Восставшие из руин

По ту сторону двери Криденс одной рукой держит подаренные чемодан и пальто, другой утирает лицо. Он ненавидит себя за слезы и от этого лишь плачет еще горше. Надо идти вниз, дожидаться Тину и Ньюта. О времени они не условились, впрочем, часов у него все равно нет, а значит, не было и смысла договариваться. Он отнял у Персиваля много времени, но ничего не предложил взамен. В горле встает комок. Заклинание убрало все последствия, однако кожа до сих пор чересчур чувствительна. Криденс продолжает ощущать на себе чужую ладонь. Когда закрывает глаза – видит, как Персиваль смотрел на него, когда он переодевался. Если Персиваль действительно считал его прекрасным, то как смог сдержаться? Или все неуклюжие попытки соблазнения разбились о джентльменские качества Персиваля? Вконец порочная мысль вползает в мозг, как червь – в мягкую землю. Эта испорченная мысль винит во всем то, что он разрешил другому мужчине себя касаться, другому, притворяющемуся Персивалем. Он так хотел, чтобы им дорожили, что позволил себе поддаться искушению. Когда Персиваль Грейвз не был собой, и даже до того, раньше, он дотрагивался до Криденса уверенно. Сейчас – нет. Разумеется, настоящий Персиваль Грейвз больше не хочет его, такого ненадежного. – Нет, – говорит себе Криденс, чувствуя, как подступает очередная волна слез, а в груди разбухает нечто, готовое вырваться наружу. Это ощущение он узнает. – Он сказал, я хороший человек, – шепчет Криденс. – Он верит в это. Желание снова оказаться в квартире Персиваля так сильно, что ему хочется развеяться дымом и просочиться под дверь. Впрочем, это было бы слишком невежливо. Криденс делает несколько глубоких вдохов, прочищая нос, и насухо вытирает лицо. Потом стучится. Дверь распахивается практически тут же – Персиваль смотрит с изумлением. – Криденс, – произносит он, и Криденс с опущенной головой ступает через порог. Он не заслуживает здесь находиться. – Я прошу прощения. Я только что понял, что не знаю, куда ушли Тина и Ньют… мисс Голдштейн и мистер Скамандер. По-моему, они еще не вернулись. – Разумное предположение. Не дожидаясь, пока приступ храбрости иссякнет, Криденс продолжает: – Наверное, мне следует подождать их здесь. – Согласен. Криденс тихонько выдыхает. Поставив чемодан у двери, он снова принимается стаскивать пальто. Как же хочется остаться здесь, с Персивалем. Криденс то и дело бросает на него взгляды украдкой. Он не должен этого делать, но делает. Хочет увидеть Персиваля распаленным, даже чувствует некоторый прилив гордости из-за того, что вызывает такую реакцию. По своей натуре Криденс больше грешник, чем джентльмен, каким бы хорошим его ни считал Персиваль. Позади дверь захлопывается сама. – Простите, – Криденс сжимает пальто и старается смотреть на собственные ботинки, а не на руки или пах Персиваля. – Нет нужды извиняться, – возражает Персиваль. – Я счастлив, что ты здесь. Криденс неверяще вскидывает голову. И все же Персиваль не выглядит недовольным, на его лице улыбка – пусть и несколько кривоватая, но ему идет. – Можно я возьму твое пальто? Персиваль делает шаг вперед и берет пальто руками. Попутно касается Криденса, и у того волоски поднимаются на коже под рукавом рубашки. Так что Криденс снимает и жилет и тоже протягивает его Персивалю – чтобы тот снова мог его коснуться, и чтобы между их руками была только ткань рукава. – Благодарю, – говорит он. – К твоим услугам, – откликается Персиваль. – Я не намерен злоупотреблять вашим гостеприимством, – бормочет Криденс, потому что его мысли прямо-таки само воплощение негостеприимства. И как Персивалю удается держаться так расслабленно? Порок внутри, взметнувшийся, словно пламя, подкормленное свежими угольями, заставляет Криденса задаваться вопросом: как подтолкнуть Персиваля, сделать таким же разгоряченным и взволнованным, каким был сам Криденс после тех прикосновений. Но он даже не знает, с чего начать. – Это невозможно, – заявляет Персиваль. Криденс морщит лоб, перебирая один способ за другим. – Почему бы тебе не присесть? – предлагает Персиваль, как идеальный хозяин. – Могу сварить еще кофе. – Не надо, – говорит Криденс. – Спасибо. Персиваль идет к своему красивому креслу с высокой спинкой и садится, вытянув ноги. Криденс замирает прямо перед ним, и на уме лишь одна мысль – как хочется опять прижаться к нему всем телом. Но Персиваль отчего-то хмурится, и порыв сходит на нет. В отчаянии Криденс подается вперед и вдруг обнаруживает, что рядом с креслом Персиваля появилось кресло, в котором он сидел прежде. Это магия? Он торопливо садится, чтобы не приходилось больше об этом думать. – Ты так не хочешь смотреть мне в глаза? – спрашивает Персиваль. Криденс чувствует его взгляд. – Нет. Уголком глаза он видит, как Персиваль протягивает руку. Видит, но все равно вздрагивает от прикосновения. Однако стоит Персивалю убрать руку, как зуд внутри возобновляется, утверждая Криденса в том, как сильно ему хочется, чтобы до него дотронулись. Рука Персиваля замирает в воздухе, достаточно близко, чтобы Криденс мог взять ее в свою. Подняв голову, Криденс видит, что Персиваль совершенно расслаблен, тело его занимает все пространство кресла. Он похож на картину, думает Криденс, он как оживший шедевр. Думает – и хватает Персиваля за руку прежде, чем тот может передумать и убрать ее. Переплетается с ним пальцами и так сжимает, что собственная ладонь начинает потеть. Когда он снова поднимает голову, Персиваль ему улыбается. Криденс отворачивается. Но губы сами растягиваются в улыбку. – У меня есть идея, – нарушает тишину Персиваль. Криденс глядит на него. Что за идея? – Что ты знаешь о трансфигурации? Он должен что-то знать? Это какое-то испытание? Криденс крепко сжимает ладонь Грейвза и думает об учебниках Голдштейн. Слово вроде бы знакомое, но он не уверен. Он не знает, что оно значит. Он многого не знает. – Я не знаю, что это такое, – признается Криденс нетвердым от смущения голосом. – Это ничего, – говорит Персиваль. – Тем не менее ты такое уже делал. Криденс, склонив голову, не сводит с него глаз. – Если самыми простыми словами, трансфигурация – использование магии в целях превращения одних вещей в другие. Не убирая руки из ладоней Криденса, Персиваль взмахивает свободной кистью, словно эти слова что-то объясняют. – Я что? – переспрашивает Криденс. – Ты превратил себя обратно в существо из плоти и крови, верно? – поясняет Персиваль. – О, – говорит Криденс. И это была трансфигурация? Криденс ощущает этот знакомый зуд внутри. Теперь он всегда с ним, словно одежда слишком просторная, а кожа слишком тесная. Криденс знает, как прогнать это чувство. Но ему нравится иметь твердое тело, которое может разговаривать, есть и держаться за руки. Иметь тело не так уж плохо. – Да, – признает он. – Я это сделал. Он глядит на Персиваля и набирается храбрости от этого внутреннего зуда. – То была трансфигурация? – В некотором роде. Что ж, если превращаться из человека в дым и обратно – это только вид трансфигурации, то Криденс просто обязан спросить: – И так кто-нибудь может превратиться в кого-нибудь другого? Лицо Персиваля мрачнеет, и Криденс мигом жалеет о своих словах. Он сжимает руку Персиваля крепче, пока костяшки не начинают протестовать против приложенной силы и ширины чужой ладони. – С помощью трансфигурации? – уточняет он. – Это один из способов,– отвечает Персиваль. – Есть и другие. Но для того, кто магически одарен и хорошо владеет человеческой трансфигурацией, этот способ будет самым простым – и его сложнее всего обнаружить. Криденс не уверен, одарен ли он вообще, но Ньют, кажется, убежден, что он необычный. Криденс осознает, что силен, но не знает, какие силы у него есть помимо тех, что несут разрушение и смерть. Впрочем, он может рассыпаться дымом и собираться обратно, и, возможно, это свидетельствует о том, что у него есть способности к этой штуке. Криденс рассматривает пальцы Персиваля в своей испещренной шрамами ладони. С тех пор, как он снова обзавелся человеческим телом, руки не болят. Ладонь потеет, но соль не жжет. – Я мог бы это сделать? – спрашивает он. – Возможно, когда-нибудь. Но очевидно, что у тебя сильные природные магические способности. Криденс невольно улыбается. Персиваль сказал «очевидно». У Криденса так много волшебных сил, что это очевидно. – Но… – продолжает Персиваль. Криденс, глядя на него, ждет того, что неизбежно следует за этим словом. – Человеческая трансфигурация сложна и может быть невероятно опасной. Можно подумать, Криденсу есть дело до опасности! – Ты скорее всего преуспеешь, потому что… Это лишь теория, но, вероятно, дело в том, что Обскури был в твоем теле с детства. Криденс думает о себе, как об Обскури, хоть это и неправильно. Не то чтобы он хотел, чтобы Обскури исчез. Но зуд в ребрах, когда Криденс зол или ошеломлен, холод, ползущий по затылку – это не часть его тела. Не естественная часть. Это не конечность и не душа. Это нечто другое, то, что попросилось внутрь. И он, будучи слабым, согласился. А все, что случилось после – следствия его слабости. – Я не уверен, что могу полностью его контролировать, – произносит Криденс сквозь ком в горле. – В последний раз – не смог. Но во всех других случаях ведь смог. – С магией такое бывает, – говорит Персиваль. Значит, это магия сделала Криденса слабым? Он не хочет, чтобы это была правда. – Некоторые палочки склонны наколдовывать проклятья, когда их владельцы в плохом настроении. А кое-кто из магов колдует во сне. И Персиваль продолжает, глядя на Криденса и позволяя ему держать себя за руку: – Есть люди, которым лучше, чем другим, удается трансфигурировать собственные тела. Некоторые даже могут превращаться в животных. – Анимаги, – вставляет Криденс, вспоминая объяснения Куинни. – Да, – кивает Персиваль и говорит то, что уже рассказывала Куинни: – Один из древнейших видов человеческой трансфигурации, встречающийся по всему миру. Анимагия предваряла даже изобретение волшебных палочек. – Но это сложно? – спрашивает Криденс. – Очень. Особенно без палочки. Лишь могущественные маги на это способны, те, кто обладает врожденным талантом и значительной силой. Трансфигурация – точная наука и требует много