Восставшие из руин

Ньют не обращает внимания на булавку в галстуке Криденса. То есть, он ее замечает, но о том, что ее не было, когда Криденс уходил, не думает. Может, Криденс ее купил. И Ньют ничего не спрашивает. Смотреть Криденсу в глаза так же сложно, как и большинству людей – с дополнительным усложняющим фактором в виде того, что Криденс вечно выглядит так, будто предпочел бы, чтобы на него не смотрели. И все-таки, после того, как Криденс зачем-то извиняется за позднее возвращение (можно подумать, Ньют ждал его к какому-то определенному часу), они чудесно проводят время за беседой о восточной магии, открытии японских границ, путешествии туда Ньюта и правильном способе лечить укус каппы. Ньют как раз закатывает рукав, чтобы показать Криденсу шрам, когда приходят Тина и Куинни. – Поверить не могу, что ты меня ждала, – удивляется Тина. – А если бы я на этом брифинге с Лимусом несколько часов сидела? – Тогда я ждала бы несколько часов, – мягко отвечает Куинни. Ньют выходит в кухню их поприветствовать, за ним следует и Криденс. Тина в полуснятом пальто смотрит прямо на него, и Ньют в свою очередь выдерживает секунды две, прежде чем отвести взгляд от ее лица. Как на его вкус, лицо вполне симпатичное, но от этого становится только хуже. Ньют барабанит пальцами по столу и поднимает глаза, лишь когда замечает движение. Женщины сняли верхнюю одежду, Куинни уже принялась готовить ужин. Заметив, как Тина хмурится, Ньют прослеживает направление ее взгляда – та смотрит на галстук Криденса и булавку, которую Криденс все трогает левой рукой. Отведя глаза, Ньют случайно ловит взгляд Куинни. Та глядит в упор, а за ее спиной готовится ужин. Ньют быстро отворачивается. – Как день? – интересуется он, не обращаясь ни к кому в особенности. – Длинный, – выдыхает Тина. – Меня все еще не подпускают к делам, в которые, как они выразились, я была лично вовлечена. Но знаете, кто-то случайно проклял целую дорогу возле Сент-Луиса. Это и не дорога толком, там участок с лесом с обеих сторон. Непонятно, кто это сделал, но там уже пропали два не-мага и пятилетний ребенок из волшебной семьи. – Они уверены, что это проклятие? – О да. На фотографиях выглядит впечатляюще: дорога буквально закручивается. Что-то темное в известняке. Двое местных авроров докладывали Лимусу, это мой теперешний босс, и мне надо проанализировать все их рапорты. На волне упоминания о неудачной обходной иллюзии Ньют спрашивает: – Думаешь, это может быть связано с… И почти закрывает себе рот рукой. – Определенно, – соглашается Тина. – Или кто-то вдохновился. В Миссури много гадости творится. У не-магов свои проблемы, но нам это небезразлично. Насколько Ньют понимает, Миссури не так далеко от Нью-Йорка, как Аризона, но и не то чтобы совсем близко. Он отвлекает себя дискуссией насчет трудностей отмены неудачных заклятий. Похоже, на пару с Тиной им неплохо удается донести до Криденса основные принципы. Потом Куинни подает ужин. Ньют оказывается напротив Тины за узкой частью стола и случайно задевает ногой ее ногу. – Прости, – говорит он в тарелку. – Ничего, – отвечает Тина. Они молчат, хуже того, Криденс и Куинни тоже помалкивают. Ньют начинает прикидывать, стоит ли что-нибудь сказать, да хоть отпустить комплимент еде. – Итак, Криденс… – начинает Куинни. Ньют смотрит налево, потом вперед. Когда Тина глядит на Криденса, она поворачивается к нему в профиль. У нее весьма милый нос. – Как дела у мистера Грейвза? – продолжает Куинни. – Что? – голос Тины взбирается до небывало высоких нот. Ньют, встревоженный, поглядывает на Криденса. Тот крепко сжимает вилку и не поднимает глаз. – У него все нормально. – Криденс, – произносит Тина с очень профессорскими интонациями. – Он ходил в гости, – вставляет Куинни. – И не собирался вам рассказывать. – Собирался, – возражает Криденс. – Просто не за едой. – Да, разумеется. Ты сказал Ньюту, что идешь за покупками. Упс, думает Ньют. – У тебя нет необходимости нас обманывать, – серьезно говорит Куинни. – Да, нет, – как можно мягче поддакивает Ньют. Он косится на Тину, которая выглядит порядком рассерженной, и быстро переводит взгляд обратно в тарелку. – Ты хоть хорошо провел время? – Ньют старательно орудует ножом и вилкой. – Да, – отвечает Криденс. – Было очень мило. – Как ты… – начинает Тина. – Почему ты… Стоп. Она приподнимает руку, и от Ньюта не укрывается то, как Криденс вздрагивает. Но Тина лишь делает глубокий вдох. – Где ты встречался с мистером Грейвзом? – спрашивает она. – Он приходил сюда? – Нет. Тина выдыхает, опуская плечи, и кажется, ей требуется немало таких вот глубоких вдохов, чтобы заставить себя снова сесть прямо. Ньют совершенно точно не смотрит, как с каждым вдохом двигаются часы на ее груди. – Пожалуйста, не говори, что ты ходил к нему, – просит Тина через секунду. Криденс молчит. – В какое время? Сколько было времени, когда ты к нему пришел? – Я не знаю. У него ведь нет часов, думает Ньют. – За тобой кто-нибудь следил? По пути туда или обратно? Ты долго там пробыл? – Около часа, – отвечает Криденс. – Примерно. – Ладно. Не так уж долго. Если это было около трех, то, может… Может, и обойдется. От резкого скрежета металла по фарфору Ньют подпрыгивает на стуле. И смотрит на Криденса, вернее, на пустой кулак Криденса, лежащий на столе. – Я пойду к нему еще, – произносит он голосом, напоминающим свернувшуюся змею, предупреждающую, что чувствует себя в опасности и может броситься. – Ладно, – говорит Тина. – Когда? Он назначил время? Ньют смотрит, как пальцы Криденса расслабляются. – Так что? – торопит Тина. – Он сказал, мне следует посоветоваться с тобой, – говорит Криденс. – Ну конечно. Такие слова надо бы произносить раздраженным тоном, но голос Тины звучит, напротив, довольно. – Сперва мне надо убедиться, что никто тебя сегодня не видел, потому что график могли и поменять. Долгая секунда тишины. Потом Криденс выдыхает: – О. – И я пойду с тобой, – припечатывает Тина. Куинни фальшиво изображает приступ кашля. – Я не собираюсь с ними сидеть, – говорит Тина сестре. – Погуляю по парку, например. А они пусть разговаривают… или чем они там занимаются. – Я мог бы погулять с тобой. Ньют произносит это совсем не громко, но на него разом обращаются взгляды всех присутствующих. Происходящее так живо напоминает ему собственную семью, что он, оказавшись под прицелом неожиданного внимания, сжимается на стуле. – Если ты не против, конечно, – бормочет он. – Знаете, на Парк Авеню то и дело открываются новые кафешки, – отмирает Куинни. – Вы могли бы там пообедать, пока Криденс навещает мистера Грейвза. Если бы Ньют и без того не сосредоточился на своей тарелке, то заметил бы, что Тина столь же внимательно разглядывает свою. – Мне нравится смотреть на строительство в Мидтауне, – говорит Криденс. – Там каждый раз появляется что-то новое. Хотя по сравнению с магией это, должно быть, выглядит не так впечатляюще. – Ага, – кивает Куинни. – Почему бы вам не пойти всем вместе? – Пожалуй, – соглашается Тина. – Ньют, хочешь? Ты все равно еще не успел как следует осмотреть город. – Все, что я успел увидеть, – начинает Ньют, – было… красивым. Наверное, настоящей ссорой случившееся не назовешь, раз никто не пытался никого проклясть, и ничего не разбилось, но Ньют на всякий случай не поднимает глаза до конца ужина. Меньше всего на свете ему хочется знать, смотрит ли на него кто-нибудь. Еда, по крайней мере, отличная – как и всегда. На другой стороне Манхэттена Персиваль Грейвз игнорирует предписание колдомедиков принимать зелье во время еды. Вместо этого он пьет кофе, сдобренный хорошей порцией ликера – достаточной, чтобы заныли зубы. Этим коктейлем Грейвз сопровождает многочасовое чтение латинского текста, такого старого, что он все еще на свитке. Тема: человеческая трансфигурация, как она выполняется и как распознать, что она была выполнена. Грейвз шепчет согревающие чары над чашкой, чтобы кофе оставался горячим, а после каждого глотка ставит чашку и на несколько секунд подносит ладонь к губам. Если он при этом думает о Криденсе Бэрбоуне, то никакое самое сильное Империо не заставит его в этом сознаться. Он как раз держит пальцы у рта, когда голос Идеи объявляет: – Мистер Персиваль Грейвз из квартиры 602, вас хочет видеть Госпожа Президент Серафина Пиквери. Я подозреваю, сэр, что вы не рады визиту, но ее имя по-прежнему в списке лиц, которые имеют круглосуточный доступ в вашу квартиру. Если это больше не так, прошу обновить информацию, сэр. Грейвз даже не пытается скрыть раздражение. – Благодарю, Идея. То, как нимфа обращается к нему «сэр», неизменно напоминает ему о Голдштейн. Поднявшись, Грейвз оставляет кофе и свиток на столе. Жестом застегивает пуговицы на рубашке и подзывает пиджак из спальни. Он не помнит, где оставил тапки, поэтому придется Серафине любоваться его босыми ногами. Не умрет. Он открывает дверь, оставляя цепочку, и ждет, пока Серафина появится на ступеньках. – Пиквери, – говорит он при первом же взгляде на платиновые кудряшки и темный тюрбан. – Что ты здесь делаешь? – Вижу, картина обо мне сообщила, Персиваль. – Praemonitus, – отвечает он, – praemunitus*. Она вздыхает, и он замечает бутыль у нее в руках. – Удивлена, что ты оставил меня в списке разрешенных гостей, – говорит Серафина. – Это значит, что ты впустишь меня в дом? Грейвз смотрит на нее: на ней не мантия, как в суде, и не один из костюмов, которые она носит на работе, а значит, Серафина здесь не для разговоров о политике, хотя в это и сложно поверить. Волосы ее уложены очень аккуратно, одежда повседневная, будто она старается выглядеть расслабленной. – Ты пришла вернуть мне палочку? – спрашивает Грейвз. – Еще нет. Абернати говорит, работа еще не закончена. – Этот сукин сын никогда меня не любил, – бормочет Грейвз. Серафина слегка поджимает губы, и Грейвз замечает, что у нее темная сливовая помада. Это вечерний макияж, он уверен – он делал комплименты чему-то такому раньше, за устрицами и веселящей водой. – Ладно, – говорит он и открывает замок. Дверь распахивается, ясно давая Серафине видеть, как Грейвз не готов сейчас к чужой компании. Кресла по-прежнему стоят друг напротив друга, и дверь в разоренную спальню не закрыта. – Вижу, ты прибрался. Грейвз выбрасывает руку: дверь с шумом захлопывается – но Серафина даже не моргает. – Мне отнести это в кухню? – она держит бутыль изящно, как на рекламном плакате. Правда, у блондинок с рекламных постеров не такое телосложение. А жаль, думает