Обскури – как сунуть руку в сугроб. Он холодный, зернистый и тает под пальцами. Тина гладит его по предполагаемой щеке. – Мне очень, очень жаль. Кажется, он льнет к ее ладони. Картинка перед глазами затуманивается от слез. Ньют, вернувшись, занимает много места на диване своими острыми коленями, перьями и не одним, а целыми двумя блокнотами. – Значит, это не весь он? – Нет, нет. Он говорит, он вроде как разлетелся на части после… сами знаете чего. И он все еще собирается. Просто у него много незаконченных дел, верно, милый? – Модести, – вспоминает Тина. – Это был… Это ты сделал? – О да, – соглашается Куинни. – Он присматривал за ней в старой церкви, где они жили. Но большая его часть была здесь, в нашей гостиной. Невероятно, правда? – Трудно поверить, – кивает Ньют. – Это исключительно. Ты уникален, Криденс. – Он был в твоем чемодане, так что не спеши его захваливать, – предупреждает Куинни. – А то он подумает, что ты решил засунуть его в бутылку. – Нет! – ужасается Ньют. – Ничего подобного! Я просто… Не бывало еще Обскура… В смысле, ты не похож ни на какого другого волшебника, Криденс. То есть, для меня большая честь даже просто… делать заметки. По щекам Тины бегут слезы, слова застревают в горле. Люди так просто не возвращаются из мертвых. – Тина, дорогая, – говорит Куинни. – Криденс хочет знать, почему ты плачешь. Он думает, что ты должна присесть, ты выглядишь усталой. – Я в порядке, – отвечает она, всхлипывая и утирая лицо ледяной рукой. – Я просто… очень рада. Куинни смотрит на нее взглядом, говорящим, что врет она плохо. Ньют приподнимает брови. И даже Криденс, который больше тень, чем отчетливая форма, выглядит скептически. – Что? – возмущается Тина. – Я правда в порядке. Ну ладно, сяду, если вам так хочется. Она опускается на диван рядом с Ньютом, касаясь его колена своим. – Значит, ты говоришь, он все еще собирается воедино, – бормочет Ньют. – Криденс, а ты чувствуешь свои другие части? Видишь и слышишь то же, что они? Куинни что-то отвечает, но Тина не слушает. В ее уши льется голос Ньюта, ставший таким успокаивающе привычным, и звучит приятный голос сестры. И Криденс шуршит, как песок, падающий на песок. Все это похоже на очень странный сон, думает Тина. И просыпается головой у Ньюта на плече. – Просто хотела дать глазам отдохнуть, – заявляет она. Это ужасная ложь, потому что у нее ниточка слюны в уголке рта, которую Тина стирает как можно незаметнее. Ньют зевает. – Ничего… Я тоже. – Криденс… Криденс теперь пойдет к тебе в чемодан? – спрашивает Тина. – Мы обсуждали это, – Ньют потягивается. В полутемной гостиной Криденс выглядит странной размытостью в кресле в углу. – Он предпочитает остаться здесь, у вас дома. В таком облике ему почти не нужна еда, хотя наверняка он будет голодным, когда мы вернем его в прежний вид… Его текущее состояние вполне естественно для Обскури. – А, – говорит Тина. Она так устала, что даже эта короткая мысль оказывается слишком утомительной. – Мне завтра снова в Вулворт. Надо идти спать. – Да, да, – соглашается Ньют. – Конечно. – Спокойной ночи, Ньют, – Тина встает с дивана. – Спокойной ночи, Криденс. Она переодевается в своей спальне, в темноте. Куинни тихо сопит. Одеяла еще никогда не казались Тине такими мягкими В форме Обскури Криденс Бэрбоун не спит. Но и не коротает больше ночь в размышлениях, жив он или мертв. Теперь он знает, что он такое. Знает, что он настоящий, что он живой, что все это очень, очень реальное. – Доброе утро, Криденс, – говорит Куинни, выходя из спальни в ночной рубашке и халате, чтобы сварить кофе. – Доброе утро, Криденс, – говорит Ньют, вываливаясь из-за занавески в своих носках с бобрами. – Доброе утро, Криденс, – говорит Тина, появляясь в гостиной в пижаме. – Или мы будем завтракать здесь, – предлагает Куинни, – или ты пойдешь с нами на кухню, милый. И все понимают, что она обращается к Криденсу, отвечая на какой-то вопрос или