сил, поэтому палочка здесь очень помогает. На секунду Криденс чувствует себя обреченным. У него нет палочки. Тина упоминала, что в Америке на обладание палочкой необходимо разрешение. А Криденс преступник. Пусть даже его не казнили, но иметь палочку ему никогда не позволят. – Но, – говорит Персиваль. Криденс всегда ждет после этого слова что-нибудь ужасное. Однако слышит следующее: – Сильный маг может справиться и без палочки, если знает, что делает. – Это и была ваша идея? – улыбается Криденс. Персиваль поглаживает его руку большим пальцем, и Криденс стискивает его ладонь в ответ. – Тебе придется встать, – говорит Персиваль. – Тогда я покажу тебе. В кои-то веки чувство внутри Криденса – не злость и не страх. Он не уверен, что это, но оно готово вырваться наружу, и Криденс его выпускает. Оказывается, когда по собственному желанию – это не больно. Достаточно позволить себе раствориться, будто плоть и кости состоят из соли, а Обскури – вода. Криденс хочет быть перед Персивалем и остается перед ним. Он сейчас как Ист-Ривер, грязная и обжигающе холодная. Но ему хочется, чтобы Персиваль видел его, чтобы узнал, узнал по-настоящему. Если бы он мог говорить в своем теперешнем виде, то попросил бы прощения за ложь. Криденс смотрит вниз, фокусируясь только на Персивале. Тот выглядит испуганным, глаза распахнуты и рот приоткрыт. Криденс чувствует его страх и это… это заставляет его захотеть снова вернуть тело. И он возвращает – совсем легко. Персиваль моргает, так и оставшись с приоткрытым ртом. Он сейчас очень красивый, думает Криденс и протягивает руку, силясь не улыбаться. – Можно я помогу вам подняться? Он не хочет, чтобы Персиваль счел его нехорошим человеком. Хотя, по сути, он таковым и является. Грудь Персиваля вздымается и опускается. Он принимает руку, Криденс тянет лишь слегка, но Персиваль вдруг оказывается совсем близко. – Рисуешься, – говорит он, отчего Криденс все же выпускает улыбку. И думает: «Он все-таки понимает». – Вовсе нет, сэр. Персиваль обходит его – так близко, что задевает рукавом рубашки. – Не знаю, способен ли еще делать это как следует, – начинает он. – Знаешь, на востоке беспалочковая трансфигурация считается продвинутым уровнем мастерства. Криденс не знает. – Китайцы вывели трансфигурацию далеко за грань науки… не то чтобы они с радостью делились опытом. Но здесь, в Америке, нам немного легче, потому что в детстве нас сильно ограничивают в пользовании палочками, и еще к нам есть доступ у волшебников всего мира. – Это будет китайское заклинание? – интересуется Криденс. – Нет. Криденс смотрит искоса. – Я знаю его только на латыни, – добавляет Персиваль. – Хотя на китайском было бы меньше элемента случайности. Криденс не чувствует себя увереннее от услышанного. Что именно они собираются трансфигурировать? И причем здесь Китай? – Положи ладонь поверх моей, – просит Персиваль, вытягивая руку. Принять приглашение дотронуться легко. Криденс делает, как сказали – теперь его пальцы соприкасаются с пальцами Персиваля. И еще он придвигается ближе, хотя об этом Персиваль не просил. Если он встанет рядом, они могли бы прижаться друг к другу на всю длину рук. – Теперь движение… Криденс двигает кистью вместе с Персивалем – жест кажется очень грациозным. Затем Персиваль говорит ему слова – хотя для Криденса они ничего не значат. Всего лишь звуки, о смысле которых он не спрашивает. Внимательно выслушав, Криденс изо всех сил пытается в точности их повторить. – Что это заклинание делает? – интересуется он, выслушав похвалу своему «изумительному произношению». – Должно превратить два кресла в одно, – отвечает Персиваль. Ага, думает, Криденс, вряд ли из этого может выйти какая-нибудь катастрофа. Если они испортят кресла… Что ж, можно посидеть и в кухне или вернуться в спальню. Не то чтобы Криденс намеревался специально портить кресла. Если бы захотел, уже сделал бы: разрушать посредством магии он умеет и без посторонней помощи. – Теперь, – говорит Персиваль, – удерживай в голове образ того, что должно получиться, и мы вместе произнесем заклинание. Криденс представляет что-то с высокой спинкой и подлокотниками одного кресла и черной кожаной обивкой другого. Думает о клубящемся темном дыме внутри. Затем говорит нужные слова и позволяет Персивалю двигать своей рукой. И зажмуривается. – Есть в этом что-то от барокко, как считаешь? – замечает Персиваль, и Криденс открывает глаза. Картинка из его воображения стоит перед ними, на деревянном полу. Чувствуя прилив невероятной гордости, Криденс улыбается. – Мне нравится. – В таком случае давай его испытаем. Криденс идет за Персивалем, словно бы тот продолжает вести его за руку. Они садятся рядом, так близко, что могли бы коснуться друг друга, но причины делать это нет, и Криденс впивается пальцами в колени. – Спасибо, что показали, – говорит он. – Не за что, – откликается Персиваль. – Надеюсь, ты будешь практиковаться и превратишь еще много кресел в диванчики для двоих. Криденс издает тихий смешок. Нога Персиваля задевает его ногу, они сидят колено к колену. Криденс держит кулак на колене, зная, что потребуется лишь одно маленькое движение, чтобы положить ладонь на руку Персиваля. А если бы и вправду? Криденс прослеживает взглядом линии брючины Персиваля, до бедра. Дыхание не перехватывает лишь потому, что у него богатая практика в сокрытии даже малейших реакций. Он только краснеет, когда его целуют: он же не каменный. Криденс старается запомнить Персиваля – про запас, на все те дни, когда его не будет рядом. Это лицо он хочет помнить: постаревшее, похудевшее, с новыми шрамами, не так чисто выбритое. Персиваль выглядит таким усталым, что Криденсу хочется сказать ему отправляться в постель и самому пойти следом. Здесь, в квартире Персиваля, волшебством сотворив вместе с ним диванчик, Криденс лелеет свою старую фантазию. Он знает, что не может остаться, он мертвец, беглец, Обскур. Но еще до того, как он стал всем этим, он хотел, чтобы Персиваль его спас. Криденс смотрел на него и гадал, что мог бы предложить такому человеку. Почему Персиваль вообще обратил на него внимание в тот день? Почему продолжал приходить? Он гадал, где и как Персиваль живет. Он ни разу не спрашивал, но видно было, что Персиваль очень занятой человек и занимает высокую должность. Он многое знал о городских закусочных, отчего Криденс беспокоился, что дома Персиваль не слишком-то о себе заботится. А по рукам и поцелуям Криденс догадывался, что Персиваль холост. В своих письмах, ныне прочитанных многими, Криденс выражал желание отплатить Персивалю Грейвзу за доброту. Он знал, что не совсем бесполезный. Он умел готовить и убирать. Он не так хорошо управлялся с числами, как Частити, но смог бы подбить баланс, а грамматика у него была даже лучше, чем у нее. А уж начистить обувь или постирать белье сумел бы любой дурак. Криденс мечтал, что Персиваль сжалится и заберет его – непременно вместе с Модести, так как он никак не мог оставить ее с Мэри Лу. Теперь Криденс возвращается к этим фантазиям и подстраивает их под свой новый, так сильно изменившийся мир. Персиваль мог бы научить его магии, Криденс мог бы готовить и убирать для него. Персиваль смог бы отдохнуть, если бы позволил Криденсу о себе позаботиться. Может, тогда он не выглядел бы таким усталым. Когда Персиваль сказал Криденсу, что кухня может быть его вотчиной, это прозвучало насмешкой. И потом, когда позволял ему надевать свою одежду. От этого слишком просто было представлять жизнь с Персивалем – ту, которая могла бы быть полной моментов, подобных тем, что они разделили в спальне. Между ног снова гнездится жар, потому что его испорченность безгранична. Небольшая дегустация не смогла удовлетворить его аппетиты. Не стоило сюда возвращаться. – Персиваль, – зовет Криденс. Персиваль смотрит в ответ, и Криденс позволяет себе окинуть его долгим взглядом. – Да? – Мне нравится, когда вы меня учите, – признается Криденс, чувствуя себя невыразимо наглым. – Но я хотел бы снова вас поцеловать. И сжимает колени руками до боли. – Простите. – Я не против, – говорит Персиваль. – Не стоит извиняться. Как он может? Разве не понимает, что Криденсу никогда не будет достаточно? Разве не понимает, какое чудовище приютил? – Поцелуй меня, – произносит Персиваль тоном, от которого Криденс вскидывает глаза и приходит в движение. Тепло внизу живота пульсирует в такт грохочущему сердцу. В попытках себя контролировать Криденсу приходится медленно сглатывать и очень осторожно дышать. Он тянется, желая коснуться лица Персиваля, или плеча, или груди. Нет, на самом деле он хотел бы положить руку ему между ног, как Персиваль делал для него. Но он не может. И ладонь ложится на подлокотник рядом с рукой Персиваля. Даже такая малость кажется вторжением, однако Криденсу приходится еще и наклониться. Он долго, очень долго смотрит Персивалю в глаза. Ждет, пока тот дотронется до него или поцелует. Но Персиваль лишь закрывает глаза, и Криденс знает, что должен сделать. Он тоже зажмуривается и приникает губами ко рту Персиваля. Чувствует щетину, вылизывая ему губы. Привкус кофе давно ушел, и эта сладость – это только Персиваль. Руки тряслись бы, но одной Криденс крепко держится за спинку диванчика, а другую сжимает в кулак. Когда Персиваль трогает его за руку, всего лишь за руку, он содрогается всем телом. И отшатывается против собственной воли, будто самоконтроля у него сейчас даже меньше, чем было, когда он не имел тела. – Можешь дотронуться до меня, – предлагает Персиваль – эхо случившегося в спальне. Криденс и сам хочет его потрогать. Везде. Хочет, чтобы Персиваль касался его до тех пор, пока он не перестанет дергаться. – Как? – спрашивает Криденс, смущенный тем, как звучит собственный голос: тонко и испуганно. – Как мне дотронуться? – повторяет он, стараясь сделать голос ниже и спокойнее. – Как хочешь, – отвечает Персиваль, что ни в коем разе не ответ. Криденс, отстранившись, смотрит на него. Он хочет много того, что не в силах облечь в слова, и еще больше того, что не может получить. Его величайшее желание – остаться здесь. А потом – раздеться самому и раздеть Персиваля. Но они в гостиной, а кроме того, он едва способен позволить