Грейвз, из Серафины вышла бы прекрасная модель или лицо какого-нибудь бренда. – Я сам, – говорит он, не очень-то вежливо выхватывая бутыль магией. К тому времени, как он возвращается, Серафина уже успевает повесить пальто, разуться и занять кресло. Палочка мелькает у нее между пальцев. – Удобно? – спрашивает он. – Нет. Грейвз опирается о спинку другого кресла, черная кожа холодит ладонь. Он думает о Криденсе. – Не жди, что я попытаюсь это исправить, – предупреждает он. – Не жду, – отвечает Серафина. – Мой комфорт больше не твоя ответственность, если вообще когда-то таковой являлся. – Отрадно знать, что ты видишь это именно так. – Ты будешь садиться? – Нет. Серафина смотрит на него. – Полагаю, именно здесь сидел твой предыдущий гость, – произносит она после долгих секунд молчания. – Понятия не имею, о чем ты, – Грейвз пальцем выводит латинские слова на коже обивки. – Черт возьми, Перси. – Целый дьявол, – слабо откликается он, заставляя Серафину нахмуриться. – Кто это был? Аврор не рассмотрел, как следует, чтоб ты знал. – Голдштейн, – выпаливает он, быстро соображая. Он узнал пальто на Криденсе. – Порпентина Голдштейн. – Ты шутишь, – говорит Серафина. А потом: – Нет, не шутишь. Она позволяет себе вздохнуть, и Грейвз подмечает характерное напряжение в области ее бровей – это значит, она пытается не закатить глаза. Он бы на ее месте не удержался. – Ты же знаешь, что я ее спрошу. И если ты меня обманываешь, у нее будут неприятности. Грейвз верит, что, если Голдштейн в самом деле спросят, она соврет. Пусть даже Криденс с ней не говорил. Пусть даже и не собирался. Пусть даже он никогда не придет опять, что вполне вероятно. Грейвз уверен, что она солжет ради них обоих. Она уже доказала, что готова нарушить закон из-за Криденса Бэрбоуна, а потом стоять перед Серафиной Пиквери и лгать, чтобы защитить его. Порой Грейвз почти всерьез думает написать ей письмо, в котором выразить чистоту своих намерений относительно Криденса, пока его не вызвали на дуэль. – Это все? – спрашивает он. – Нет, – говорит Серафина. Он ждет, попутно размышляя, как бы быстрее справиться с латинским текстом. – Министерство захочет его заполучить. Говорят, он должен сперва ответить за то, что там сделал, словно им не терпится застолбить убийцу. Грейвз сжимает пальцы на спинке кресла. – Сомневаюсь, – цедит он сквозь зубы. – Ах, я могу узнать дерьмо, когда его чую, Перси, – говорит Серафина. – И да, это дерьмо. – Ты можешь это остановить? – Я стараюсь. Но прошение передали в международный суд. Сказали, мне нельзя доверять, потому что… - она шипит вместо того, чтобы произнести то, о чем они оба думают. – А могла бы просто плюнуть. – Если хочешь… – начинает Грейвз. – От этого заклинания зубы портятся, – перебивает Серафина. – К тому же, ненавижу накладывать такие на саму себя. Но если захочешь плюнуть кислотой в этого конкретного слизняка, могу подсказать, куда они его посадят. – Нет, – открещивается Грейвз. – Но спасибо за предложение. Он держится за спинку кресла очень крепко – чтобы не дрожала рука. Другую руку прячет под пиджаком. – Я решила, тебе нужно знать. Хотя допуска у тебя уже нет. – По очевидным причинам, – откликается Грейвз. Когда между ними снова повисает тишина, Грейвз вынимает руку из-под пиджака и берется за спинку кресла уже обеими. – Мне скоро уходить, – говорит Серафина. – Так уходи сейчас, – отзывается он. Ее пальцы сжимаются на рукояти палочки, и Грейвз понимает, что всегда считал, что цвет ее помады отлично сочетается с цветом палочки. Говорил ли он ей это когда-нибудь? Он не помнит. – Надеюсь, веселящая вода тебе понравится, – Серафина встает. – 1871-й все-таки. Грейвз не благодарит ее, но придерживает дверь рукой, а не магией. Серафина стоит в пороге гораздо дольше, чем позволяет его терпение. Наложенные им охранные чары плохо работают при открытой двери. Когда Грейвз уже почти готов выпихнуть ее на площадку, Серафина прячет палочку в рукав и гладит его по щеке. – Я сделаю то, что должна, – говорит она. – Как и всегда, – вторит он, не пытаясь скрыть горечь. – Перси, – она проводит ладонью по его вечерней щетине. – Сера. – Позаботься о себе. Привстав на носки, Серафина слегка прижимается сливовыми губами к его щеке. Грейвз чувствует липкий отпечаток помады, но не тянется его стереть. Он застывает, будто задетый Оглушающим заклятием. – Надеюсь, когда-нибудь мы снова будем друзьями, – говорит Серафина. – Доброй ночи. Когда она ступает на лестницу, Грейвз захлопывает дверь. На следующий день, между брифингами по безопасности и экономике, диктовкой меморандумов и подписыванием ходатайств, президент МАКУСА набирает в личном лифте код Отдела по расследованию особо важных дел. Голдштейн вернули прежний кабинет, и найти ее нетрудно. Госпожа Президент Пиквери идет по департаменту с целенаправленностью, которая удерживает людей от расспросов, куда и зачем она направляется, еще с того времени, когда ей было десять лет. – Голдштейн, – говорит она вместо приветствия. Голдштейн выглядит человеком, слишком занятым, чтобы следить за внешностью. Она сидит, поставив локти на стол, с ручкой в одной руке и пончиком в другой. Вторая пуговица на неважно сидящей блузке то ли расстегнулась, то ли не была застегнута изначально. – Госпожа Президент, – Голдштейн смотрит большими удивленными глазами, выпрямляется и роняет пончик, осыпая темно-серый пиджак сахарной пудрой. Если бы на ее месте был кто-то другой, Серафина могла бы проигнорировать это. – Где вы были вчера в час дня? – спрашивает она. Глаза Голдштейн расширяются еще больше. Она бросает взгляд на рассеянные по столу бумаги, потом – на зажатую в пальцах ручку и снова смотрит на Серафину. – Я… э-э-э… кажется, я обедала, Госпожа Президент. Серафина наблюдает, как Голдштейн ерзает, стараясь поддерживать зрительный контакт. Немного практики и силы воли, чтобы заработать несколько очков в собственных глазах, но Серафина Пиквери при желании умеет не моргать дольше других. – И где же вы обедали? – М-м-м, не здесь. Серафина поднимает бровь, Голдштейн, слегка поежившись, опускает глаза. Похоже, замечает, наконец, пудру на пиджаке и пытается ее стряхнуть. – Я… то есть… наверное, – бормочет она. Потом вздергивает подбородок и встречает взгляд Серафины. – Я ходила навестить мистера Грейвза, Госпожа Президент. Она выпаливает все это очень быстро, с заметно взволнованным видом. Серафина кивает. – И упомянете это в докладе Лимусу? Голдштейн сглатывает и смотрит на Серафину глазами, которые можно охарактеризовать только как «щенячьи». В некотором смысле она похожа на Персиваля, хотя по большей части и выглядит его полной противоположностью. – Да, – говорит Голдштейн с практически вопросительной интонацией. Та часть Серафины Пиквери, которая президент Магического конгресса США, считает, что импульсивного, пусть и многообещающего аврора – замешанную в махинациях опасного преступника и выказывающую очевидную склонность к подозрительным магам, вроде Ньюта Скамандера и Криденса Бэрбоуна – следует держать подальше от могущественного мага, чья личность была украдена тем самым опасным преступником, и чье психическое здоровье и благонамеренность еще под вопросом. Но часть Серафины Пиквери, из-за которой ее пожелал иметь у себя каждый факультет Ильверморни, эта часть думает: «Что ж, Персиваль хоть с кем-то обедает… Уже хорошо». Она знает, что это была не Порпентина Голдштейн, разумеется. Бедняга выглядит так, будто вот-вот забьется в нервном припадке. Но упорно придерживается своей лжи. Ну а Серафина может придерживаться того, чтобы ей верить. – Как продвигается дело из Сент-Луиса? – спрашивает она. – Почти закончено, – Голдштейн бешено кивает. – Я просто перепроверяю числа и даты. – Хорошо, – говорит Серафина. – Я дам знать тем, кто занимается делом Грейвза, что вы скоро освободитесь. Голдштейн открывает рот. – Что? То есть, я не расслышала, Госпожа Президент. – Мне рассказывали, там довольно скучно, – продолжает Серафина. – Но раз уж у вас такая заинтересованность, не вижу смысла запрещать вам участвовать. Стивенс введет вас в курс дела после обеда. По причинам, о которых Серафина не хочет даже задумываться, ее слова заставляют Голдштейн улыбнуться. А улыбка в свою очередь заставляет саму Серафину на секунду задержаться, хоть она решительно не может сказать, почему. – Составите рапорт для Лимуса, когда закончите с Сент-Луисом, – она разворачивается. – Да, Госпожа Президент, – четко произносит Голдштейн. «Спасибо» долетает до Серафины уже в коридоре. Примерно в это же время Персиваль Грейвз понимает, что читает одно и то же шестой раз и не может вникнуть в смысл. Он все пытается перевести предложение с латыни, пока не соображает, что оно на самом деле на английском. В висок вгрызается острая, очень специфическая боль – знак того, что он перебрал кофеина и недобрал сна. Эту боль, как и нудное нытье в ноге и онемение рабочей руки до локтя, он чаще чувствует, чем нет. И игнорирует ее, как игнорирует голод до тех пор, пока перед глазами не начинают плясать черные точки. Если бы он до сих пор был Директором Отдела магического правопорядка, это заботило бы его куда сильнее. Ведь тело страдает от голода, недосыпа и ран, а магия всегда ощущалась продолжением тела. Но все, для чего ему могло бы понадобиться быть на пике физической формы, требует наличия палочки, которой у него до сих пор нет. Грейвз поднимается из-за стола, слыша, как кости в колене трутся друг о друга. Вокруг никого нет, и он битый час проверял охранные чары, потому уверен, что в квартире за ним никто не шпионит. Скорее всего. Он так надеется. А значит, можно опереться на стол и хорошенько растереть колено, пока бедро не перестанет сводить судорогой. Грейвз ходит взад-вперед по библиотеке, пока не стихает боль, а потом вручную относит пустую чашку в кухню, просто чтобы еще немного размять ноги. С самого визита Криденса он не мылся, не брился и не переодевался, и не сделал бы даже того малого, что делал, если бы… Если бы каким-то чудом у него не сохранились остатки гордости. Несмотря на грандиозные усилия вселенной его от них избавить. – Дерьмо, – бормочет Грейвз под нос – первое слово, сказанное им за день. Он не хочет надеяться, что Криденс вернется. Было бы лучше, думает он, если бы Криденс не приходил, исчез бы из страны, позволив считать себя мертвым. Так было бы безопаснее для обоих. Но прошедшие несколько недель принесли много открытий. Грейвз знает, что