мысль, которые остальным недоступны. Тина, зевая, балансирует «Нью-Йоркским Призраком» на колене. – Прости за наш вид, – говорит она. – Но ты, наверное, видал и похуже, раз был в гостиной все это время. Жуя тост, она старается об этом не думать. Четвертая тарелка с тостом, намазанным клубничным джемом, стоит на столе посреди гостиной. Время от времени тень касается ее, и кусочек тоста исчезает. – Он видал, – подтверждает Куинни. – Но мы уже об этом поговорили. Тина поднимает глаза на сестру и выгибает бровь. Куинни, выгнув бровь в ответ, прихлебывает кофе. – Не буду спрашивать, – решает она. К тому времени, как все одеваются, на улице еще темно. Куинни и Ньют шепчутся в кухне, Тина завязывает шнурки, морально готовясь встретить новый день. Она не хочет нарушать законы, которые защищала так много лет. Но президент Пиквери приказала убить Криденса, и Тина не собирается рассказывать ей, что приказ не выполнен. Ей предстоит лгать МАКУСА. Эта мысль преследует Тину весь путь до Вулворт-билдинг, который она проделывает с чемоданом Ньюта и самим Ньютом внутри. Швейцар, как и всегда, впускает Тину в здание. Ньют выходит на четвертом этаже и уносит чемодан с собой. – Удачи, – говорит он. Потом наклоняется вперед и Тина почти ожидает, что Ньют обнимет ее или поцелует в щеку. Она тоже тянется к нему, но Ньют только кривовато улыбается. И это нормально, Тина ничуть не разочарована. Выпрямившись, она возвращается в лифт. Канадка, Мари-Жанна, стоит в кабинете одна, положив руку на стол. – Доброе утро, мисс Голдштейн. – Доброе. – Проследуйте за мной, будьте так добры, – говорит Эбигвайт таким тоном, будто у Тины есть выбор. Они проходят в допросную, где Тину мучают уже две недели. Плечи ее опускаются под грузом понимания, что это длится целые недели. Вскоре будет Рождество, а потом и Новый Год. Эбигвайт придерживает двери для Тины, и Тина благодарит ее. – Другие скоро к нам присоединятся, – говорит Мари-Жанна. – Почему бы вам не сесть. Тина садится. Не успевает она расправить складки на брюках, как дверь снова открывается, и в кабинет входит Серафина Пиквери в сопровождении шести авроров. – Мисс Тина Голдштейн. – Мадам Президент. Чувствуя, как стынет кровь в жилах, Тина принимается рассматривать свои руки. Они не знают, так ведь? Как же ей выбраться отсюда и предупредить Ньюта, предупредить Куинни. Криденс должен оставаться в безопасности. Он все еще не оправился после того, как они развеяли его на клочки. – Ни к чему так бояться, мисс Голдштейн, – говорит Пиквери. Тина заставляет себя посмотреть ей в глаза. Язык кажется слишком большим для рта, и Тина прикусывает его, когда сжимает зубы. – Да, мэм, – говорит она, вздергивая подбородок. – Вы давали образцовые показания, – продолжает Пиквери. – Ни разу не противоречили сами себе и не меняли тему. Тина принуждает себя не реагировать. Она думает о сестре, о том, как учила ее не обращать внимания на непристойные и жестокие мысли, плывшие в ее разум из голов других. Она старается очистить разум и дышит через нос. – Отчеты, которые вы сдали перед увольнением, оказались крайне полезными для следствия, – говорит Пиквери. – Я уверена, вы уже видели новости о девочке Кемпер. – Да, мэм. Президент кивает. – И ваш друг, мистер Ньют Скамандер, давая показания при мне и международной делегации, отзывался о вас исключительно высоко. У Тины становится сухо во рту. – Вам следует поблагодарить его, мисс Голдштейн. – Да, мэм, – говорит Тина. К ее ужасу голос срывается. Сложив руки на груди, Пиквери смотрит на Тину, как Украинский железнобрюхий мог бы смотреть на соню. Не то чтобы Тина когда-нибудь видела дракона или соню, но про железнобрюхих Ньют рассказывал часто. – Приняв все это к сведению, – говорит Пиквери, – я хотела бы лично предложить вам вновь присоединиться к команде Департамента защиты магического правопорядка. Тина моргает. – Простите… – Голос снова ее подводит. – Мэм? – Вы слышали