Персивалю коснуться его через одежду и увидеть его без рубашки. И даже от этих малостей все внутри горит так, что Криденс боится умереть. – Я не знаю как, – говорит Криденс. – Что ж, – откликается Персиваль. – В таком случае ты не обязан этого делать. Но учти, что предложение остается в силе. Муки, которые могут доставить слова, в жизни Криденса всегда были невыносимыми. Но никакие оскорбления не сравнятся с тем, чем мучит его Персиваль, предлагая так много и в то же время так мало. – Вы можете показать мне заклинание, но не можете научить этому? – осведомляется Криденс своим самым неблагодарным тоном. Ну почему он не может довольствоваться тем, что есть? Но нет, вечно ему нужно больше, а теперь все, чего он хочет, зависит от Персиваля. Вот только все это недоступно Криденсу – точно так же, как иметь палочку или быть хорошим человеком. Лоб Персиваля бороздят морщины. Ему не обязательно что-то говорить, чтобы Криденс начал чувствовать себя наказанным. Криденс дерзко прикусывает язык, так и норовящий произнести извинение. И пусть Персиваль делает своими бровями что хочет. Это не честно. – Сомневаюсь, что смогу тебя чему-то научить, если ты сам не знаешь, чего хочешь, – замечает Персиваль. О, в таком случае Криденс знает, чего хочет. Он хочет съесть Персиваля живьем. Он бросается вперед, и они сталкиваются ртами. Криденс слышит, как его зубы стукаются о зубы Персиваля, а потом чувствует его вкус. Просовывает язык как можно дальше и держит рот открытым, когда Персиваль возвращает услугу. Ладонь, все еще лежащая на руке Криденса, начинает двигаться к плечу. Персиваль пытается притянуть Криденса к груди, а тот, просунув между их телами руку, отталкивает, теснит его к подлокотнику диванчика. Чувствуя чужой стон зубами, Криденс тщится утишить голод – покусывает Персивалю губы, целует сладковатый рот, пока восприятие не отключается совсем. Затерявшись в ощущениях, Криденс не знает, сколько Персиваль ласкал его. Но широкая ладонь продолжает медленно выписывать круги на его спине, и тепло ее различается даже сквозь рубашку и нательное белье. Позже Криденс все-таки отрывается от Персиваля, но пульс остаточно бьется в губах. Закрыв глаза, он прижимается к Персивалю лбом, каждым дюймом тела ощущая, как стучит сердце. – Я не знаю, чего хочу, – шепчет Криденс Персивалю в рот. Пусть Персиваль скажет ему, чего хотеть и что делать. Криденсу надо знать, что вещи, которых он желает…. Что их желает не он один. – Я думаю, знаешь, – шепчет в ответ Персиваль, и Криденс глотает возражение. Он держится на некотором расстоянии, надеясь успокоить тело и дыхание. Еще ему нравится смотреть на Персиваля. Жаль, что нельзя одновременно смотреть и целоваться… Криденс переводит взгляд с лица Персиваля на горло, потом на галстук и ниже, ниже, хотя следовало бы отвести глаза. Заставив себя снова посмотреть Персивалю в лицо, он снимает руку с подлокотника и гладит Персиваля по щеке. Щетина, не превратившаяся еще в полноценную бороду, щекочет кончики пальцев. Возле уха волоски становятся мягкими, и Криденс обводит ушную раковину только чтобы проверить, позволено ли ему это. Но Персиваль молчит, и Криденс переходит к шелковистым, очень коротким волосам на виске. Они мягкие, как он и воображал, свет позднего полудня, проникая сквозь занавески, вспыхивает в каждом серебристом волоске. Криденс удовлетворенно выдыхает, ни в коем случае не рассчитывая, что это будет замечено. Просто чуть более долгий, чем обычно, выдох через нос. Он пробегает пальцами по чужим волосам, сперва – стараясь не портить прическу, потом сильнее. В волосах что-то маслянистое или восковое, наверное, именно поэтому они так хорошо пахнут. Это не только мыло и не только одеколон, это много чего еще. И Криденсу нравится все. – Чего бы ты ни хотел, Криденс, – говорит Персиваль, – ты не обязан делать все сразу или вообще именно со мной. – Вы укладываете волосы воском? – спрашивает Криденс, пальцами расчесывая ему волосы, пока окончательно их не растрепывает. Но Персиваль его не останавливает, только слегка улыбается, пока Криденс уничтожает его прическу. – Нет, помадой. С каплей магии, разумеется. Это мало что говорит Криденсу, хотя он видел что-то такое в витринах. Наверное, оно дорогое, как и все, чем пользуется Персиваль. Дорогое и доступное только волшебникам, поэтому очень редкое. – Оно, кажется, у меня на руке остается, – замечает Криденс. Теперь уж Персиваль точно прикажет ему перестать и выругает, как он и заслуживает за то, что вечно все портит. Однако Персиваль продолжает улыбаться, и Криденса переполняет нежность. Он готов расслабиться. Он наваливается на Персиваля, прижимается губами к щеке. Щетина колется, и этого кожа идет мурашками. Он находит чужие губы и целует снова. Персиваль открывает рот, позволяя себя пробовать, но теперь Криденсу кажется, будто вкус ничем не отличается от собственного. Вздохнув, он отодвигается. Он хочет кое-чего и думает, что мог бы попросить. Но сперва еще несколько раз целует Персиваля в губы, будто тот может вдохнуть в него смелость. – Если бы я попросил, – начинает Криденс, – вы потрогали бы меня, как тогда? Сильно он не отстраняется: чтобы не приходилось открывать глаза и смотреть на Персиваля. А если тот не ответит, они смогут просто продолжать целоваться. – Это просьба? – вопросом на вопрос откликается Персиваль. – Да. Персиваль гладит его по спине, ведет руку через ребра, вниз. Криденс на секунду перестает дышать и держится как можно тише. Он хочет этого, и если он на самом деле хочет, то не должен дрожать и дергаться. Вот что он себе твердит. Но продолжает вздрагивать, сам толком не понимая, почему не может остановиться. Рука опускается по боку, доходит до тазовой кости. Большой палец ныряет под подтяжки прямо над поясом. – Необязательно делать это через брюки, – говорит Персиваль. Его рука лежит на бедре Криденса, тот представляет, как прикосновение будет чувствоваться на голой коже, и содрогается. – Нет. Этого достаточно. Этого недостаточно. Он хочет гораздо больше. Когда рука Персиваля снова приходит в движение, Криденс свободной рукой приобнимает его за спину. Пальцы Персиваля такие теплые, что на коже, наверное, показались бы горячими. А может, и нет, раз уж Криденс вечно чувствует себя так, будто пылает под одеждой. Персиваль смотрит ему в лицо, которое – Криденс знает – горит. Он отводит глаза, чтобы не приходилось видеть, как Персиваль на него смотрит. И замечает, что Персиваль в таком же состоянии, как он. Сжав руку Персиваля, Криденс направляет ее, пальцы обхватывают поверх одежды. Это облегчение, но острое и внезапное, как боль. Криденс резко втягивает воздух. Он двигает рукой, но замечает, что движутся и бедра. Он развернулся бы к Персивалю всем телом, но места слишком мало. Не глядя, Криденс кладет руку Персивалю на плечо, наклоняется и забрасывает на диванчик колено. Здесь так тесно, а он не хочет пачкать обувью мебель. – Нужна помощь? – спрашивает Персиваль. Но Криденс даже не знает, о чем речь – просто очень сильно хочет прижаться. Когда оба ботинка разом соскальзывают с ног, он только моргает, быстро подбирает одну ногу под себя и разворачивается к Персивалю полностью. Все было бы куда легче в постели и без одежды. А еще это было бы совершенно иначе, настолько иначе, что у Криденса даже слов для этого нет. Или есть, но он не смеет их сказать. – Спасибо, – произносит он, будто это не жуткая непристойность – говорить такие вещи, пока толкаешься в чужую ладонь. – Мне в удовольствие, – отвечает Персиваль. – Уверяю. Его голос становится ниже. Криденсу хочется, чтобы ему шептали в ухо, хочется чувствовать горячее дыхание на коже. – Я хочу, – выговаривает он. Это могло бы быть законченным предложением само по себе. – Чтобы вы потрогали себя, – продолжает он сдавленно. – А вот это определенно будет мне в удовольствие. И от одного вида того, как Персиваль произносит эти слова, Криденса пробирает дрожью. – Мне делать это сквозь одежду? – спрашивает Персиваль. – Не хочу тебя оскорбить. Оскорбить? – Пожалуйста, – просит Криденс. – Покажите мне себя. Он наблюдает, как рука Персиваля движется к нижним пуговицам жилета и расстегивает его снизу вверх. Потом Персиваль переходит к поясу. Когда он начинает расстегивать пуговицы на ширинке, Криденс ловит себя на том, что качает бедрами на каждой расстегнутой пуговице. Он надеется, что Персиваль этого не замечает, мысль о том, что тот заметил или же может заметить, заставляет его кожу пылать. Звук собственного дыхания оглушает. Сглатывая собравшуюся под языком слюну, Криденс слышит, как движутся мышцы в горле. Ему приходится снова сглотнуть, когда Персиваль раздвигает отвороты ширинки. Криденс видел тело Персиваля. Видел его возбужденным. Но тогда он не должен был. Он смотрел сквозь магию, заблуждение и жестокость. А теперь Персиваль расстегивает ширинку на нижнем белье и берет свой орган в руку. И делает это свободно, потому что Криденс хочет посмотреть. О, если бы он не был таким порочным, то почувствовал бы отвращение. Он никогда не был так рад быть порочным. Криденс крепко вжимается в ладонь Персиваля, а тот гладит себя свободной рукой. Нательное белье промокает от пота – и не только, липнет к чувствительной коже. Ощущения от ткани померкли бы по сравнению с прикосновением руки Персиваля. Криденс глядит, как Персиваль ласкает себя, намереваясь накрепко запомнить каждую деталь: какой гладкой смотрится кожа, как цвет ее на тон темнее ладони, как самый кончик выглядит таким же влажным и ярким, как губы Персиваля. По крайней мере, такими они были после того, как Криденс яростно их целовал. Снова сглотнув, Криденс осмеливается заглянуть Персивалю в лицо. Хочет увидеть его рот. Хочет проверить, какие эмоции в нем вызывает происходящее и вызывает ли вообще. Какая-то часть Криденса уверена, что он один здесь в растрепанных чувствах. Он никак не ждет, что Персиваль будет на него смотреть. И получается, что он глядит прямо Персивалю в глаза, которые куда темнее, чем раньше. Криденс застывает, но Персиваль продолжает работать рукой. – Ты очень тихий, – замечает Персиваль. Воздух, выходя из легких, сотрясает все тело. – Можно я прикоснусь