он не совсем тот человек, каким себя считал. А Криденс? О, он определенно не тот, каким Грейвз его считал. Порой он гадает, ошибается ли насчет вообще всего. Быть может, Гриндевальд убил его еще в ноябре, а каждая минута после – лишь ад, сотворенный специально для Персиваля Грейвза. Однако даже война не сделала его верующим, и он не намерен позволить этого какому-то психопату. В этом аду, на редкость реальном, Персиваль Грейвз – трус, который каждую минуту каждого дня мечется между страхом одиночества и страхом высунуться из дома. Вот Криденс Бэрбоун, он пережил издевательства, голод, совращение, предательство и смерть. Ко всему этому Грейвз либо приложил руку, либо не смог предотвратить. И вот Криденс волшебник и любит его – нечто из разряда диких фантазий, которые Грейвз извлекал из самых дальних уголков разума и только будучи наедине с собой. О да, Криденс волшебник, и он пришел к Грейвзу, сам, один, и сидел здесь, в кресле напротив, в гостиной Грейвза. Это было бы как самый сладкий сон, если бы квартира не ощущалась пустым склепом или просторной тюремной камерой. Все вещи, которые Гриндевальд не уничтожил исключительно из садистской радости, Грейвз разнес в порыве собственного гнева. Он привык считать себя совсем, совершенно другим человеком, нежели такие, как Гриндевальд. Грейвз хромает в спальню, чтобы оценить ущерб. До этого он предпочел делать вид, что там ничего нет. В первую же ночь, охваченный жуткими кошмарами, он сломал кровать. Все остальное доломал, разозлившись из-за испорченной кровати. В принципе, одежду он разбросал еще раньше. Просто не мог вынести ее вида, пока стоял и пытался определить, какие именно вещи носил Гриндевальд, гуляя по городу под его личиной. Эту сапфирово-синюю рубашку? Коричный жилет с шелковой подкладкой? Лиловый галстук? Порядком уродливый галстук, между прочим. Грейвз подбирает его и заставляет рассыпаться пеплом. Он думает о Криденсе – он часто думает о Криденсе, правда – и о том, как мало у того имущества. Нет, это не благотворительность. Грейвз предпочел бы видеть на Криденсе свое пальто, а не Тины Голдштейн. В этом нет ничего благородного. Это не доброта, скорее, какая-то извращенная форма ревности. Пытаясь ее заглушить, Грейвз перебирает одежду. Все, что не захочет Криденс, он сможет просто сжечь. Через несколько часов комната обретает нормальный вид. Галстуки свернуты и рассортированы по цвету. Рубашки сложены и выглажены. Брюки, пиджаки и жилеты разобраны. Грейвз даже чертовы носки разложил по парам. В стороне валяется кучка вещей настолько уродливых, что он никому бы их не отдал, не говоря уже о Криденсе. Их он сжигает щелчком пальцев. Когда одежда чернеет и рассыпается, с плеч будто падает часть тяжести. – Наверное, эти следует заменить, – говорит он сам себе. Сейчас у него есть два костюма, а новых носков и белья хватит на несколько дней, даже если он вдруг забудет, как пользоваться очищающим заклинанием. Тело молит о сне, но вместо этого Грейвз моется и бреется. Расчесывает волосы. Надевает костюм, в котором был, когда на нем церемониально разомкнули наручники на радость охочим до зрелищных снимков журналистам. Выбирает темное пальто с еще более темной подкладкой. Потом идет вниз. Это не первый раз, второй. Сейчас он ненавидит эту квартиру, но не хочет ее покидать. К тому времени, как он спускается, нога ноет, а горло едва пропускает воздух. – Добрый вечер, мистер Персиваль, – приветствует Идея. – Отправляетесь на прогулку? – Да. Ему нужны перчатки, шарфы и новые гамаши. Запасные подвязки тоже не помешали бы. Грейвз идет вниз по улице. МАКУСА наверняка назначит кого-нибудь за ним присматривать, и кое-кто из приближенных Гриндевальда тоже очень заинтересуется его передвижениями. Нырнув в первый же переулок, Грейвз аппарирует в Гарлем. Потом, не дав желудку успокоиться после первого прыжка, исчезает, чтобы возникнуть в Астории. Проходит несколько кварталов, унимая тошноту, и перемещается в Леннокс-Хилл. Он все еще думает о Криденсе, так что следующая остановка – Челси, хоть и не рядом с домом Голдштейн. На мосту через Ист-Ривер Грейвз свешивается через перила, и его все-таки выворачивает. В желудке ничего, кроме кофе и зелий, но и они там не задерживаются. Когда он оказывается на Бруклин-Хайтс, по другую сторону моста, затылок у него мокрый. Такие беспалочковые аппарации волшебника послабее могли бы и убить, поэтому от Бед-Стай до Вильямсбурга Грейвз идет пешком, убеждая себя, что он еще вполне ничего себе. Потом перемещается обратно в Мидтаун, чувствуя себя больше трупом, чем обычно. Там он встряхивается и смахивает с плеч приставшие ворсинки. Холодный ветер, гуляющий между зданиями, осушает пот на чисто выбритом лице. Наконец, он чувствует, что в состоянии пойти по магазинам, и, вероятно, у него есть час или чуть больше, прежде чем слежка его отыщет. В особенно морозном переулке Грейвз заходит за здание и магией открывает металлические ворота, за которыми скрывается втиснутая в середину Швейного квартала мостовая с магазинами, помещающаяся внутри здания. Не желая показываться портному в столь унылом виде, Грейвз направляется прямиком в магазин парфюмерии. Даже воздух, ускользающий через щели в рамах и под дверью, настоящая какофония ароматов. Легкие ноты кедра и свежих яблок мешаются с ванилью и мускусом, чувствуясь даже на улице. Владелица магазина – темноволосая женщина с выделяющимся на узком лице носом – оборачивается, когда он открывает дверь. – Мосье Грейвз, – говорит она. – Вы уже много месяцев не омрачали мой порог своим присутствием. От облегчения у него слабеют ноги. – Я был нездоров. – Ясно, мосье. Что я могу вам предложить? – Может быть, у вас еще остались бритвенные наборы вроде того, что я брал несколько лет назад? И бутылку моего обычного. – Разумеется. Вам парфюмерную воду или туалетную? Способность найти именно то, что нужно, и легко это приобрести кажется маленьким удовольствием. С большой натяжкой это можно считать успехом, а успеха Персиваль Грейвз не ощущал уже несколько недель. На одеколон, шелковые галстуки и муслиновые пижамы он тратит куда больше, чем намеревался, а до портного не добирается вовсе. Это может подождать, пока тело перестанет казаться таким чужим. Он обойдется двумя костюмами. Как-нибудь. Этой ночью Грейвз спит – не в своей спальне, но спит. В субботу утром все в квартире Голдштейн завтракают прямо в пижамах. Ньют и Куинни оживленно болтают о Лондоне, Криденсе и путешествиях. Тина молча поглядывает на Криденса. Ей не надо читать мыслей, чтобы быть уверенной: если она вскорости не отведет Криденса повидаться с мистером Грейвзом, тот пойдет сам – опять. И не то чтобы она сможет его остановить – о чем оба прекрасно осведомлены. – Давай сегодня, – шепчет она, и Криденс вскидывает голову. У Ньюта билет на Роял Стар Лайн, который уходит во вторник утром. Тина и сама переживает, а каково приходится Криденсу, даже представить не может. Неудивительно, что Ньют просто хочет домой. Криденс открывает рот, собираясь что-то сказать, но тут раздается стук в дверь. – Кто это? – спрашивает Тина Куинни, и та хмурится. – Не знаю. Кто угодно. Тина напрягается, крепче сжимая палочку. – Пойду посмотрю. – Прячьтесь, – велит Куинни Ньюту и Криденсу. – Вдруг там миссис Эспозито. Открывая дверь, Тина держит палочку на уровне живота. Хорошая позиция как для блока, так и для атаки. – Мисс Голдштейн? – осведомляется женщина. Она модно одета – в платье с низкой талией и жакет. На лацкане брошь с эмблемой МАКУСА, такая же эмблема и на ленте, обернутой вокруг шляпки. – Да? – говорит Тина и думает изо всех сил: «Прячьте Криденса! Живо!» – По нашим сведениям, мистер Ньютон Скамандер живет у вас? – продолжает женщина. – Я ищу его по поручению Президента Пиквери. Тина сомневается, верить ли, но признается: – Да, он здесь. – Можно мне войти? – Секундочку, – отвечает Тина. – Я не одета. И захлопывает дверь. Вслух, разумеется, говорить нельзя, но гримасами сестры Голдштейн общаются так же хорошо, как когда им было пять и восемь. Со всей возможной скоростью они набрасывают одежду. Есть некоторая вероятность, что Ньют, который делает то же самое, виден несколько больше, чем Тине хотелось бы. Во всяком случае, она определенно успевает разглядеть его спину – та смахивает на многое повидавший разделочный стол с веснушками. Криденса нигде не видно, и Тина только надеется, что тот не успел рвануть к мистеру Грейвзу. – Не успел, – шипит Куинни. Тина шикает. – Доброе утро, – она неискренне улыбается гостье. – Простите, что заставила ждать. – Не имеет значения, – говорит женщина. – Меня зовут Пэнси Брайс, я помощник Президента. – Приятно познакомиться. Входите. Женщина держит небольшой дипломат, на который Тина смотрит с подозрением. – Президент Пиквери озабочена тем, что мистер Ньютон Скамандер и его животные до сих пор находятся в стране. Если это вопрос финансов, то правительство готово оплатить билет. – Я, – начинает Ньют и запинается. – Он уезжает во вторник, – говорит Тина, видя, что Ньют молчит. – Понятно. Приятно слышать. В таком случае правительство хотело бы заплатить вам компенсацию, мистер Скамандер. – Что? – переспрашивает он. – Вы оплачивали билет драготами, галлеонами или долларами? Дипломат ложится на кухонный стол и со щелчком раскрывается, демонстрируя изрядное количество купюр и монет. «Боже мой», – думает Тина, но рассудительно держит рот на замке. – Мне следовало бы попросить платежную квитанцию, но не вижу необходимости, – говорит женщина. – Вы трое герои, верно? Тина смотрит на сестру – Куинни закусывает губу. Ньют молчит, и Тина могла бы ответить за него. Немного преувеличить – все-таки билет был куплен в последнюю минуту, а потом его пришлось менять из-за суда. Пиквери ничего не узнает. Эта женщина прямо-таки приглашает их взять ее деньги. К тому же Криденсу нужна одежда, шарф, свои книги, палочка. Лишние деньги не помешали бы. – Сто двадцать долларов, – говорит Тина, что чистейшая правда. – Я могу принести квитанцию, – отмирает Ньют. – И, если вы не против, я предпочел бы взять галлеонами. – Да, конечно, – женщина пишет что-то, и на бумаге появляется сумма. – Получается… Я округлю до семнадцати галлеонов. – Вы не обязаны, – говорит Ньют, уже из-за стула, готовый уйти за квитанцией. – Это подарок от Президента, – женщина выкладывает на стол золотые монеты. Дипломат со щелчком закрывается. – Спасибо, что уделили время, мистер Скамандер. Теперь я