меня, мисс Голдштейн. Я трачу личное время, чтобы пригласить вас вернуться на вашу прежнюю работу. – Да, мэм, – говорит Тина. – Спасибо, мэм. – Не благодарите. Отвернувшись от Тины, Пиквери обращается к аврорам. – Введите ее в курс дела. Она исчезает, и Тина смотрит, как за ней закрывается дверь. – То есть, сегодня меня не будут допрашивать? – Нет, мисс Голдштейн, – говорит Эбигвайт. – И примите мои поздравления. – Спасибо. Дотронувшись до лица, Тина обнаруживает, что улыбается. Один из американцев кивает ей. – С возвращением, Голдштейн. Хорошо сработано в той заварушке с Бэрбоунами. – Спасибо, – говорит Тина. – Я рада. – Жаль было бы переводить твои способности на возню с палочками. – Каждый из нас был бы рад заявить, что оглушил ту мегеру, – добавляет другой. У Тины кружится голова, она чувствует себя лодкой, затянутой в водоворот. Она думает о маленькой светловолосой девочке на газетных снимках, о Криденсе, витающем над креслом в углу гостиной, о лице Персиваля Грейвза, тающем и обнажающем черты Геллерта Гриндевальда. – Есть новости о мистере Грейвзе? – спрашивает Тина. Авроры переглядываются, и один из них качает головой. – Идем тебя устраивать, – Мендельсон протягивает руку. – Можешь даже занять свой прежний стол. К концу дня Тина Голдштейн снова становится аврором. Она выскакивает из офиса и видит Ньюта, ждущего в открытом атриуме. – Ньют! – кричит она. Он рывком поворачивает голову, и она переходит на бег. – Ньют, – выговаривает она взволнованно и протяжно. Слова президента перекатываются в ее голове весь день: вам следует поблагодарить его. – Спасибо, – говорит Тина, ей кажется, что грудь вот-вот взорвется от переполняющей ее благодарности. – За что? – улыбается Ньют. – Ты как будто чему-то обрадована. – Я на седьмом небе. Улыбка отказывается покидать ее лицо, и так приятно видеть, как Ньют улыбается в ответ, пусть даже еще не знает, чему она радуется. – Правда? В смысле, я вижу. И что же тебя туда... э-э-э… забросило? Тина смеется над шуткой, и улыбка Ньюта становятся шире, блестят зубы. У него очень белые зубы. Наверное, он хорошо о них заботится. – Сегодня я встретила президента. – Мадам Пиквери? По-моему, радости здесь мало… – Она вернула меня на работу! – объявляет Тина, вскидывая руки. Ньют кивает. – Да, да, это хорошо. Давно пора! - Вытащив руку из кармана, он указывает на Тину. – Никогда не встречал женщину, которая больше тебя заслуживала бы звания аврора. От улыбки у Тины начинают болеть щеки. Она, наверное, выглядит, как упырь: Ньюту ее коренные зубы видно. Но он продолжает улыбаться в ответ, так же широко. – Можно я… – начинает Тина. – То есть, для меня это большое событие. – Да, само собой. – Можно я тебя обниму? – выпаливает она, прежде чем успевает прикусить язык. – О, – Ньют все еще улыбается, но выглядит удивленным. – Правда? – Да, пожалуйста. Всего одно объятие. Я просто так счастлива. – Для меня честь принять объятие от аврора Голдштейн, – говорит Ньют. Тина обнимает его, не давая вытащить вторую руку из кармана. Потом перехватывает, чтобы не прижимать руку к ребрам. Утыкается ему в воротник. Он пахнет вполне ожидаемо: животными, потом и шерстяной тканью – лучше любого одеколона. Ньют обнимает ее в ответ – сперва одной рукой, потом обеими. Держит гораздо нежнее, чем она ожидала. Но это приятно. Глубоко вздохнув в последний раз, Тина отстраняется. Ньют легко ее отпускает. – Жду не дождусь рассказать Куинни. – Я уверен, она будет все знать, как только ты откроешь дверь, – говорит Ньют. Его улыбка снова становится кривоватой, и Тина ухмыляется. – Не дурачьтесь, мистер Скамандер. – Я всего лишь стараюсь быть честным, мисс Голдштейн. Вы же помните, что ваша сестра – искусный легилимент. – Я в курсе, – хмыкает Тина. Теперь она чувствует запах Ньюта на блузке и жакете. И когда они вернутся домой, это надо будет каким-то образом выбросить из головы. – Хватай свой чемодан, нам пора.