к вам? Сердце колотится где-то в горле. – Прошу. Дотронься до меня. Как хочешь. Криденс убирает руку с груди Персиваля, пальцы дрожат. Тело тут же начинает клониться вперед, и Криденс упирается плечом в спинку диванчика, стараясь удержаться. Он хочет быть ближе, но не знает, какую степень близости сможет терпеть. Ему кажется, что он готов в любой момент рассыпаться или превратиться в огонь вместо дыма. Криденс трогает запястье Персиваля, двумя пальцами гладит сухожилия под обшлагом рукава. Ему приходится еще раз сглотнуть, прежде чем рука повинуется. По сравнению с любым участком чужого тела она кажется бледной и ужасной, особенно на фоне той самой части, которая должна бы отвращать приличного человека, но восхищает Криденса. Едва ли он когда-либо видел более совершенное божье творение, чем тело Персиваля Грейвза. Ладонь ложится на кисть Персиваля так правильно. Криденс позволяет направлять свою руку. Но он уже знает, каково это: чувствовать руки Персиваля на себе. Персиваль подтягивает обе их ладони к кончику своего органа, но Криденс упрямо держит свою на месте. И легонько трогает головку, пока Персиваль двигает кулаком. На подушечках пальцев собирается влага. Персиваль гулко стонет – звук, которого Криденс раньше от него не слышал. – Криденс, – произносит он мягко, негромко. Он этого Криденс подается к нему бедрами, вздрагивает всем телом. – Криденс, – повторяет Персиваль. Криденс оборачивает пальцы вокруг его плоти. Он знает слова для этого – непристойности, вылетающие из ртов докеров и проституток Сохо. Слова, которые он никогда не мог бы сказать без опасения получить по лицу. Одни только мысли отдают в глотке мылом и голодом. Но это действо – настоящее непотребство, плотский грех – заставляет его чувствовать себя так хорошо. Плоть в его руке горячая, твердая, с шелковистой кожей. Криденс двигает кулаком, пока не доходит до основания. – Продолжай, – говорит Персиваль, убирая руку. Криденс кидает на него взгляд, Персиваль смотрит прямо ему в лицо. Криденс снова глядит на свою руку и облизывает верхнюю губу. Это совсем не так, как трогать собственное тело. И он, работая рукой, гадает, как будет чувствоваться, если Персиваль его потрогает. Думает – и дрожит от страха. Или от возбуждения. Или от того, как рука Персиваля сжимает его через штаны. От чего бы то ни было, Криденс дрожит. – Криденс, – выговаривает Персиваль, и ему приходится сильно прикусить щеку, чтобы не застонать. – Мне нравится, – произносит он с горящими щеками. – Это хорошо, – говорит Персиваль. Он дышит даже громче, чем сам Криденс. А когда ладонь Криденса достигает кончика, снова стонет. – Потрогайте меня, – просит Криденс. – Да, – выдыхает Персиваль. – С радостью. Как пожелаешь. И стонет опять. Криденс пытается не глядя расстегнуть пуговицы на штанах. Пальцы подводят. Он не может выполнять такие разные действия разными руками одновременно. Совершенно ничего не получается. – Простите, – бормочет он. – Простите. Он смотрит вниз, на себя, и видит только, как рука Персиваля лежит на паху. Персиваль шепотом произносит несколько слов, и пуговицы расстегиваются сами. – Спасибо, – говорит Криденс. И крупно вздрагивает, стоит Персивалю взяться за отвороты ширинки. Перехватывает его запястье. – Передумал? – спрашивает Персиваль. – Нет, – отвечает Криденс. – Я хочу. Персиваль расстегивает пуговицы белья скорее пальцами, чем магией. Или, может, и тем и другим. Когда пальцы касаются голой кожи, у Криденса дрожит нога. Он наблюдает, как Персиваль ласкает его. Это почти как трогать себя, но движения плавные и решительные. Персиваль делает все довольно быстро, но совсем не больно. Криденсу приходится отвести глаза. Взгляд падает на собственную руку на органе Персиваля. Всю эту длинную секунду он забывал ей двигать, и, когда снова вспоминает, Персиваль подается к нему бедрами. Криденс тяжело дышит открытым ртом, чувствуя, как во рту пересыхает. Ему хочется снова поцеловать Персиваля, просто чтобы смочить язык. Хочется поцеловать плоть в своей руке, ощутить вкус. Хочется видеть и целовать каждый дюйм тела Персиваля. Он знает, все, чего он хочет – испорченность и зло. И все же он хочет. Персиваль шепчет еще несколько слов, больше магии, и рука на органе Криденса становится скользкой и теплой от масла. Криденс рвется навстречу, сотрясается, оседая, как кирпичный дом под ударом Обскури. Прижав лицо к шее Персиваля, он не издает ни звука. – Хорошо? – спрашивает Персиваль. Криденс кивает, уткнувшись носом в его воротник. Двигает тазом в такт движениям руки Персиваля. Тело кажется абсолютно неподконтрольным, словно одержимым чем-то извне. Криденс дрожит, дергается и хватает воздух ртом. До боли стиснув зубы, он чувствует спазмы, идущие от плеч к бедрам. Дым, вырвавшись из костей, шевелится под кожей. На изнанке век вспыхивают белые пятна. – Вот так, – приговаривает Персиваль. – О Криденс, видел бы ты себя сейчас. Его голос будто бы доносится из самых глубин грудной клетки или с расстояния в сотни миль. Криденс чувствует себя потерявшимся. – Персиваль, – шепчет он. – Персиваль. Персиваль продолжает ласкать его мокрой рукой, хотя как будто уже незачем. Незачем же? Криденс глубоко дышит в воротник Персиваля, обоняя запахи крахмала и одеколона. А когда, наконец, поднимает голову, то оказывается с Персивалем нос к носу. – Прекрасен, – говорит тот, глядя Криденсу в глаза. Криденс не может это слушать, не сейчас, поэтому целует его. Медленный поцелуй увлажняет рот и оставляет по-настоящему удовлетворенным. – Я закончу сам, – Персиваль убирает мокрую руку. Криденс чувствует смущение и недовольство. Он не в состоянии предложить Персивалю даже того, что дали ему самому. Безнадежный грешник – он даже согрешить как следует не может. Однако он хочет быть лучше – не менее грешным, нет, но способным подарить Персивалю удовольствие, которое только что от него получил. У Криденса есть идея. – Моей рукой, – говорит он. – Криденс, – Персиваль ловит его взгляд. Они смотрят друга на друга. – Пожалуйста, – добавляет Криденс. Ладонь, которой Персиваль обхватывает его руку, чистая и сухая. Криденс облизывает губы. Персиваль крепче сжимает пальцы и двигает оба их кулака быстро и туго. И какой же человек Криденс, раз хотел, чтобы Персиваль коснулся его рукой, все еще скользкой и испачканной. Персиваль явно не такой. Завороженный, Криденс наблюдает, как Персиваль ласкает себя его ладонью. Потом смотрит ему в лицо, избегая глаз, только на губы. – Я хочу поцеловать вас, – говорит. И целует. Персиваль с готовностью откликается, проталкивает язык между зубов, дышит воздухом из его легких. Криденс отвечает со всем пылом, что у него еще остался. Кусается. Персиваль стонет, умудряясь каким-то образом углубить поцелуй. Затем вздрагивает, прикусив Криденсу язык и нижнюю губу, и его горячее семя неожиданно выплескивается Криденсу на руку. Криденс в удивлении разрывает поцелуй. Слышит мокрый звук, с которым разъединяются их губы. Персиваль смотрит прямо на него, разгоряченный, будто бы пьяный. Криденс опускает взгляд туда, где белесое и мокрое, выплеснувшись Персивалю на рубашку, стекает по их костяшкам. Криденса охватывает нездоровое желание попробовать это на вкус. И даже когда все прекращается, и рука Персиваля замирает, он продолжает смотреть и продолжает держать ладонь на месте, пока плоть Персиваля опадает. Персиваль тяжело дышит. Следует ли просить разрешение, рискуя получить отказ? Или рискнуть, возможно, оскорбив Персиваля? Чем больше Криденс смотрит на капли, похожие на сахарную глазурь, разбрызганную по аккуратной одежде, тем больше становится соблазн. Поднимая руку, Криденс изумляется тому факту, что она не дрожит. Напротив, тело кажется довольно расслабленным. Он проводит по каплям двумя пальцами, больше размазывая по ткани, чем набирая на кожу. – Криденс, – выговаривает Персиваль. – Что… что ты делаешь? Голос у него чуть плывет, как у пьяного. Не успевает он договорить, как Криденс сует пальцы в рот. На языке нет сладости, лишь та горечь, которую он знает по собственному телу. И кислинка, как послевкусие от крепкого черного кофе, который ему не особо нравится. Но это Персиваль, и теперь Криденс знает, каков он на вкус, теперь он попробовал семя другого мужчины. Не вынимая пальцев изо рта, Криденс бросает взгляд на Персиваля, оценивая реакцию. Персиваль смотрит на него, вздернув брови и приоткрыв рот. – Криденс, – произносит он тоном, который Криденс не узнает и не знает, можно ли ему доверять. – Ты меня поражаешь. Криденс медленно высвобождает пальцы. – Ты поцелуешь меня? – спрашивает Персиваль, и нет ничего, чего Криденс желал бы больше. Они яростно целуются. Щелчок пальцев очищает кожу, как и прежде. Еще немного волшебства – и приходит в порядок одежда. Криденс пылает от удовольствия, доставленного магией и совершённым грехом. И хотя по коже ползет стыд, он продолжает целовать Персиваля. Кто знает, где и когда ему еще выпадет такая возможность. Опершись на колено, Криденс переносит вес на Персиваля – кладет руки ему на плечи и целует с все нарастающим отчаянием. Но когда Персиваль гладит его по щеке, Криденс все-таки отшатывается. Руку Персиваль отводит таким же мягким движением, каким пытался дотронуться. Криденса охватывает порыв просто вжаться лицом ему в ладонь, но вместо этого он пользуется моментом, чтобы перевести дух, и смотрит Персивалю в глаза. – Мне нравятся твои поцелуи, – говорит Персиваль. – Но я очень надеюсь, что ты не ждешь от меня повторения в ближайшее время. Криденс недоуменно хмурится, пытаясь понять, что имеется в виду. А когда до него доходит, густо краснеет. – Нет, – он отодвигается чуть дальше. – Мне вполне достаточно того, что вы уже сделали. Спасибо, Персиваль. – Правда, Криденс. – На губах Персиваля легкая, с хитринкой улыбка. – Мне было в удовольствие. От этого у Криденса еще больше пламенеют щеки. Кровь покалывает даже в затылке. – Я знаю, что еще рано, но ты не отказался бы со мной поужинать? – Согласен, – отвечает Криденс. Встретить взгляд Персиваля выше его сил, и даже вид одежды – снова приличной и аккуратной – напоминает обо всем, что они только что проделали. Это далеко за гранью его самых