ухожу. И, несмотря на все Тинины подозрения, она действительно уходит. Тина и Куинни переглядываются. – Это правда было так же необычно, как выглядело? – интересуется Ньют. – Ага, – откликается Куинни. – А где Криденс? – спрашивает, наконец, Тина. – Только не говорите, что в чемодане. Если бы его снова конфисковали… – Вышел через пожарную лестницу, – отвечает Куинни. – Ждет в переулке и на нем как минимум три пальто. – Ой, – восклицает Тина. – О нет. Сунув ноги в туфли, она бежит по лестнице. – Прости, просто это все было так странно, и она была из МАКУСА, и я не хотела, чтобы она тебя видела. Я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. «Снова», – мысленно добавляет она. – Наверное, теперь придется привыкать к приключениям, – замечает Криденс, – раз я отправляюсь в Лондон. Тина смеется, заставив Криденса слегка улыбнуться – Идем наверх. Расскажу, как мы доберемся до мистера Грейвза. План таков: сперва Тина аппарирует к зданию напротив квартиры мистера Грейвза. Предложит заменить того, кто в этот момент следит за квартирой, и тот, несомненно, с радостью согласится, потому что все терпеть не могут подобные задания. Потом она аппарирует обратно к Ньюту и Криденсу. – Наверное, чувствовать себя я буду не очень, но втроем мы сможем переместиться обратно, – заканчивает Тина. – Считаешь, Криденсу следует аппарировать? – осведомляется Ньют. – Это нелегко даже… обычным волшебникам. Тина бледнеет, потому что уже аппарировала с Криденсом, даже не задумавшись о возможных последствиях. – Я уже это делал, – вмешивается Криденс. – Несколько раз. – И никаких побочных эффектов? – уточняет Ньют. – А должны быть? – Ну, многих рвет. Но может быть и кое-что серьезнее. В Европе аппарация не такой распространенный способ передвижения, как здесь. – Куинни предупреждала, что меня может стошнить, – говорит Криденс. – Но ничего не случилось. – Ладно, – вздыхает Ньют. – Тогда план должен сработать. – Отлично, – и Тина выкладывает остальное: Криденс пробудет с мистером Грейвзом, сколько надо, а она сама и Ньют в это время будут следить, чтобы ни у каких темных волшебников не возникло никаких странных идей. – Я думал, мы собрались в парк, – говорит Ньют. – Ну, этим можно и из парка заниматься, – пожимает плечами Тина. – Наверное. – Вам нужно будет что-нибудь поесть, – предлагает Куинни. – Пока гуляете. Вместе. От ее многозначительной улыбки Тина хмурится. – Хочешь с нами? – спрашивает Ньют Куинни. Тина чувствует себя слегка разочарованной, но если подумать, в этом нет ничего удивительного. – О, у меня дела, – говорит та. – Ага, – Ньют быстро опускает голову, чтобы не встретиться ни с кем глазами. – Когда мы пойдем? – спрашивает Криденс. – Прямо сейчас, – говорит Тина. – Если хочешь. – Наверное, надо сперва одеться... – Да, – спохватывается она, – да, конечно. Самый большой потенциальный недостаток этого плана – он по умолчанию подразумевает, что Персиваль Грейвз будет дома. Когда Тина прибывает на пункт наблюдения – симпатичный пентхауз напротив здания, где живет мистер Грейвз – оказывается, что в квартире никого нет. Тина выходит и, оглядевшись, в отчаянии ныряет в двери, где спрашивает картину, выступающую в роли швейцара. – Кто вы, мисс? – интересуется нимфа. – Порпентина Голдштейн. Я была здесь неделю назад, мы с Криденсом навещали мистера Грейвза. – Боюсь, я не помню ни вас, ни кого-либо по имени Криденс, – говорит нимфа. – Он же был здесь во вторник! – настаивает Тина. – Такой высокий, довольно бледный и сутулится. – С очень острыми скулами? – уточняет нимфа. – Да! – выпаливает Тина. – Понятия не имею, мисс, ни разу не видела никого похожего. Мне очень жаль. Тина убеждает себя, что ругаться на картину будет очень грубо и ничем ей не поможет. – Послушайте, я знаю, что вы его помните, – настаивает она. – Если бы я просила для него, вы сказали бы мне, куда ушел мистер Грейвз? – Мисс, боюсь, я не могу вам ничего сообщить, – стоит на своем нимфа. Когда дверь позади открывается, Тина разворачивается на каблуках с палочкой наготове. И наставляет ее на того самого человека, которого искала. – Голдштейн, – протянув руку, мистер Грейвз, отводит палочку, направленную ему в грудь. – Мистер Грейвз, – Тина прячет палочку обратно в карман. Он несет бумажный пакет с продуктами под мышкой и сумку в руке. – Вы ходили за покупками, сэр? – спрашивает Тина. – Полагаю, это очевидно. Чем дольше он на нее смотрит, тем больше Тина теряется. Она жует губу и старается не глядеть ему в лицо. – Она искала вас, мистер Персиваль, – говорит картина из-за Тининого плеча. Тина виновато поднимает глаза. – Я просто… ну, искала вас. Но… я надеялась, что вы дома, потому что… Э, один мой друг хотел вас навестить. Мистер Грейвз приподнимает брови, отчего выражение его лица делается несколько менее раздраженным. – Который именно друг, Голдштейн? – Просто друг, – неуверенно отвечает она. Мистер Грейвз смотрит ей за спину. – Идея, мисс Голдштейн упоминала кого-нибудь еще? – Да, мистер Персиваль, – откликается нимфа. – Она сказала, что искала вас для мистера Криденса. – А, – кивает мистер Грейвз. – Друг. Он идет к двери, открыв ее взмахом руки. – Погодите, мистер Грейвз! – Тина делает шага два, но не решается его преследовать. – Голдштейн, – говорит он. – Я вам доверяю. И захлопывает дверь у нее перед носом. Некоторое время Тина не двигается, тупо глядя на дверь и на фикус. И лишь спустя несколько тиканий своих часов разворачивается и гневно смотрит на картину с нимфой. – Вы, – говорит она, – вы же сказали, что не знаете, кто такой Криденс. – Я солгала, мисс Тина, – отвечает картина. – Вы здесь не живете, и я должна оберегать мистера Персиваля. Ответить на это нечего, так что Тина фыркает и уходит. Перейдя улицу, пешком поднимается в пентхаус. Наконец, ее план начинает воплощаться в жизнь. В своей квартире на шестом этаже Персиваль Грейвз пытается прикинуть, сколько времени у него есть до прибытия Криденса. Несколько минут? Несколько часов? В прошлом он уже промаялся несколько дней между приготовлениями в ожидании визита и полной уверенностью, что Криденс слишком умен, чтобы возвращаться. Но короткие разговоры с продавцами и незнакомцами убедили его. Он заметил следящих за ним людей, но мог спокойно от них оторваться – и делал так, когда требовалось. Спрятав продукты, Грейвз размышляет, что еще надо сделать. Приводит в порядок кухонный стол и уже думает побриться, когда Идея оповещает его о посетителе. На этот раз Криденс явно не шел пешком. – Кто там? – спрашивает Грейвз. – Криденс, сэр. Негромкий голос, усиленный эхо, разносится по квартире. Словно галлюцинация, нечто, невозможное в реальности. – Мисс Голдштейн и мистер Скамандер проводили меня, – продолжает Криденс, и Грейвз гадает, значит ли это, что эти двое тоже здесь. Но не спрашивает. – Сейчас спущусь, – он отправляет шарф на вешалку на противоположной стене. Ступеньки требуют от него достаточно усилий, чтобы не слишком сильно удивляться, чем думала Голдштейн, когда втягивала во все это чужого человека. Она явно доверяет этому Скамандеру. Грейвз склонен делать так же, но Скамандера лично он никогда не встречал. Что ж, у него есть возможность это исправить. Открыв дверь, Грейвз обнаруживает там всех троих – высоких, худых и не горящих желанием смотреть ему в глаза. На Тине слишком большое пальто и блузка, в которой она попросту тонет. Скамандер одет в точности в то же, что носил каждый день суда. Теперь Грейвз уверен, что у Скамандера точно нет другой одежды – а та, что есть, ему не идет. И Криденс – Криденс, который всегда носил плохо сидящее на нем старье, прятал глаза и горбил спину. Он смотрит на Грейвза почти робко. На нем простая белая рубашка, черный пиджак и жилет. И синий галстук со знакомой булавкой. Вот и весь цвет на нем – галстук да булавка. «Надо было побриться», – думает Грейвз, а вслух говорит: – Доброе утро, мисс Голдштейн, мистер Бэрбоун. Оба смотрят на него, будто чего-то ждут. Следует ли пригласить всех троих на кофе? Он не хочет. – А вы, должно быть, мистер Скамандер, – Грейвз подходит ближе, протягивая руку. Мужчина бросает на него быстрый взгляд и тут же смотрит на Тину. Тина смотрит на Скамандера и… ах да, разумеется. – Можете называть меня Ньют, – говорит мужчина, продолжая глядеть на Тину. Грейвз удостаивается короткого взгляда лишь в ответ на неожиданно сильное рукопожатие. У них обоих жесткие ладони, мозолистые и в шрамах. Ньют сжимает руку в ответ, и, хоть из всей троицы он самый худосочный, он не слабак. – Приятно познакомиться, – говорит Грейвз. – Взаимно, – отзывается Ньют. – С вами настоящим на этот раз. – Благодаря вам, – Грейвз надеется, что злоба, которая вспыхивает в груди, не просочилась в голос. Кажется, все-таки просочилась. Он отпускает руку Ньюта, и тот прячет ее в карман. У него в нагрудном кармане лечурка, замечает Грейвз. Если бы он все еще работал на МАКУСА, то определенно бы сделал что-нибудь по этому поводу. А так он лишь соображает, как бы выпроводить Ньюта и Тину, чтобы остаться с Криденсом наедине. Его булавка на груди Криденса отражает свет. Когда Грейвз поднимает глаза выше, на лицо, Криденс смотрит на него, и Грейвза тянет улыбнуться. – Ну ладно, – говорит Тина. – Наверное, нам пора, да, Ньют? Неужели его желания так очевидны? А впрочем, есть ли ему до того дело? – Да, – выпаливает Ньют и улыбается – сперва Грейвзу, потом, гораздо мягче, Тине. Нет, решает Грейвз, ему определенно нет дела. – Криденс, – говорит он, предлагая руку. Жест заставляет Криденса приподнять брови – совсем чуть-чуть, практически незаметно, если не смотреть специально. Но он кладет ладонь на предплечье Грейвза, возле локтя, и рука у него не холодная. Грейвз почти решается пожелать Тине хорошо провести время, но в итоге передумывает. Когда он придерживает дверь для Криденса, тот спрашивает: – Почему вы были невежливы с ними? – Почему ты так считаешь? – Вы не спросили, как у них дела. И даже не попрощались. – Мне все равно, – говорит Грейвз. – Но как дела у тебя? – Хорошо, – отвечает Криденс, будто и не говорил того же самого, когда жил в убогой церкви с женщиной, которая его била. – Ты скоро уезжаешь, верно? На этой неделе. – Да. Во вторник. – Это очень скоро. Возможно, сегодня их последняя встреча. Если бы он тогда, недели назад, знал, что больше никогда не увидит Криденса, что бы он сделал? Наверное, привел бы к себе домой и накормил. – Хочешь кофе? – спрашивает Грейвз, когда они добираются до четвертого этажа. В его следующем жилище будет меньше соседей и никаких лестниц. Он хочет особняк, который можно превратить в личную крепость. Может быть, в «Призраке» что-нибудь найдется. – Спасибо, сэр, – говорит Криденс. – Не стоит благодарить, пока не попробуешь мой кофе. Вдруг ты его возненавидишь. Мне говорят, что он слишком крепкий. – Я люблю крепкий кофе. – Добавишь сахара, если захочешь. Он жестом отворяет дверь, Криденс идет за ним прямо в кухню. Грейвз взмахом руки открывает буфет и отмеряет кофе на двоих в металлическую турку, вода в которой закипает по щелчку пальцев. Сняв жилет, Грейвз поворачивается к Криденсу. – Можно я возьму твое пальто? Криденс моргает, прежде чем ответить, и Грейвз ловит себя на том, что любуется изгибом его ресниц. – Да, – Криденс снимает серое пальто и черный пиджак и протягивает их Грейвзу, который берет их руками, хоть и не обязан. – Проследи, чтобы кофе не выкипел. Пожалуйста. – Хорошо, сэр, – говорит Криденс. Грейвз выходит из кухни повесить одежду только потому, что без палочки цель у него сбивается. Приходится смотреть, попал ли он на вешалку. Черный пиджак явно чинили на локтях и обшлагах, но он все равно куда лучше того, что Криденс носил раньше. Грейвзу отчаянно хочется всучить Криденсу свою одежду. Когда он возвращается в кухню, Криденс, наклонившись, исследует внутренности буфета. Грейвз заставляет себя держаться тихо и неподвижно. Задняя часть жилета шелковая, с заметной меткой там, где Криденс распустил его, слишком узкий, в поясе. Судя по швам, вещь не женская, но Грейвз все равно догадывается, что жилет Тинин. Ну да, Криденс же упоминал, что она его отдала. Грейвз и представить себе не мог, что когда-нибудь будет ревновать к Голдштейн. Впрочем, он много чего не мог себе представить. Криденс довольно естественно пользуется заклинаниями и держится куда свободнее. Во всяком случае, пока не замечает, что за ним наблюдают. – Вы вернулись, – говорит он, и плечи его напрягаются. – Не хотел прерывать, – отвечает Грейвз. – Если желаешь, считай мою кухню своей вотчиной. Взгляд, которым Криденс его окидывает, почти хмурый. Что он не так сказал? – Ты хочешь есть? – спрашивает Грейвз, готовясь отсеять кофе металлическим прессом и толикой магии. Кофейник у него довольно дурацкий, и чашки к нему прилагаются такие же – в форме фиолетовых кристаллов, подарок в честь Солнцестояния от Серафины. А еще у него есть материнский сервиз. Похоже, Криденсу больше по душе выбор Грейвза. – Я не голоден, – отвечает Криденс, пока Грейвз переливает кофе из металлического кофейника в фарфоровый и наливает две чашки доверху. – Хочешь чего-нибудь еще? – Грейвз взмахом руки отправляет вторую чашку Криденсу. – Думаю, вы знаете. Криденс ловит, подносит, глядя на Грейвза, чашку к губам и дует. Грейвз едва не забывает остудить собственный напиток. Было бы воистину досадно обжечь язык, толком не успев им ничего другого сделать. – Я не знаю, – говорит он. Криденс отпивает из чашки и кивает. – У вас много секретов от меня. И у меня много секретов. Но я не думаю, что мы чужие друг другу, Персиваль. – Мы не чужие, – подтверждает Грейвз. Сейчас, под взглядом Криденса, порыв говорить искренне даже сильнее, чем был от сыворотки. – Когда мы встретились, я не был с собой честен. Но теперь я знаю себя лучше, пусть даже себе на беду, и я хотел бы лучше узнать тебя, всего тебя. Криденс пьет кофе. – Сахар? – предлагает Грейвз. Криденс отказывается, хоть и кривится слегка после каждого глотка. – Когда вы узнали, что вы волшебник? – спрашивает он. – Я всегда знал. Это у нас семейное, мои предки были одними из первых магов, прибывших в Америку. – А когда вы впервые ее использовали? – Толком не помню. Но я был совсем ребенком. Помню, как мать обучала меня заклинанию Люмос, потому что я боялся… боялся темноты. Тогда я даже читать еще не умел. И это была беспалочковая магия, разумеется. В школе, когда я получил палочку, пришлось переучивать простейшие заклинания. – Ильверморни? – переспрашивает Криденс. – Да. Рогатый змей, выпуск 1904-го. Разумеется, в 1904 году Криденс был еще совсем крошкой… младше, чем Грейвз, когда выучил свое первое заклинание. – А я, по-моему, впервые использовал магию, чтобы порвать платье девочке, которая ходила со мной в церковь, – говорит Криденс. – Она назвала меня уродом, и у нее юбка разорвалась до самого пояса. Я ее и пальцем не тронул, но Ма мне не поверила. Меня ужаснуло, что я смог сотворить такое, даже ее не коснувшись. Грейвз делает долгий глоток кофе, а Криденс, наконец, отводит глаза. – После этого появился Обскури. Я не знал, что это. Кажется, сначала думал, что это Святой Дух. – Ты рассказывал кому-нибудь? – спрашивает Грейвз. – Частично. Ньют задавал много вопросов, но он даже не знает, что такое Святой Дух. Грейвз тоже не очень-то знает, но выяснять не собирается. Это вопрос религии Криденса. На самом деле он несколько потрясен тем обстоятельством, что Криденс так легко пользуется магией. Но они впервые поцеловались задолго до того, как признались друг другу, что волшебники, и Грейвз понимает, что это уж точно не по-пуритански. – Ма считала себя пророком, – продолжает Криденс, – а меня – сыном пророка. Тебя это беспокоит? – Я беспокоюсь о тебе, – отвечает Грейвз. – Я не хочу больше об этом беспокоиться. Но не знаю, как перестать. Криденс говорит о чем-то совершенно отличном от опыта Грейвза, но эти слова будто взяты у него из головы. – Хотел бы я дать тебе совет... Но у него самого в голове полно вещей, о которых он хотел бы перестать беспокоиться. – Я не совета ищу, – говорит Криденс. – Я хочу кое-чего другого. Он смотрит на Грейвза поверх чашки, и это знакомый взгляд. С опущенной головой, сквозь ресницы – Грейвзу кажется, что его видят насквозь. Есть ли у сил Обскура предел? Как Криденс дорос до такого? Сколько магии, скрытой от глаз не-магов, Криденс видел и, без сомнения, был за это бит? Размышлять становится все труднее. – Я хочу, чтобы вы меня поцеловали, Персиваль. Хотя кофе хороший… крепкий, как вы и сказали. Грейвз придвигается. – Ты сегодня смелее, – он касается щеки Криденса. Под глазом светлый шрам, и Грейвз проводит по нему большим пальцем. – Смелее, чем был раньше. – Я скоро уезжаю, – объясняет Криденс. – Письмом поцелуй не перешлешь. – А словами? Уверен, ты справишься. – Ты чувствовал поцелуи в моих старых письмах? – спрашивает Криденс ему в губы. – Я сохранил их, – отвечает Грейвз. – Разве это не ответ? Криденс сокращает и без того невеликое расстояние между ними, прижимается губами. Когда отстраняется, Грейвз обнаруживает, что тянется вслед прервавшемуся поцелую. На секунду губы его размыкаются на пустом воздухе, но затем Криденс, сжалившись, целует его опять. У поцелуя привкус кофе. Кончиками пальцев Грейвз задевает ухо Криденса, ведет дальше, ощущая короткие волоски на местах, которые прежде были выбриты. Криденс обхватывает его лицо теплыми ладонями, и Грейвзу кажется, что он сейчас растает. Криденс гладит его бакенбарды, позволяя исследовать свой горячий рот. Когда он отодвигается, сердце Грейвза, кажется, готово выскочить из груди. – Мне надо было побриться? – спрашивает он. – Нет, – Криденс продолжает трогать его лицо. Глаза такие темные, что в них можно заблудиться. – Наверное, отращу бороду, – шутит Грейвз. – Нет, – Криденс целует его так, что Грейвз понимает, что вот конкретно сейчас ему затыкают рот. Привстав, он опирается на кухонную стойку, Криденс становится ближе, но не слишком. Грейвз обхватывает его за ребра, желая притянуть к себе, однако Криденс выворачивается. Грейвз чувствует шелк его жилета, даже когда Криденс уже в футе от него. – Простите, – Криденс опускает голову. – Нет, нет, – откликается Грейвз. – Делай… делай только то, что хочешь. Криденс все еще смотрит исподлобья, этим пронзительным взглядом сквозь темные ресницы. И Грейвза будто пришпиливает к месту. – Что хочу? – переспрашивает Криденс. – Исключительно, – кажется, в это слово Грейвз вкладывает больше значения, чем в свое время – в присягу. – А что насчет ваших желаний, Персиваль? Вы не хотите чего-то большего? Пожалуй, это не тот разговор, который стоит вести в кухне, так что Грейвз хватается за чашку – кажется, Криденса, а не свою – и делает быстрый глоток. – Вообще-то, я хотел отдать тебе кое-что из своих вещей, – говорит он. – Если ты их примешь. Криденс трогает булавку в галстуке. – Вы и без того дали мне больше, чем нужно. – Не смеши меня. Значит, у Голдштейн ты одежду берешь, а у меня не возьмешь? Что-то в его словах или то, как Грейвз указывает чашкой на костюм Криденса, заставляет того сузить глаза. Губы у него яркие и мокрые, вид недовольный. Аккуратно его обойдя, Грейвз выходит из кухни. Он сказал бы Криденсу идти за ним, но не решается испытывать удачу. Захочет – пойдет и без напоминаний. И правда: не успевает Грейвз добраться до библиотеки, примыкающей к спальне, как слышит шаги по деревянному полу. К тому времени, как он входит в спальню, Криденс его уже догоняет. – Вы навели порядок, – замечает он. – Да, на этот раз я ожидал твою компанию. – Мою компанию? – переспрашивает Криденс. – Твою и только твою. Криденс поглядывает на него искоса, потом начинает осматривать комнату. Держится он напряженно, руки, которые минуту назад гладили Грейвзу лицо, сжаты в кулаки. – Можешь брать любое, – говорит Грейвз. – Любое что? – спрашивает Криденс скептически. Грейвз жестом обводит стопки рубашек и галстуков, брюки, жилеты, мантии. Потом снова отпивает из чашки Криденса. – С вами все в порядке? – интересуется Криденс. Грейвз только плечами пожимает. – Мне невыносима мысль, что ты уедешь из Нью-Йорка, и тебе будет нечего носить. – Мне есть что носить, – возражает Криденс. – Это понятно, – говорит Грейвз. – Но… Отыскав свободный пятачок пространства на комоде, Грейвз ставит туда чашку и придвигается к Криденсу так, что они почти соприкасаются плечами. – Мне понравилось бы думать, – произносит он Криденсу на ухо, – что ты уезжаешь в моей одежде. Криденс очень резко поворачивает голову. Смотрит на Грейвза чуть расширенными глазами, на лицо, в основном, но не только. – Почему? Грейвз не знает, как объяснить. Просто признаться, что он ревнует? Что чувствует себя собакой и… А ведь он еще не упомянул других приготовленных подарков: бритва, помазок, одеколон, канцелярские принадлежности. – Это чтобы вы могли меня найти? – спрашивает Криденс. Грейвз хмурится. – Нет. Покачав головой, он