диких фантазий. Вернее, это лишь их начало. Если бы эти дикие фантазии продолжить, они оказались бы в постели и без одежды, и Криденсу не приходилось бы через считанные дни покидать Нью-Йорк. – Как ты теперь знаешь, повар из меня неважный, но я могу что-нибудь заказать, – предлагает Персиваль. Криденс смотрит на свои руки, лежащие у Персиваля на плечах. – Позвольте, я что-нибудь приготовлю для вас, – просит он. – Пожалуйста. – Ты не обязан. Почему ты не даешь мне побыть гостеприимным хозяином? – Я хочу готовить для вас. – Ладно, с моей стороны было бы нехорошо тебе запрещать. – Да, – подтверждает Криденс. – Очень нехорошо. Губы сами собой разъезжаются в улыбку, хоть все от воротника до макушки будто огнем горит. Он бросает взгляд на губы Персиваля, которые все еще хочет поцеловать, и обнаруживает, что Персиваль улыбается в ответ. – Если мы хотим добраться до кухни, тебе придется меня отпустить. Криденс вздыхает, чувствуя, как подрагивают руки. Но они становятся гораздо тверже, когда он медленно, скользя по чужим рукавам, их опускает. Персиваль встает первый, тяжело опираясь на подлокотник. Криденс повторяет за ним, как тень. – Я вчера покупал продукты. Не знаю, что ты будешь готовить, но можешь брать все, что надо. Криденс уже знает, где что лежит в буфете, и Персиваль должен это знать, раз застал его за осмотром. Отличным поваром Криденс бы себя не назвал: до той же Куинни ему очень далеко. Но он знает, что делает, и по крайней мере ничего не сожжет и не порежется. Холодильник он открывает магией, просто, чтобы показать Персивалю, что может. Там куда больше мяса, чем Криденс видел даже у Голдштейн, хотя он понимает, что они просто едят не особенно много мясного. Можно было бы приготовить стейки с картофелем – ужин под стать меню тех клубов или ресторанов, которые наверняка регулярно посещает Персиваль, раз уж он богатый холостяк, не способный даже помидор нарезать как следует. Криденс мало знает о магическом мире и многом другом, но он не полный невежа. Но выбирает рыбное филе и счищает чешую – магией, даже рук не замарав. Лучше уж не рисковать испортить хороший, несомненно дорогой кусок красного мяса. Благодаря недавно открывшимся ему чудесам нетрудно в кратчайшее время нарезать и обжарить овощи. Криденс с нетерпением ждет остатка своей жизни, в которой ему больше никогда не придется чистить овощи руками. – А тебе и правда нравится, – говорит Персиваль изумленно. – Да. Как может не нравиться магия, не понимаю. Это ложь. Он понимает, разумеется. – Я про готовку, – уточняет Персиваль. – Которая вообще достойна быть одной из отраслей магии, как по моему мнению. – Так Куинни говорит, – вспоминает Криденс. – Это сестра мисс Голдштейн. – Она легилимент, да? Криденс кивает, не поднимая глаз. – Врожденная способность, не требующая применения палочки. Впрочем, отнюдь не гарантирует, что ее обладатель узнает хоть частицу правды. Ты знаешь, что такое окклюменция? – Нет, – честно отвечает Криденс. Термин он слышал. И достаточно видел на суде, чтобы знать, что Персиваль практикует эту штуку, чем бы она ни была… как и человек, который им притворялся. – А хотел бы узнать? Криденс кивает и переворачивает рыбу. И Персиваль рассказывает. Говорит, опершись на кухонную стойку, используя некоторые слова, которых Криденс не слышал, но может догадаться о значении. Он говорит о мыслях и воспоминаниях, правде и лжи, и о ничто. Он взмахивает руками, и Криденс искоса наблюдает за каждым жестом, любуясь тем, как органично Персиваль занимает пространство в кухне да и любое пространство, где бы он ни был. Криденса всегда восхищало, как Персиваль стоит и говорит так, будто весь мир должен ему внимать. Даже в рубашке и жилете он выглядит безупречно. Теперь Криденс отчасти знает, почему Персиваль такой чистый и аккуратный в любую погоду – из-за магии. Но еще из-за того, что он это он. Ведь Тина и Ньют тоже волшебники, но куда меньше внимания обращают на ворсинки и пятна на одежде. Персиваль продолжает говорить, даже когда Криденс подает ужин на двух фарфоровых тарелках. Он рассказывает о волшебниках с гор северного Китая, которые сделали свои тела неуязвимыми с помощью магии и разума. Все услышанное Криденс принимает за правду, даже если это кажется невозможным и попросту смехотворным. Персиваль учит совсем не так, как учил Криденса человек, им притворяющийся. И не так, как Криденс себе представлял. Персиваль даже не похож на Ньюта, который часто останавливается уточнить, все ли Криденсу понятно. Из всех волшебников, знакомых Криденсу, лучше всех объясняет, пожалуй, Куинни. Но у нее по сравнению с другими есть преимущество: она знает, когда Криденс только притворяется, что понимает. И все-таки ему нравится слушать, как Персиваль говорит. – Ты притих, Криденс. – Я слушаю. К тому же говорить с полным ртом невежливо. – Если соскучился, скажи сразу, – просит Персиваль, будто такое возможно. – Вовсе нет. И повисает тишина, от которой Криденс поднимает глаза и видит, что Персиваль смотрит с подозрением. – Мистер Скамандер утверждает, что в той части света живут фениксы. Я не знаю, ездил ли он туда, но это было в его рукописи. – Ты ее читал? – спрашивает Персиваль. – Я предложил ее просмотреть. Персиваль, кивнув, смотрит с видом, который Криденс даже не надеется интерпретировать. – Думаю, мистер Скамандер знает, о чем пишет. Но, насколько мне известно, та область не экспортирует много перьев феникса для производства волшебных палочек. Легкий толчок – и Персиваль уже рассказывает о производстве палочек. К тому времени Криденс уже только слушает голос. И сомневается, что завтра смог бы воспроизвести хоть часть услышанного. После раннего ужина Персиваль настаивает на том, чтобы самому помыть посуду. Впрочем, с помощью магии это занимает несколько минут. Криденс сидит за столом, ощущая себя порядком бесполезным, и наблюдает, как раковина наполняется водой, и фарфор осторожно моется сам собой. – Я мог бы сделать это для вас, – говорит он, когда тарелки становятся на места. – Не сомневаюсь. Но если бы я тебе позволил, кем бы я после этого был? Поведя пальцем, Персиваль захлопывает кухонный шкафчик и смотрит на Криденса через плечо. – Спасибо за ужин. Давно так вкусно не ел. А может, и никогда. Криденс улыбается, чувствуя, как краснеют щеки. – Даже не представляю, что тебе предложить выпить, – говорит Персиваль. – Голдштейн что-нибудь пьют? Пьянство, думает Криденс, опускает людей до уровня крыс: они копошатся в грязи… и с той же вероятностью способны утонуть в канаве. Не то чтобы сегодня он не поддавался еще худшим грехам. – Наверное, иногда пьют, – соглашается он. – И ты присоединяешься? – Нет. – Я мог бы предложить тебе выпить, – говорит Персиваль. – Или могу сварить кофе. С этими словами он опирается на кухонную стойку. Руку держит в кармане, перенеся вес на одну ногу – все тело его как изящная изогнутая линия. Криденс окидывает его взглядом. – От вас я бы принял предложение. – Тогда я предложу. Из буфета появляется бутыль и две рюмки. Видно, что бутылку не открывали, и Криденс даже не знает, что насчет этого думать. Если Персиваль пытается его этим впечатлить, остается надеяться, что алкоголь такой же приятный грех, как и другие, какими он сегодня наслаждался. Цвет напитка чайный. Со дна поднимаются пузырьки. – Спасибо, – говорит Криденс. – Мне говорили, оно хорошей выдержки. Криденс не знает, что это означает, но сомневается, что это имеет значение для человека, который никогда раньше не пил. – Можем пойти в гостиную, – предлагает Персиваль, указывая на дверь бутылкой. – Да, – соглашается Криденс – разумеется, лишь потому, что диванчик удобнее кухонных стульев. Он не ждет, что начнет краснеть, когда увидит диванчик, но в гостиной уже сделалось темно. Персиваль щелкает пальцами, загорается свет, и из другой комнаты появляется стол. Криденс садится, стискивая подлокотник свободной рукой. – Это не отрава, обещаю, – говорит Персиваль. Эти слова заставляют Криденса поднять взгляд от рюмки. Там совсем мало, на один глоток. – Я так и не думал. Персиваль пьет первым. Не успевает он опустить рюмку, как из груди его вырывается тихий смешок, и улыбается он так широко, что видны зубы. У Криденса быстрее колотится сердце. Подрагивающей рукой он подносит ко рту собственную рюмку. Напиток пахнет сладким, и есть в этом запахе что-то, от чего хочется чихнуть. Криденс опустошает рюмку одним глотком, стараясь в точности копировать Персиваля. Напиток греет глотку, теплым клубком прокатывается до желудка. Криденс чувствует пузырьки в носу и зажмуривается. В животе поселяется тепло, прямо-таки невероятное для столь маленького количества выпитого, оно щекочет изнутри. Криденс сжимает пальцы на рюмке и стискивает зубы. Что-то бурлит в груди, легкое и пугающе хорошее. Щеки краснеют. На затылке выступает пот. – Ты в порядке? – спрашивает Персиваль. Криденс открывает рот, и с губ срывается не то смех, не то всхлип. Приятное распирающее чувство в груди рассеивается. Когда он смаргивает, в глазах стоят слезы. – Наверное, веселящая вода для тебя немного слишком крепкая, – замечает Персиваль. – Веселящая вода? – переспрашивает Криденс. Нельзя же опьянеть от такого крохотного количества, верно? Повернувшись, он сверлит взглядом Персиваля, очевидного виновника происходящего. – Как смесь шампанского и бренди, – поясняет тот. – И легкие веселящие чары. – Оно все время так чувствуется? – спрашивает Криденс. Персиваль моргает. – А как оно чувствовалось? – Тепло. И будто в груди полно маленьких пузырьков. – Довольно точное описание, – говорит Персиваль. – Ты хорошо рассказываешь. Когда Криденс молчит, он добавляет: – Это был комплимент. – Спасибо. – Может, стакан воды? Персиваль начинает подниматься, но Криденс ловит его за рукав. Персиваль замирает, и Криденс тут же отпускает. – Нет, не надо. Все нормально. – Как скажешь. Я налью себе еще рюмочку, если ты не возражаешь. – Не возражаю. Вторая порция действует на Персиваля так же: короткий смех и улыбка. Криденс чувствует ту же легкость в груди. Он точно не знает, что это, но еще чуть больше – и было бы больно. Он вздыхает. – Я очень сильно пожалею, если отпущу тебя, не сказав