отодвигается, чувствуя, что какие бы мысли ни бродили сейчас в голове Криденса, ему не станет легче от того, что над ним нависают. – Можешь выбрать любое пальто, и я заколдую его так, что тебя вообще трудно будет найти. Хоть мне, хоть кому. Его слова почти вызывают у Криденса улыбку – уголки рта ползут вверх. – Пальто, наверное, мне бы не помешало, – соглашается он. Грейвз наблюдает, как Криденс направляется к починенному шкафу и осторожно, стараясь ничего не трогать, осматривает то, на что Грейвз за последние десять лет потратил кругленькую сумму, пытаясь впечатлить сливки Нью-Йоркского общества. Конечно, его коллекция и близко не стоит рядом с гардеробом Серафины, но ведь и путешествует он куда меньше, а кроме того, ему не приходится носить каблуки. Подрагивающей рукой Криденс касается рукава одного из пальто. Оно черное – у Грейвза все пальто черные, кроме одного, с белой подкладкой и синей строчкой, которая на черном фоне выглядит ярче, чем Грейвз предполагал. Это пальто, вдруг понимает он, практически такое же по крою и стилю, как то, в котором задержали Гриндевальда. – Это, – решает Криденс, снимая пальто с кедровой вешалки. – Давай, – говорит Грейвз, – примерь. Глядя, как Криденс осторожно надевает пальто, Грейвз ловит себя на том, что облизывает губы. Оно было пошито по индивидуальным меркам, потому рукава коротковаты, но в целом сидит неплохо. Синяя строчка подходит к галстуку. Застегнувшись, Криденс с улыбкой поднимает голову. – Ну прямо другой человек, – хвалит Грейвз. – Настоящий волшебник. Улыбка становится шире. – Как вы. – О, тебе оно идет куда больше, – замечает Грейвз, потому что у Криденса куда более фактурное лицо и на лице куда меньше волос. Криденс фыркает. – Подбери к нему комплект. Семь комплектов, на неделю. Скептический взгляд возвращается, но улыбка не уходит. – А я, если не возражаешь, займусь защитой, – добавляет Грейвз. Криденс снимает пальто и без видимых усилий отправляет его в ждущие руки Грейвза. – Вы могли бы сделать это здесь? – просит Криденс, глядя, как Грейвз, захватив чашку, направляется к двери. Грейвз смотрит на Криденса, Криденс смотрит в ответ, и ни один из них не моргает. – Выбирай одежду, – Грейвз кидает пальто на кровать. – Я сейчас вернусь. Он не планирует ограничиться одним заклинанием, и, технически говоря, то, что он собирается делать, вообще можно счесть незаконным, поскольку подразумевает зачаровывание вещи с намеренной целью отвести глаза руководящим органам. Грейвз видал множество волшебников, желающих укрыться от ока МАКУСА – и некоторым это даже удавалось. А еще есть заклинания, которые он помнит с детства – те, что шептала мать, целуя его в макушку. Взяв из кухни ингредиенты, Грейвз левитирует все в спальню. Там он зажигает свечу и бормочет на латыни и староанглийском. Криденс, аккуратно перебирающий рубашки, наблюдает, но молчит. Творить такую магию легче с палочкой, потому что в палочке есть сила. А так вся сила для этих заклинаний должна течь из Грейвза, из его крови и костей. От него требуется нечто такое, что он едва ли добровольно отдал бы кому-то, кроме Криденса. «Не дай этому случиться с ним опять», – думает он и вливает магию в мягкую шерстяную ткань. Мать рассказывала, что для защитных чар нужна любовь. То, что он чувствует, не может сравниться с той любовью, которой она одаряла своих детей, но это все, что у него есть. Возможно, единственному в мире Обскуру, дожившему до таких лет, не нужна защита старого параноика. Но мало ли… – Мне нравятся эти, – говорит Криденс, когда Грейвз заканчивает, а свеча превращается в комок воска. – Бери, – Грейвз окидывает взглядом ворох коричневого, белого, черного и даже полосатого. – Бери все. – А мне не нужно их примерить? – осведомляется Криденс. Грейвз смотрит на розоватые пятна, расцветшие на высоких скулах. – Если хочешь… я не буду тебе мешать. – Можете остаться, – произносит Криденс, не успевает Грейвз и с кровати встать. Но он все равно поднимается – надо размять ноющую ногу. Кончики ушей у Криденса полыхают. – Я не против, – добавляет он, укладывая рубашки на кровать, где только что сидел Грейвз. – Ладно, – соглашается Грейвз. – Не буду уходить. Он вышагивает туда-сюда, благо что в спальне хватает места развернуться для обоих. Криденс на него не смотрит. Он вообще отворачивается, пока снимает галстук и жилетку. Все складывает и аккуратно укладывает на кровать. Когда он спускает с плеч подтяжки, по его шее расползается румянец, что кажется Грейвзу невероятно милым. Он бы даже поцеловал Криденса в это местечко за ухом, если бы не знал наверняка, что парень сейчас из кожи выпрыгнет при малейшем прикосновении. Сбрасывая рубашку, Криденс держится напряженно, но под рубашкой не голое тело, а белая нательная майка. Однако Грейвз продолжает смотреть, мечтая поцеловать худые запястья и бледную кожу прямо над локтями. А еще – проследить, чтобы Криденс нормально ел трижды в день до тех пор, пока не перестанут так отчетливо выделяться ребра. У полосатой бело-синей рубашки воротник, очевидно, куда шире, чем Криденс привык. Он застегивает пуговицы, заправляет рубашку в брюки, надевает бледно-синий галстук, который Грейвз едва распознает как свой. В плечах рубашка приходится впору, а вот в остальных местах слишком просторна. Примерно та же картина и с жилетом. – Придется ушивать, – замечает Грейвз. – Да. Криденс сглатывает, а Грейвз думает, что его шея в этом открытом воротнике прямо-таки напрашивается на какое-нибудь украшение. – Не работает, – говорит Криденс, – да? – Что не работает? Криденс из розового становится красным. Грейвз тем временем уже мысленно сузил рубашку и видит, что узор в полоску делает Криденса очень высоким и стройным. Было бы лучше, если бы он расслабился, но нельзя требовать слишком многого. Удивительно, что Криденс вообще согласился раздеться в его присутствии. – Вы не хотите от меня большего? – спрашивает Криденс звенящим от напряжения голосом. – Так вот к чему все это? В горле встает горячий комок, и это больше похоже на ненависть к себе, чем на смущение. – Я же сказал, забудь, – продолжает Грейвз, когда Криденс молчит. – Я хочу этого, именно этого, и все, чего хочешь ты… я рад предоставить. – Угу, – Криденс опускает голову. Грейвз тут же начинает гадать, не сделал ли ошибку. Вдруг он разочаровал Криденса? Он не собирается подталкивать его к более интимным отношениям, не сейчас, когда Криденс все еще уходит от неожиданных прикосновений и держится так, будто боится много двигать руками. Впрочем, Грейвз вполне себе фантазирует о том, чтобы выцеловать из Криденса эту пугливость. А еще – что Криденс останется здесь, в Америке, в его квартире. И он до сих пор фантазирует, что мать жива. А иногда – как убивает Геллерта Гриндевальда голыми руками. Короче говоря, у Персиваля Грейвза много фантазий, которые попросту невыполнимы или бессмысленны. И он об этом знает. И мысленно отодвигает их в сторону. Как всегда. – Надо взглянуть, как будет смотреться с пальто, – Грейвз взмахом руки поднимает пальто с кровати. Криденс его надевает, и оказывается, что рукава рубашки коротковаты. Нужны перчатки, но Грейвз сомневается, что его собственные окажутся впору. – Я не чувствую разницы, – произносит Криденс с явным разочарованием. – И не должен. Хорошая магия не оставляет следов. Криденс хмурится. – Мне кажется, ты выглядишь очаровательно. И полоска тебе определенно больше к лицу, чем мне. – Я заметил, что у вас больше рубашек в горошек, – говорит Криденс. – С маленькими вышитыми символами. – Сигилы, – поясняет Грейвз. – Пожалуй, я предпочитаю полоску. – По-моему, у меня были еще полосатые галстуки, – вспоминает Грейвз и идет посмотреть, потому что мысли давят на грудь, и нога болит. Но не успевает он наклониться над полками, как рука Криденса ложится ему между лопаток, и Грейвз застывает. – Я не хочу больше галстуков, – говорит Криденс, дыша ему в затылок. Грейвз вздыхает. – А чего ты хочешь? – Не уверен. Но, кажется, снова вас поцеловать. Грейвз разворачивается, и Криденс оказывается так близко, и щеки у него все еще розовые. Яркие губы приоткрыты, и у Грейвза прямо рот ноет от желания их поцеловать. – Это я могу, – говорит он. Криденс придвигается вплотную: одной рукой обнимает Грейвза за пояс, другой – за шею, будто пытаясь обвить его собой. Между ними так много слоев одежды. Грейвз целует Криденса, и тот отвечает. Он слишком осторожен поначалу, но потом хватка на шее усиливается, и поцелуй становится глубже. Грейвзу не хватает воздуха. Поцелуй он разрывает не оттого, что хочет, а потому что чувствует себя так, будто его пожирают заживо. Губы Криденса задевают щеку, влажные, скользят по щетине. В ответ Грейвз целует Криденса в щеку, потом находит шрам в углу челюсти и целует туда. Потом переходит к уху, и Криденс сжимает его еще сильнее. Уделив внимание чисто выбритой коже между ухом и челюстью, Грейвз прикусывает мочку, и Криденс судорожно втягивает воздух. Он сжимает Грейвза сильнее, пальцы впиваются в спину. Грейвзу хочется поцеловать его в шею, над воротником, но для этого нужно больше места, а он не хочет отодвигаться, не сейчас. Криденс утыкается носом между воротником Грейвза и собственной рукой, горячо дышит Грейвзу в шею. И вдруг кусается, вместе с воротником прихватив кожу. Потом отшатывается и смотрит изумленно. – Простите. Не знаю, почему это сделал. Грейвз опирается на комод, перенося на него часть веса. – Все хорошо. Мне понравилось, хоть и закончилось слишком быстро на мой вкус. Криденс все еще довольно красный и неподвижно держит руки по бокам. – Думаю, остальная одежда тебе подойдет. Хотя придется ее ушивать. Возможно, еще отвернуть штанины у брюк. – Я не настолько выше вас, – замечает Криденс. – Да, но ноги у тебя длиннее, – говорит Грейвз и пользуется случаем, чтобы оглядеть Криденса с головы до пят, пока еще может. – Не волнуйся, это комплимент, – добавляет он. – Можно мне еще один? – спрашивает Криденс. Грейвз даже не успевает сказать что-нибудь вроде «Еще один комплимент? Конечно! Никогда не встречал таких красивых людей, как ты». Потому что Криденс снова подается к нему (полы пальто обвиваются вокруг длинных ног) и прижимается губами. – Да, – произносит Грейвз, когда снова в состоянии говорить. – Спасибо, – откликается Криденс, будто это не Грейвзу следовало бы его благодарить. – У меня есть еще кое-что. А сейчас тебе лучше снова надеть рубашку Голдштейн, в противном случае она может подумать