еще раз, какой ты красивый, – нарушает тишину Персиваль. – Вы пьяны, – говорит Криденс. – Нет. Но притвориться пьяным – замечательный предлог осыпать тебя комплиментами. Криденс смотрит искоса. – Не такой замечательный, как ты, разумеется, – добавляет Персиваль. – Вы говорите глупости, – вздыхает Криденс. – Буду винить напиток. – Как я и надеялся, – Персиваль наливает себе еще. На этот раз Криденс уже предвкушает смешок и улыбку, которая за ним следует. От этого ему теплее, чем от алкоголя. – А я пожалею, если снова вас не поцелую, – он рассматривает свою пустую рюмку. – Тогда целуй, – говорит Персиваль. Скрутившись почти на 180 градусов, Криденс тянется ладонью к щеке Персиваля. Первый поцелуй быстрый, второй уже основательнее. У губ Персиваля привкус сладкого шипучего алкоголя. На секунду Криденса накрывает такой волной блаженства, что он забывает, как это все порочно. Опасения проскальзывают мимо разума, как язык Персиваля проскальзывает в рот. Криденс даже не чувствует сожаления о скором расставании. Он вообще ни о чем не думает. – Мистер Персиваль Грейвз из квартиры 602, – говорит громкий женский голос. Криденс так быстро отшатывается от Персиваля, что чуть не кувыркается через подлокотник. – У вас двое посетителей, – продолжает голос. – Кто? – спрашивает Персиваль. – Э, – голос Тины наполняет, кажется, всю квартиру. – Тина Голдштейн, сэр. Я… ну… вернулась. Уже довольно поздно. – Почему бы вам не подняться? – предлагает Персиваль. – О, вы знаете, со мной Ньют… мистер Скамандер. Это ничего? – Здравствуйте, мистер Грейвз, – Голос Ньюта тоже оглушительно громкий. Криденс поднимается с диванчика и идет обуваться. Уходить не хочется, но надо. – Да, да, – Персиваль взмахивает рукой, словно его могут видеть. – Рад буду повидать обоих. Идея, впусти их. Все блаженство нескольких последних секунд, последних часов, вытекает из Криденса, как кровь из свежезабитой свиньи. Он сглатывает кислый страх, поднявшийся в горле. Тина поймет, что он сделал… Каким-то образом он знал, что она поймет. И возненавидит его. И будет права. И Ньют, конечно же… Как он сможет терпеть такое испорченное существо, как Криденс, в своей жизни? Любой бы испытал отвращение, зная, какие мысли крутятся у него в голове. Как Куинни вообще умудряется возле него находиться, учитывая ее способности? – Криденс, – произносит Персиваль тоном, от которого Криденс замирает на месте. – В чем дело? Разве это не очевидно? – Ты так сильно расстраиваешься из-за отъезда? Я не… Я не хочу, чтобы ты уезжал. Но ты должен знать, что заслуживаешь шанса на собственную жизнь. Криденс моргает, глядя в угол оштукатуренной стены. Чем чаще он моргает, тем сильнее размывается граница между штукатуркой и плинтусом. – Я… – продолжает Персиваль. – Я совершенно не знаю, что делать, когда люди плачут… Люди, которые мне дороги. Я не хочу тебя пугать… – Я не боюсь! – рявкает Криденс, гнев копьем пронзает грудь. – Хорошо, я тебе верю. Голос Персиваля остается негромким и ровным, с той командной ноткой, которую Криденс не смог бы изобразить, тренируйся он хоть тысячу лет. Дышать через нос уже не получается, и Криденс хватает воздух ртом. Кто-то стучит в двери, вероятно, Тина. Криденс возит рукавом рубашки по глазам. – Подождут, – говорит Персиваль. – Скажи мне, что тебе надо. Что я могу сделать? – Ничего. Это пройдет. Он может это контролировать. Всегда мог. Он ужасно испорченный. Он лжет всем, кого знает. Он испытывает к Персивалю извращенные чувства, он вероломный и распутный. А Персиваль относится к нему с такой добротой и нежностью, но он ведь тоже плохой, верно? Он колдун и содомит. Он пьет, он, должно быть, ужасно тщеславен и горд жить так, как живет. Он лгал Криденсу, когда Криденс доверял ему и любил его… пусть и извращенно. Все, чего Криденс хочет, он не может иметь. Дай ему хоть попробовать – и он становится ненасытным. Он монстр до самых костей, которые сейчас будто бы из дыма и мороза. В дверь стучат. – Криденс, – произносит Персиваль, впрочем, мягко. Он стоит достаточно близко, чтобы схватить его обеими руками. Или задушить. Но Криденс ничего не делает. Вообще не двигается. – Я не отпущу тебя таким огорченным, – говорит Персиваль. – Криденс? – зовет Тина из-за дверей. – Мистер Грейвз? Однажды, думает Криденс, они все поймут, что к нему не стоит обращаться добрыми мягкими голосами. Но если они этого еще не поняли, то к тому времени, как поймут, будет наверняка поздно. Так или иначе, это не имеет значения. – У тебя потрясающий самоконтроль, – говорит Персиваль. Криденс смотрит на него, чувствуя себя бешеным зверем. – Ты дрожишь. Полагаю… От злости? Ты на меня злишься? Но все же стоишь передо мной, из плоти и крови. – Да, – соглашается Криденс. Он и впрямь зол. Помимо прочего. Но это определенно злость. – Можешь… Я бы предложил тебе меня проклясть, но сейчас мне страшновато, – признается Персиваль. – Если честно. Впрочем, я понимаю, что у тебя есть свои причины злиться. Можешь меня ударить. Последствия будет нетрудно поправить, и тебе станет легче. Криденс начинает скалиться. – Что? – Если бы у тебя была палочка, а мне бы вернули мою, я мог бы научить тебя магической дуэли. Впрочем, это может и Тина, она хорошо сражается. Криденс продолжает смотреть волком. – Я слышу ваши голоса! – кричит Тина, отчего плечи Криденса сами поднимаются к ушам. – А не должна! – кричит Персиваль в ответ. Он идет к дверям, выглядя впечатляюще даже без развевающегося пальто. Дверь открывается ровно настолько, насколько позволяет цепочка. – Вы мешаете, – говорит Персиваль. – Вы сами меня пригласили, – тон Тины столь же резкий, насколько Персиваль холоден. На гнев Криденса будто опрокидывается ведро ледяной воды. – Не ругайтесь, – просит он. Персиваль смотрит через плечо, Тина старается заглянуть поверх его головы. – Я не хочу, чтобы вы ругались. Что за глупости – сориться из-за него. – Я не… – начинает Персиваль. Тина шикает. Персиваль грозно хмурится. – Криденс? – доносится из-за двери голос Ньюта. – Можно нам войти? Криденс встряхивается. Он чувствует… чувствует слишком много. Это был очень странный день. Завтра утром, быть может, это все покажется ему сном. У него кружится голова. – Следует их впустить, Персиваль, – говорит он. – Это негостеприимно. Персиваль, поглядев на него, перестает хмуриться. – Ты прав, – соглашается он, и дверь распахивается. – Криденс, – выпаливает Тина, как только появляется на пороге. – Прости, что мы опоздали… Я опоздала. Я не хотела. Надеюсь, ты не огорчился. – Я не огорчился, – Криденс делает вид, будто не чувствует, как Персиваль сверлит его взглядом. – А, – говорит Тина, – это хорошо. – Могу я предложить вам выпить? – спрашивает Персиваль. – Мисс Голдштейн? Мистер Скамандер? – Нет, нет, – торопится Тина. – Не надо. Криденс замечает, что никто из них не смотрит Персивалю в глаза. Он считает, это справедливо. Он тоже не смотрит. – Вы хорошо провели день? – осведомляется Тина. – То есть, вечер. День и вечер. – Да, – отвечает Криденс, стараясь не думать о том, чем они занимались. – Не передумал насчет Лондона? – интересуется Ньют. Криденс смотрит на него, и Ньют – редкое дело – глядит ему прямо в глаза. Потом, почти сразу, оба отводят взгляды. – Я думал, – говорит он, запинается и продолжает: – Я все еще хочу в Лондон. И мистер Грейвз меня поддерживает. – Верно, – вставляет Персиваль. – Разумеется, мне жаль, что Криденс уезжает, но Лондон – хорошее место для волшебника. – Да, – кивает Ньют, – согласен. – Ого, – вмешивается Тина. – Вы все прямо единодушно в восторге. – Тонко подмечено, Голдштейн, – бормочет Персиваль. – Ну, – она барабанит носком туфли по полу, – лично я была бы рада перспективе отправиться в Лондон. – Интересно знать, с чего бы, – говорит Персиваль. Криденс видит – губы Тины несчастливо поджимаются. Она окидывает Персиваля взглядом, а тот не смотрит. – Мне надо обуться, – вспоминает он. Персиваль снял с него обувь магией, а теперь Криденс не знает, куда она делась. – А, – Персиваль делает жест, будто манит пальцем: дверь открывается, и по полу к нему скользят ботинки. Следующий знак отправляет их к Криденсу. Шнурки накрепко зашнурованы, так что Криденс подбирает ботинки и идет с ними к диванчику. – Я думала, у вас больше мебели, – замечает Тина. – Было больше, – говорит Персиваль. – Ой, – смущается Тина. – Простите. Криденс быстро обувается и встает. – У меня чемодан с вещами. И мне надо взять пальто. – Я могу понести твой чемодан, – предлагает Ньют. – Ты не обязан. – Мне не сложно, – говорит Ньют. – Все равно придется его держать, когда мы будем аппарировать. Криденс смотрит в пол, размышляя, как с этим поспорить. Он еще недостаточно понимает все нюансы использования магии. И проходит мимо Персиваля и Тины, чтобы показать Ньюту свой чемодан. – Это твое? – спрашивает Ньют про подаренное Персивалем пальто. – Да, – отвечает Криденс. – Теперь мое. Но пришел я сюда не в нем. – Да, конечно. Я же знал. Криденс подозревает, что Ньют на самом деле не знал. Когда он поворачивается к Тине и Персивалю, те стоят, сблизившись головами, и о чем-то шепчутся. Он наблюдает некоторое время, не желая перебивать. – Кхм, – говорит Ньют за него. Оба вскидывают головы. – Криденсу все еще нужно пальто. – Да, разумеется. Персиваль сует что-то – Криденс не успевает разглядеть – в карман и идет к вешалке за пальто. – Можно? – спрашивает у Криденса, когда тот тоже подходит. Он не знает, о чем его просят, пока Персиваль не протягивает пальто. Это пальто Тины, на самом деле, а его новое пальто – Персиваля. Получается, что они как бы обмениваются. От этого Персиваль улыбается, и Криденс не может сдержать ответную улыбку. – Да, – говорит он. – Спасибо. Он, конечно же, вполне способен справиться сам, но ему нравится, как они почти касаются друг друга, когда он вдевает руки в рукава. Когда Криденс оборачивается, лицо Персиваля оказывается достаточно близко, чтобы его поцеловать. На секунду Криденсу хочется забыть, что Тина и Ньют тоже здесь. Хочется сказать Персивалю его же слова: Можно? Хочется, чтобы Персиваль позволил. Хочется снова почувствовать вкус его губ. – Оставите нас на минуту? – спрашивает Персиваль, глядя Криденсу через плечо. – Да, сэр, – отвечает Тина. – Мы будем снаружи. Идем, Ньют. Криденс только хлопает глазами. – Встретимся в вестибюле, да, Криденс? – говорит Тина по пути к дверям. – Один быстрый прыжок обратно, – Ньют улыбается этой своей кривоватой улыбкой – натянутой, как Криденс уже успел узнать. – Приятно было с вами познакомиться, мистер Грейвз. – Да, рада была встретиться, сэр, – вторит Тина. И дверь захлопывается. – Прошу прощения, – говорит Персиваль, пока цепочка занимает свое место. Криденс слышит, как запираются замки. – Неудобно было целовать тебя перед бывшей сотрудницей. – Я понимаю. – Можно я поцелую тебя сейчас? – спрашивает Персиваль. – На прощание. – Да. Криденс обнимает Персиваля за шею и целует. Чувств сейчас слишком много. Но ощущать губы Персиваля легко – легче всего на свете. – Спасибо, – говорит Криденс. – Я так вам благодарен. – Я не понимаю тебя, – шепчет Персиваль в ответ. – Но люблю. И боюсь, это навсегда. – Я надеюсь. Они целуются, пока Криденс вдруг не начинает скучать по ощущению рук Персиваля на себе. Он хочет, чтобы его держали. – Обнимите меня, – просит он, теряя слова, и вздрагивает, когда Персиваль выполняет его просьбу, не разрывая поцелуя. И все-таки ему надо уходить. – Если я не смогу вернуться в Нью-Йорк, вы приедете меня навестить? – Хоть на край света, – отвечает Персиваль. Криденс не знает, верить ли, но очень хочется. – Спасибо. Его руки соскальзывают с плеч Персиваля, и он, как обычно, держит их, жесткие, по бокам. Смотрит в последний раз, пытаясь как можно подробнее запомнить лицо. – Мне придержать дверь? – спрашивает Персиваль. – Да, пожалуйста. Дверь открывается – магией, и Криденс чувствует, что только магия способна заставить его отсюда выйти. Никакие естественные причины не вынудят его самому шагнуть за порог. – До свидания, Криденс, – говорит Персиваль. Криденс прикусывает язык, не имея сил сказать что-либо в ответ. Развернувшись, он выходит на лестницу, и дверь за ним захлопывается. Если бы он обернулся дымом, то смог бы просочиться обратно. Ему уже доводилось прятаться в квартире. Он уже жил той жизнью, в которой никто о нем не знал, даже Персиваль. Он мог бы спрятаться снова. Персиваль бы смог его спрятать. Ноги несут Криденса через лестничный пролет вниз, потом еще через один. Он мог бы остаться, кричит все внутри. Он должен остаться! Что он за существо такое – уходить от человека, который его любит? Долгие месяцы он представлял, как Персиваль спасает его, неделями писал ему письма, и вот уходит. Криденсу тошно, плохо до костей. Но он не плачет. – Так быстро? – удивляется Тина, когда Криденс открывает дверь. Криденс молча кивает. – До свидания, мистер Криденс, – говорит картина Идея, но он не отвечает. Это грубо, но он боится того, что может вылететь изо рта, если он его откроет. Все трое, включая Ньюта, несущего новый-старый чемодан Криденса, сворачивают в переулок за Парк Авеню и вдруг оказываются возле 23-й улицы. – Будем маскироваться? – спрашивает Ньют. – Пусть миссис Эспозито хоть на крик изойдет, – выдыхает Тина. – Я слишком устала. Криденс с ней соглашается – молча. Куинни сидит уже в пижаме. И каким-то образом глядит прямо на Криденса, хотя тот всячески избегает смотреть в ее сторону. Ему кажется, она вот-вот скажет что-нибудь… что-нибудь резкое или насмешливое. – Я спать, – говорит Тина. – Куинни, можешь сходить завтра с Криденсом за перчатками? Мистер Грейвз мне ими все мозги проел. – Конечно, Тинни, – отвечает та. – Для Криденса – все, что угодно. Ньют исчезает вскоре за Тиной, оставив Криденса наедине с Куинни. – Он прав, ты знаешь? – говорит она, когда время переваливает за девять. – Я не знаю, о чем ты, – бормочет Криденс. – Мистер Грейвз говорит, что ты хороший парень, и это правда. То есть, я не очень доверяю этому мистеру Грейвзу, но насчет тебя он прав. Ты хороший. Криденс не чувствует себя хорошим. Он чувствует себя гнилым, испорченным. – Поспи, – советует Куинни. – Наутро тебе станет лучше, милый. Следующий час Криденс смотрит в потолок и думает, что она никак не может быть права. Ему никогда не станет лучше. Он сломан в куче разных смыслов. Но Куинни не ошибается: в конце концов Криденс засыпает и просыпается со слюной на щеке и головой, полной снов о Персивале Грейвзе. В общем-то, именно так он обычно и просыпается, только на сей раз сны гораздо реалистичнее. Накинув пальто поверх пижамы, Криденс пробирается в ванную и показывается оттуда приличным человеком – ну или подобием такового. Он варит кофе, но не приветствует Тину, которая бредет в ванную внизу. Потом Криденс готовит завтрак. Куинни, проснувшись, снова называет его «милый». Ньют просыпается последним. – Завтра мы уезжаем, – говорит он за завтраком. От этого Криденса начинает мутить. Куинни заходит за Криденсом на обеденном перерыве. Они во второй раз идут в Macy's, и там такой же хаос, как и в их первый визит. Но теперь им известно, где продаются мужские перчатки, и вскоре Криденс обзаводится парой черных кожаных перчаток, сидящих даже лучше, чем последние, которые он носил, и достаточно длинных, чтобы не беспокоиться, если рукава пальто немного задерутся. – Где ты взяла деньги? – спрашивает он Куинни. – Прости, милый, – она треплет его по плечу. – Я поклялась молчать. В понедельник вечером Куинни готовит черничный пирог, до того сладкий, что Криденсу хочется питаться только им до конца жизни. Она записывает ему рецепт и уверяет, что корочка получится такой же вкусной, даже если придется готовить руками. Тина наблюдает, как Криденс складывает все свои пожитки в дареный чемодан. Потом они немного спорят насчет ее пальто, Тина настаивает, чтобы Криденс оставил его себе. – В Лондоне сейчас холодно, – твердит она. – И мокро. Я читала, там часто туманы. Похоже, все и каждый американские волшебники выросли на книгах о Лондоне, думает Тина, но Криденсу едва ли это известно. Наконец, Криденс складывает в чемодан и пальто. Чемодан явно дорогой, Тина предполагает, что он стоит драготов двадцать. Возможно, это часть набора, а мистера Грейвза даже не волнует, что одного чемодана теперь будет не хватать. Он заставил ее принять у него порядочную сумму. Часть Тина отдала Куинни с наказом перевести в доллары и купить Криденсу перчатки. Остальное она переведет в британское золото и отправит Криденсу в Лондон. И все же этого кажется недостаточно. Но Лондон… Что ж, он, возможно, не совсем такой, каким Тина его себе представляет, однако Ньют работает в Подразделении зверей в Министерстве, что показательно – не охотником. Тина подозревает, что все Подразделение может состоять из одного Ньюта Скамандера, но она не интересовалась. Так или иначе, все знают, что в Лондоне полно призраков и колдунов. Там даже Министерство работает совместно с правительством не-магов. Там до Криденса больше никто не доберется. Ньют будет защищать его с тем же жаром, что и свой чемодан, полный зверья. Почему же ей так грустно? Не из-за того, что Криденсу и мистеру Грейвзу пришлось расстаться. Во-первых, все у них будет хорошо. Мистер Грейвз посвятил ее в этот план с письмами. Кроме того, у него достаточно денег, чтобы приобрести порт-ключ до Лондона, когда вздумается. Мистер Грейвз больше не работает на МАКУСА, и, вероятно, свободного времени у него сейчас столько, что он не знает, куда его девать. На самом деле это и впрямь немного грустно, но Тина понимает, что печалится не из-за этого. Она сидит на своем любимом месте на диване и разглядывает иллюстрацию к немажеской истории о немажеском детективе. Как хорошо, что законы не запрещают покупать у не-магов продукцию: ей нравятся эти дурацкие книжонки. Возможно, ей жаль, что у нее нет таких денег, как у мистера Грейвза? И она может больше никогда не увидеть Криденса? Ладно, думает Тина, захлопывая детектив. Это, конечно, печально. Но за пределами Америки Криденсу будет лучше. Америка не идеальная, и МАКУСА тоже. И они причинили много горя Криденсу, который заслуживает большего. Пусть перебирается в Лондон, копит на палочку Олливандера, перепробует весь ассортимент «Сладкого королевства». Он это заслужил. Может быть, Тина грустит, потому что не едет с ним. Разве она не мечтала о таком путешествии? Все маги в Лондоне старомодные, верно? Они носят мантии, говорят с акцентом и… Там просто все иначе. Этой ночью Тина засыпает, думая не о Лондоне, а о вечере, проведенном с Ньютом. Ей следовало бы думать о Криденсе. О своей работе. О чем угодно. Открыв глаза по будильнику, она видит, что Куинни уже встала. – Доброе утро, – говорит та, когда Тина выглядывает из спальни. – Я вернул вашу кладовку в прежний вид, – сообщает Ньют, порядком озадачивая Тину, только десять минут назад обретшую сознание. Она правда будет скучать по Криденсу, который не пытается заговорить, а дожидается, пока она ополоснет лицо и сделает пару глотков кофе. – Ты когда-нибудь бывала за пределами Нью-Йорка? – спрашивает Криденс таким тихим голосом, что это граничит с заговорщицким шепотом. – Когда училась в школе. И пару раз по работе. Он смотрит на свой завтрак. – Ты справишься, – ободряет Тина. – После Нью-Йорка где угодно жить можно. Куинни болтает с Ньютом о бубликах и сконах, до которых Тине нет ровно никакого дела. – Мы просто обязаны вас навестить, – говорит ему Куинни, и Тина притворяется, что не слышит. Все равно Ньют не выглядит обрадованным перспективе. Криденс надевает новую одежду и подаренное мистером Грейвзом пальто. У Тины ощущение, будто он уезжает на учебу или что-то в этом роде, потому что она задает те же вопросы, которые задавала Куинни каждую осень перед поездкой в Массачусетс. – Все собрал? – По-моему, да. – Будешь нам писать? – спрашивает Куинни. – Не вздумай отправлять письма только мистеру Грейвзу и игнорировать меня. Я обижусь. – Я буду писать, – обещает Криденс. – Шучу, – говорит Куинни. – Я знаю, что будешь. Она улыбается, и Криденс отвечает слабой улыбкой. Он уже выглядит совсем другим человеком. Наверное, из-за слегка отросших волос возле ушей, на местах, где эта жуткая женщина выбривала его наголо. Когда Куинни его обнимает, он лишь слегка напрягается, и она стискивает его изо всех сил. Криденс обхватывает ее за