не то. Он улыбается, когда Криденс заливается краской. Это что-то новенькое, правда. Грейвз не собирался затащить Криденса в какой-нибудь грязный темный переулок и проверить, как далеко он может зайти. Это было бы нечестно по отношению к Криденсу, и Грейвз хотел… искренне хотел помочь. Но не только. – Я сейчас вернусь, – и он выходит из спальни, потирая рот. Вещи, которые он хотел передать Криденсу, лежат в библиотеке, потому что он там спит. Это казалось логичным. Теперь Грейвз просто все собирает и несет в спальню. Вряд ли он отсутствовал больше минуты, но Криденс сидит на краю постели в расстегнутом жилете и полурасстегнутой рубашке. Видно, как поблескивают пуговицы на его нательном белье. Грейвз смотрит, разумеется. Не делает вид, что весь из себя такой благочестивый, просто держится с умеренным уважением. Он окидывает Криденса взглядом – всего, от вспыхнувших щек до длинных ног. Криденс возбужден, как и любой мужчина его возраста после ласк и поцелуев. Грейвз от этого зрелища ощущает скорее прилив гордости, нежели похоти: таким он и всегда мечтал увидеть Криденса – разрумянившимся, распаленным и расхристанным, в своей постели. Криденс обеими руками сводит полы рубашки и не смотрит на Грейвза. – Вот, – Грейвз протягивает подарки, словно подношение. – Я хотел дать тебе что-нибудь на память. Криденс снова смотрит исподлобья, сквозь ресницы. То еще зрелище, учитывая, в каком он сейчас состоянии. Сердце Грейвза гулко бьется в груди. – И канцелярские принадлежности, – добавляет он. – Для писем, которые ты будешь мне писать. Полы рубашки снова расходятся, когда Криденс тянется за подарками. Те без обертки, только бритвенный набор и одеколон в упаковках, в которых продавались. Криденс ставит все на колени, и Грейвз снова пользуется шансом смотреть. Он сглатывает, думая о многих вещах, которые хотел бы сейчас проделать. Возможно, он встал бы на колени и предложил свой рот в качестве еще одного прощального подарка. Сделав глубокий вдох, Грейвз засовывает руки в карманы, чтобы уж точно держать их при себе. – Чудесно, – говорит Криденс, разглядывая канцелярский набор, который в действительности ничего особенного из себя не представляет. – Ручка, – поясняет Грейвз, высвобождая руку, потому что ему надо жестикулировать. – Чернила не кончатся, никогда. Поэтому к ней не прилагается пузырек с чернилами. Это сущая мелочь, но Криденс улыбается. – Спасибо вам, Персиваль. – Ты хотел мне писать, – говорит Грейвз. – Да. Я буду. Затем Криденс берет упаковку с одеколоном. Выудив бутылочку, приоткрывает рот, мажет по губам кончиком языка. Снимает пробку и нюхает. – О, – произносит он, поднимая глаза на Грейвза. Отрицать нет смысла. – Не был уверен, какой запах тебе подойдет, и взял, как себе. Это не совсем правда, но объяснять настоящую причину Грейвз не намерен. – Мне нравится, – говорит Криденс. – Спасибо. Он аккуратно прячет одеколон обратно в упаковку, но теперь смотрит на Грейвза. Грейвз глядит в ответ, жадно впитывая взглядом каждую черту и каждый изгиб, чтобы запомнить навсегда. Криденс бережно открывает последнюю упаковку. – Такой же, как у вас? – спрашивает он, осматривая бритвенный набор в кожаном футляре. – Да. Криденс улыбается. – Даже не знаю, как это все принять. – Я вынужден настаивать. Криденс вскидывает голову. – Потому что вы мне должны? – Нет, – говорит Грейвз, потому что у него есть куда менее эгоцентричные причины. – Было бы нецивилизованно с моей стороны не предложить тебе что-нибудь на прощание. Тем более полезные в быту вещи. – В таком случае, не должен ли и я что-нибудь вам подарить? – спрашивает Криденс. – Я нецивилизованный? – Вовсе нет. Окинув его взглядом, от которого Грейвз становится чуть прямее, будто его оценивают, Криденс перекладывает подарки на постель. – Я бы хотел снова вас поцеловать. – Это поможет тебе принять мои подарки и одежду? – уточняет Грейвз. – Да, – Криденс слабо улыбается. – Думаю, да. Когда Грейвз подходит, Криденс подается навстречу. Обхватить его за пояс и дернуть к себе – огромный соблазн, но Криденс может испугаться. И вдруг, словно читая его мысли, Криденс делает шаг назад. – Трудно на вас смотреть, когда мы так близко, – поясняет он. На этот раз улыбка достаточно широкая, чтобы смягчить линии щек и навести морщинки в углах глаз, обнажить блестящие зубы. Грейвз обнаруживает, что улыбается в ответ, хотя странно, что Криденс хочет на него смотреть – собственное лицо кажется чужим после того, как его носил кто-то другой. Глаза щиплет, и он смаргивает. Криденс кладет ладонь ему на щеку, напоминая Грейвзу, что он сегодня небритый бирюк. Но тут же подается вперед и целует его – три быстрых легких поцелуя в губы подряд. После этого он позволяет себе замедлиться, и Грейвз открывает рот, разрешая ему углубить поцелуй. Когда на Грейвза вот так наваливаются, появляется насущная необходимость за что-нибудь держаться. Не подумав, он обхватывает Криденса и крепко сжимает. Тот отшатывается так же неожиданно, как прежде, вынуждая Грейвза сделать шаг назад. Глаза у Криденса огромные, губы яркие и мокрые. – Прости, – говорит Грейвз. – Я не хочу… – Подождите, – перебивает Криденс, и остаток фразы умирает на языке. Криденс тянется к Грейвзу вздрагивающей рукой, задевает предплечье, цепляется за рукав. Он тянет, и Грейвз поддается, и тогда Криденс оборачивает его руку вокруг себя, придвигаясь так близко, что их тела почти соприкасаются. Грейвз стоит с Криденсом нос к носу и смотрит, пока взгляд не начинает косить. – Не хочу делать того, чего не хочешь ты. – Я этого хочу, – говорит Криденс, обдавая губы Грейвза дыханием. Он обнимает Грейвза за плечи – по-настоящему, будто они собираются танцевать. – Этого и даже больше. Раскрытым ртом он прижимается к стиснутым губам Грейвза, и у того слабеют колени. Боль заставляет его поморщиться, сделать попытку отойти, но Криденс стискивает его за шею, и они двигаются вместе. Грейвз пытается за что-нибудь ухватиться – за что-нибудь, что не является Криденсом, поскольку тому, очевидно, не нравится, когда за него держатся слишком крепко… или вообще держатся. Пальцы по наитию находят спинку кровати. Пожелай он, и движение выглядело бы почти грациозным – то, как он качается назад, увлекая за собой Криденса. А так Грейвз ударяется о спинку, но недостаточно сильно, чтобы охнуть. Если бы Криденс его не держал, он упал бы на постель. Но они поддерживают друг друга. Они могли бы танцевать. Теперь, когда у обоих есть опора, Криденс льнет к нему всем телом. Он кажется слишком горячим и бедрами вжимается Грейвзу в живот. Потом отшатывается. – Простите, – выговаривает он, раскрасневшийся и изумленный. Персиваль моргает. У Криденса из прически выбились несколько прядей, и от этого он выглядит еще более растрепанным, так что Грейвз приглаживает ему волосы. – Делай, что хочешь, Криденс, – говорит он. – Я не буду тебя останавливать. У Криденса тяжело вздымается грудь, от дыхания движется все тело, а глаза Грейвза прикованы к тому месту, где рубашка не застегнута. Сквозь тонкую ткань нательного белья видны темные волосы на груди, до самой впадинки на горле, куда Грейвзу так хочется прижаться губами. Он бы расстегнул крохотные блестящие пуговки зубами. Криденс, будто читая его мысли, наваливается на него и целует. Ловит зубами за нижнюю губу. Грейвз, вспыхнув от возбуждения, втягивает воздух, и язык Криденса проталкивается ему в рот. У Грейвза снова создается впечатление, будто его пожирают, но деваться некуда, и ведь он сам сказал Криденсу делать то, что хочется. Криденс вжимается в него, пока Грейвз не начинает чувствовать кости его ребер и таза даже сквозь слои одежды. А еще – его напряженный член. Хочется взять его в руку, узнать форму, вес, а не только ощущать, как он прижимается к животу. Грейвз кладет руку Криденсу на спину, поверх пальто, и тот застывает. Долгий момент Грейвз дышит ему в рот и не двигается. Он тоже распален и хочет, чтобы Криденс потерся об него, тяжело выдыхая ему в губы. Но когда Криденс отстраняется, глаза у него все еще великоваты, и вид испуганный. Грейвз чувствует себя… виноватым. – Мы можем остановиться. – Нет, – тут же говорит Криденс, тихо, но настойчиво. Когда Грейвз убирает руку со спины Криденса, тот прижимается сильнее. Кристально ясно, что у него нелады с прикосновениями, и Грейвзу больно за него. Все, чего он хочет – касаться Криденса. Грейвз легко кладет ладонь Криденсу на плечо, ведет пальцами к обнаженному горлу. – Можно я поцелую тебя сюда? – спрашивает он, потирая большим пальцем шею. – Да, – шепчет Криденс. Он откидывает голову в ожидании, и Грейвз чувствует вспышку чего-то ужасного при виде того, как легко Криденс обнажает горло. Воротник незастегнутой рубашки свободный, удерживаемый только воротом пальто. «Моего пальто», – думает Грейвз, прижимаясь губами к шее Криденса. Тот уворачивается, одновременно сильно потираясь о Грейвза бедрами. Грейвз останавливается. – Пожалуйста, – просит Криденс. Мышцы и сухожилия на шее так выступают, что Грейвз чувствует их губами и мягко целует. – Можно я дотронусь до тебя? – спрашивает он. – Пожалуйста, – повторяет Криденс. Грейвз запускает руку под новое пальто Криденса – свое старое, просовывает ладонь в расстегнутый жилет. – Здесь? – Грейвз гладит его по боку. Между его ладонью и кожей Криденса только рубашка и белье. Криденс кивает, Грейвз, продолжающий целовать его шею, чувствует, как он сглатывает. Грейвз кладет руку Криденсу на бок, и тот не отодвигается, а, напротив, толкается бедрами, отчего Грейвз невольно улыбается. Наверное, Криденс тоже чувствует его возбуждение. Потребность Грейвза не так велика, но он достаточно разгорячен, чтобы каждое движение чужих бедер доставляло весьма приятные ощущения. Грейвз скользит ладонью по боку Криденса, пока не опускается до пояса штанов. Шерстяная ткань здесь ношеная, мягкая, и Грейвз гладит Криденса по бедру, пока тот продолжает двигаться. Единственный звук, кроме шороха ткани, дыхание Грейвза. Криденс же совершенно тих. – Можешь потрогать меня, – шепчет Грейвз ему в шею. Он очень близок к тому, что поцеловать впадинку на горле Криденса, но не торопится. Должно быть, своим подбородком он уже натер Криденсу кожу на шее. Впрочем, Криденс не жалуется и не пытается отстраниться. Криденс кладет руки – дрожащие, вдруг осознает Грейвз – ему на плечи. Гладит по спине, поднимается к затылку, потом еще выше. Он порывист, будто не знает, что или как делать, но довольно