плечи, поглаживает по спине. – Ну, теперь будет кому готовить для Ньюта нормальную еду, а я позабочусь о том, чтобы Тина и мистер Грейвз присматривали за собой ради тебя, – обещает она. Криденс очень серьезно кивает, и Куинни хихикает над его мыслями. У Тины сердце бьется в горле. Вид этих двоих, улыбающихся друг другу, живых и целых, бьет ее прямо в грудь. – Можно? – спрашивает Криденс, и Тина вздрагивает. – Что? – Можно я тебя обниму? – Да… Да! Конечно, можно! Иди сюда. Она помнит, в первый раз, когда они прикоснулись друг к другу, он истекал кровью и слезами, и она осмеливалась только шептать. Она боялась его трогать, а он отползал от нее, сворачиваясь в комок. Она знала, что должна стереть ему память, и она это сделала, но заклинание не сработало. Он запомнил. Теперь Криденс обхватывает ее руками, хоть и напряжен, а Тина укладывает подбородок ему на плечо. И ни один, ни другая не дергаются. – Я буду скучать по тебе, – говорит Тина. – Это было настоящее приключение. Так оно и было, правда? Прошлый месяц был быстрый, как полет без метлы. Иногда ее желудок так подступал к горлу, что она думала, ее стошнит. А иногда как будто падал до самых лодыжек. Все, что могло пойти не так, пошло не так, но в конечном итоге каким-то образом обернулось на благо. Все звери Ньюта целы, и Криденс Бэрбоун тоже в порядке. Это победа, не так ли? Они с Ньютом спасли город и МАКУСА. Криденс спас себя и мистера Грейвза. – Я тоже буду скучать, – Криденс прижимает ее сильнее. – Обещаю писать про все, что у нас происходит. Криденс набирает воздуху, будто готовясь что-то сказать, но осекается. Тина бы посмотрела на сестру в поисках подсказки, но голова Криденса мешает. Они так друг друга и не отпустили. – Вы будете приглядывать за мистером Грейвзом? – спрашивает Криденс. – Разумеется, –Тина и без просьбы планировала это делать. – Надеюсь, мы еще увидимся, – говорит Криденс, разжимая, наконец, руки. – Я тоже. – Спасибо, Тина. Ей вдруг жутко хочется поцеловать его в лоб, будто бы он маленький мальчик, а не взрослый мужчина. Она смеется над собой, и Криденс слегка мрачнеет. – Рада помочь. Прости, Криденс, я глупо себя веду. – Я не считаю тебя глупой, – говорит он ну очень серьезно. Тина смеется сильнее, над собой, в основном. – Не давай Ньюту попадать в истории, – просит она, как будто Криденс сам по себе не горазд вляпываться в неприятности. – Постараюсь, – вздыхает он. – Что ж, – Тина выпрямляется. Сегодня на ней одна из нарядных материнских блузок, туфли на каблуках и даже шелковые чулки. Для января погода на редкость теплая, пусть выходные и были морозными. – Мне пора, – говорит Криденс. – Не хочу, чтобы по моей вине мы опоздали. – Об этом я волнуюсь меньше всего, – замечает Ньют, шагая через гостиную. Тина думает, что надо было и у него проверить, точно ли он все взял. – Готов? – спрашивает Ньют. Криденс кивает. Тина смотрит, как он спускается в чемодан – с неестественно прямой спиной и опущенной головой – и на глаза наворачиваются слезы. – Тинни, дорогая, – говорит Куинни. – Мне пора на работу. Увидимся вечером, да? И целует ее в щеку. – Остались только мы? – спрашивает Ньют. Он щелкает чем-то на застежке – навесной замочек, что ли? Потом дотрагивается палочкой, и чемодан обматывают несколько витков бечевы. – Да, – соглашается Тина. – Только мы вдвоем. – Мне надо… ну, маскироваться? Вдруг миссис Эспозито. – Если хочешь, наверное? Не проходит и минуты, как они уже оба в юбках и на каблуках. Ньют смущенно улыбается, и Тина невольно начинает смеяться. На самом деле ей больше хочется плакать, но Ньют такой смешной. Может, он специально пытается ее развеселить? – Вот так, – говорит он. – Идемте, мисс Голдштейн? – Да, мистер Скамандер. Идемте. В подворотне за домом Ньют возвращает себе привычный облик. – Ты все взял? – спрашивает Тина. – Все носки, всех зверей. – Ум-м-м, – Ньют смотрит в сторону. – Да. Да, точно все. Тина не особо удивится, отыскав где-нибудь под диваном шерстяной носок с танцующими бобрами. Но наткнуться на бесхозного зверя на улице ей не улыбается. – Тогда в порт, – говорит она и пытается улыбнуться. Ньют улыбается в ответ, но улыбка быстро исчезает. – Да, конечно. Аппарировать туда довольно рискованно, но Тина знает хорошее место. И идти оттуда недолго, хотя улицы полны людей. Ньют то и дело задевает кого-нибудь чемоданом, но никто даже не оборачивается, а Тина не утруждает себя извинениями. Чем ближе корабли, тем гуще становится толпа. У Тины все сильнее перехватывает горло, палочка покалывает бедро. Они останавливаются футах в двадцати от трапа для второго класса. Тина почему-то думает о том, как тихо сегодня будет в квартире. Никаких унылых взглядов Криденса, брошенных через стол. Никаких многословных баек Ньюта о том, как его укусил очередной экзотический зверь в очередной далекой стране. Никаких неожиданных взрывов смеха Куинни над подслушанными мыслями. Она притворялась, что просто читает смешную книгу, но Тина-то знала Куинни еще до того, как та научилась читать. Ни одна книга не заставляет ее так много смеяться. – Я… э-э-э… – начинает Ньют. – Правда? – говорит Тина, будто бы понимает, что он собирался сказать. А вдруг он хотел пожаловаться, как ужасно провел время в Нью-Йорке! Откуда ей знать, о чем он думает? Потом Тина болтает какую-то чепуху – что первым приходит на ум. Не то, что действительно хочет сказать, разумеется, да и она толком не знает, чего хочет. Ньют все равно не сможет остаться: Госпожа Пиквери им головы пооткусывает. А Криденсу будет безопаснее где угодно, лишь бы подальше от Нью-Йорка. Но дело в том… Вся суть в том, что Ньют ворвался в ее жизнь и перевернул ее вверх тормашками. Когда он появился, Тина прозябала в Отделе палочек, Криденс Бэрбоун мучился во тьме, а Геллерт Гриндевальд бегал по городу, притворяясь Персивалем Грейвзом. Кто знает, что из всего этого вышло бы, если б не Ньют! Но это просто ее жизнь, а он должен возвращаться к своей, верно? Министерство, книга, Лондон, красивая женщина с цветами в волосах. Тина не является частью его жизни. Даже самой маленькой. – Хорошо, что расследовать мое дело взялась именно ты, – шутит Ньют. Но, улыбаясь, на нее не глядит. И Тина не знает, должна ли улыбнуться в ответ. Ньют обещает ей – хоть она сомневается, что он сдержит слово – жить тихо. Потом что-то происходит. Тина даже не уверена, каким образом. Он на нее смотрит. Без улыбки. Прямо на нее, будто она сказала что-то поразительное, и он не знает, как отреагировать. Она смотрит в ответ. Вот на что она надеялась в парках и в буфете Вулворт-билдинг. Вот что пришлось бы куда больше к месту, если бы случилось в то время, которое она провела с Ньютом после обеда, изо всех сил стараясь не думать, чем занимаются Криденс и мистер Грейвз. И самое худшее место, где это может случиться – здесь, в доках, возле трапа на паром, которым Ньют уплывет в ближайшие пять минут. Почему именно сейчас, думает Тина. Почему не в другое время. Возможно, она знала бы что сделать или что сказать. А так она спрашивает: – Лета Лейстрендж любит читать? Потому что это, наконец, происходит, и она просто не может позволить этому случиться, лучше все замять и перевести на другую тему. Слишком поздно. А сейчас? Сейчас ей хочется заплакать. Разве недостаточно того, что они живы и целы? Почему-то нет. Просто нет. – Я изменился, – говорит Ньют. – Наверное. Возможно, немного. Будто бы он не перевернул ее жизнь вверх дном за какой-то месяц. Когда Ньют обещает прислать ей копию книги, Тина неприкрыто плачет. Но все равно улыбается от его очаровательной искренности. Ей в самом деле хочется прочесть эту книгу. Потом Ньют трогает ее волосы и задевает щеку большим пальцем – просто поправляет выбившуюся прядь, но Тина не чувствует никаких выбившихся прядей, только его прикосновение. Когда он уходит, она касается щеки, чувствуя себя до невозможности глупо. Но вот она поднимает глаза, и Ньют снова перед ней. – Прости, – выпаливает он. – Ты бы сильно возражала… если бы я передал тебе копию лично? – Я была бы рада, – говорит Тина, но этого недостаточно, верно? – Очень рада. И на секунду она думает, что он… нет, не остается, но мог бы… Ну, поцеловать ее. Жуткая глупость, разумеется, они совершенно чужие друг другу. Он покидает страну, его паром вот-вот уйдет. Скорее, она понимает, что хочет, чтобы он ее поцеловал. И хочет поцеловать его. Эта секунда подошла бы идеально, но Тина только смотрит, как Ньют разворачивается. У него, думает она, очень красивые глаза. И веснушки. И очаровательный шрамик на переносице. А потом Ньют шагает по трапу со своим билетом во второй класс. А в его чемодане бесчисленные волшебные звери и один Криденс Бэрбоун. И тех, и другого по магическим законам США положено убить на месте. Поэтому все, что им остается, уезжать. Так безопаснее, думает Тина. В Лондоне они будут в безопасности. Она думает об этом три дня, а тем временем Министерство Магии выигрывает петицию об экстрадиции Геллерта Гриндевальда в Англию. И Тина Голдштейн уже не так уверена, что в Лондоне безопасно. Но она хочет, чтобы там было безопасно. Хочет, чтобы Криденс, Ньют и все звери Ньюта жили спокойно. И она верит в Ньюта, правда. Через неделю, подсчитывает Тина, они доберутся до места. Отправят письмо. Даже если Ньют забудет, Криденс наверняка напишет. Может, не ей, но мистеру Грейвзу он точно напишет, а потом почувствует себя виноватым, если хотя бы раз не напишет и ей, раз уж она предложила быть посредником. В пятницу вечером Тина ужинает с мистером Грейвзом и ограничивается лишь тем, что проливает на себя немного воды. Он вежливо делает вид, что не заметил. Они говорят о последнем деле Тины, а потом Грейвз допивает виски и спрашивает: – Как вы думаете, у него все хорошо? На это у Тины ответа нет. Она ждет письма – или какого-то знака. И так же поступает мистер Грейвз, который просит называть его Персивалем, но продолжает обращаться к ней по фамилии. Ровно через две недели после того, как Ньют Скамандер и Криденс Бэрбоун покинули Америку, сестры Голдштейн просыпаются навстречу почте: конверту, набитому письмами из Лондона, и "Нью-Йоркскому Призраку". Заголовок гласит: «ГРИНДЕВАЛЬД СБЕЖАЛ»