решителен. Схватив Грейвза за волосы, Криденс удерживает его, не давая поднять голову. Грейвз стискивает пальцы на его бедре. – Криденс, – выговаривает он, насколько получается со ртом, прижатым к чужой шее. – Можно я… Грейвз даже не знает, поймут ли его, и все мысли улетучиваются, стоит попытаться придумать, как попросить разрешения на более интимное прикосновение. – Пожалуйста, – тянет Криденс. – Что угодно. Все, что угодно. Грейвз с некоторыми затруднениями продвигает руку между их телами. Криденс, хоть и прижимается чересчур сильно, каким-то образом умудряется отдернуться. Хватка на волосах и плече Грейвза усиливается. Криденс тяжело дышит, но по-прежнему молчит. Грейвз задерживает ладонь у него на внутренней стороне бедра, пальцы на шаговом шве. – Пожалуйста, – шепчет Криденс. Медленно и аккуратно Грейвз ведет рукой выше. Между ними по-прежнему слои ткани, но Грейвз различает очертания члена. Когда он сжимает пальцы, Криденс весь деревенеет. Грейвз хотел бы его сейчас увидеть, но может только слушать дыхание и чувствовать дрожь, потому что Криденс продолжает прижимать его голову к своей шее. И все-таки он слышит, как ускоряется чужое дыхание. Стоит приложить чуть больше силы, как Криденс цепенеет, и Грейвз готов поклясться, что губами чувствует, как грохочет кровь. Грейвз ласкает его так старательно, насколько получается через одежду. У Криденса дрожат ноги. Он опускает голову на плечо Грейвза, сильно вжимаясь подбородком. Потом наваливается на Грейвза, и, если бы не спинка кровати, они оба рухнули бы на постель. – Персиваль, – произносит Криденс, вздрагивая. – Пожалуйста, – произносит он, словно слово вырывают из него клещами. Он содрогается, и запястье Грейвза между их телами сдавливает. Но сейчас никакая боль не заставила бы Грейвза прекратить. Он слышит, как Криденс сжимает зубы, каждый проглоченный им звук. На секунду Криденс сильно, до боли дергает Грейвза за волосы – и от этой боли у того пульсирует между ног. Потом отпускает. Уронив голову Грейвзу на плечо, Криденс горячо дышит ему в шею. – Хватит? – спрашивает Грейвз. Криденс кивает ему в плечо. Грейвз убирает руку и обнимает Криденса за спину. И тот, наконец, не отшатывается от прикосновения. В объятиях Грейвза он кажется мягким, хоть и состоит сплошь из костей и сухожилий. На самом деле он крупнее, чем Грейвз, или мог бы быть… выше и шире. Он шумно дышит Грейвзу в воротник. – Я люблю вас. После спонтанного и неуклюжего акта близости это звучит жутко сентиментально. Грейвз хочет посмотреть ему в лицо, поэтому поворачивает голову и целует Криденса в чисто выбритую щеку. – И я тебя люблю, – говорит он. – Очень. Ты посмотришь на меня? Криденс поднимает голову, и выглядит он как мечта: яркие щеки, алые губы и смягчившийся от пережитого удовольствия взгляд. – Поцелуй меня, – просит он. Грейвз, облизнув губы, подчиняется. Они целуются, пока у Грейвза не начинает болеть рот – особенно от того, как Криденс не чурается пускать в ход зубы. Когда Криденс, наконец, выпрямляется, осанка у него ровнее, плечи расслабленнее. Грейвз улыбается. – Я должен, – говорит Криденс, – привести себя в порядок. – Нет нужды. Для этого заклинания не обязательно щелкать пальцами, но жест придает определенный флер, который Грейвз ценит со времен своего семнадцатилетия. Криденс моргает. – Ого. Персиваль выпрямляет ногу, и колено щелкает как жареный каштан. Он морщится. – Ты хочешь, чтобы я… – Криденс запинается, взгляд уходит вниз, – что-нибудь сделал? – Только если ты сам хочешь, – отвечает Грейвз. Криденс опускает голову так, что подбородок касается ключицы. Кончики его ушей пламенеют. – Тогда я буду одеваться. Грейвз опускается на кровать и осторожно вытягивает ногу, упираясь в пол пяткой. – Не возражаешь, если я останусь? Он делает вид, что крайне заинтересован покрывалом и разложенными на нем вещами. – Зачем? – спрашивает Криденс. Грейвз вскидывает голову: Криденс хмурится, глядя исподлобья, но по крайней мере не пытается подтянуть плечи к ушам. Руки, впрочем, снова выпрямлены по бокам. – Потому что я считаю тебя очень красивым, – отвечает Грейвз. Брови Криденса взлетают на лоб, при виде чего Грейвзу очень трудно удержаться от смеха. – И мне хочется потом вспоминать, как ты раздевался в моей спальне, – добавляет он. – И только? – Это было бы честью, – Грейвз ухмыляется. Криденс смотрит на него с тщательно выверенной смесью скептицизма и презрения. Щеки у него все еще красные. – Не понимаю я вас, Персиваль, – вздыхает он, расстегивая еще несколько пуговиц. Демонстративности в этом никакой, руки неуклюже сражаются со второй пуговицей. Один раз Криденс кидает на Грейвза взгляд, потом снова, когда выпускает рубашку из брюк. Между глазами у него появляется морщинка, и Криденс одним движением стряхивает пальто. На самом деле очень драматичное зрелище. Перебросив пальто через руку, Криденс складывает его и кидает на кровать. Грейвз усмехается под нос. Сейчас, в расстегнутой рубашке и с раздраженным выражением на покрасневшем лице, Криденс выглядит порядком… другим. Грейвз поправляет член в брюках, и это движение не укрывается от Криденса. Не глядя в его сторону, тот снимает жилет, потом сталкивает с плеч подтяжки. Сняв рубашку, он складывает ее и жилет рядом с пальто. – Я говорю правду, – нарушает Грейвз тишину. – Ты прекрасен. Он смотрит на соски Криденса, темные ровные окружности под тонкой тканью нательного белья. Волос у него, видимо, больше всего на груди, но они видны и внизу живота. Нижнее белье, похоже, пошито комбинезоном. А судя по коротким рукавам, оно предназначено не для зимы. По крайней мере, зима выдалась мягкая, но Грейвз все равно беспокоится. Может, стоило предложить Криденсу денег? Не похоже, чтобы они у него были. – Вы смехотворны, – говорит Криденс. – Смехотворно хорош собой, ты хочешь сказать, – подначивает Грейвз. С тихим сдавленным смешком Криденс берет рубашку, без суеты ее надевает, застегивает, заправляет в брюки. Потом прилаживает подтяжки, после чего приходится заново заправлять рубашку, что заставляет его слегка нахмуриться. – Вы не передадите галстук? Грейвз берет шелковую ленту и разворачивает. – Спасибо, – говорит Криденс, его руки теплые там, где они касаются пальцев Грейвза. – Не стоит благодарности. Криденс смотрит на него в этой своей манере, слегка склонив голову. Грейвз складывает руки поверх паха, вдруг смутившись. Не сильно, но все же. Криденс отточенным движением завязывает простой узел. Не успевает Грейвз задаться вопросом, куда делась булавка, как Криденс достает ее из кармана. На конце ее кусочек пробки, что наводит на вопрос: чего Криденс ожидал от этого визита, раз заранее озаботился, где хранить булавку. Впрочем, насколько Грейвзу известно, Криденс просто запасливый. Он наблюдает, как Криденс аккуратно прикалывает булавку, прежде чем надеть жилет. Грейвз бы его поправил, если бы в этом был смысл. Может, когда-нибудь он покажет Криденсу другие способы завязывать галстук и порядок, в котором джентльмен надевает одежду. Или, вероятнее всего, он никогда не увидит Криденса снова. Так или иначе, нет смысла смущать парня такой мелочью. Криденс теребит лацкан. – Полагаю, мне пора. Грейвз невольно хмурится. – Если хочешь. – Я и так чрезмерно воспользовался вашим гостеприимством, – говорит Криденс и добавляет: – Если, конечно, вы не желаете чего-то взамен. Теперь Грейвз не глуп. Ему тоже когда-то было чуть за двадцать, он только-только закончил обучение и влез в опрометчивые отношения с вышестоящим аврором. И это не та ситуация, которую он хотел бы повторить с Криденсом. Особенно учитывая, что Криденс – за неимением других слов – куда более закрытый и куда более могущественный, чем Грейвз в его возрасте. – Нет. Разве что поцелуй, если ты все же намерен уходить. Когда Криденс вздыхает, Грейвз честно не знает, от разочарования это или от облегчения. – Погоди, – говорит он, глядя, как Криденс принимается собирать вещи. – Тебе нужен чемодан. – Вы и без того много мне подарили. – Да, и тебе нужно как-то донести все это до дома. Не дожидаясь дальнейших протестов, Грейвз встает и надавливает на бедро ребром ладони, чтобы нога не дрожала и получилось идти, а не ковылять. Тело кажется затекшим и перегревшимся в одном из самых плохих смыслов. Чтобы открыть нужный шкаф, приходится пересечь всю квартиру. В шкафу целая коллекция сейфов и артефактов – среди кучи мусора: от фамильных вещиц до десятифутовой растяжки со времен, когда Серафина стала президентом. Тут есть и три комплекта для багажа, и Грейвз хватает самый маленький чемодан из крокодиловой кожи. А заодно, пока позволяет одиночество, поправляет член, чтобы возбуждение не было таким уж очевидным. Раз Криденс так крепко намерен уходить, нет смысла соблазнять его остаться. Грейвз бы предпочел этого не делать. Когда он возвращается с чемоданом, Криденс кидает на него такой взгляд, будто готов отказаться. Но вместо этого говорит: – Спасибо. Вы слишком добры ко мне, Персиваль. – Едва ли, – откликается Грейвз. Криденс хмурится, однако быстро складывает в сумку все, кроме пальто. – Что ж, ступай, – произносит Грейвз чуть ли не с вопросительной интонацией. Он не хочет, чтобы Криденс уходил, но удерживать его против воли тоже не хочет. – Да, – говорит Криденс, однако еще долгий тихий момент стоит неподвижно, держась за чемодан. – Я еду в Лондон. – Порядком грязный и старый город, – сообщает Грейвз. – Но магические районы там одни из старейших… в западном мире так точно. – Интересно, – выговаривает Криденс столь плоским тоном, что Грейвз затрудняется распознать, сарказм ли это. – Вы можете писать мне через мистера Скамандера. Он будет отправлять мои письма вам. – Адресуй их мисс Голдштейн, – советует Грейвз. – Никто не будет удивляться, что молодая волшебница и иностранный маг, познакомившиеся в путешествии, переписываются. – Разумеется. Как вы думаете, – губы Криденса складываются в несчастливую гримаску, – между ними что-то есть? Грейвз пожимает плечами. До того, есть ли что-то между младшим братом Тезея и Тиной Голдштейн, ему еще меньше дела, чем самой Голдштейн – до модных расцветок этой весны. – Я буду отправлять вам письма через них, – говорит Криденс. – А я буду отвечать, – обещает Грейвз. – Я должен идти, – Криденс подхватывает чемодан за ручку из слоновой кости. – Спасибо вам большое, Персиваль, за все, что вы для меня сделали. – Я рад оказать услугу, Криденс, – отзывается Грейвз, и происходящее не выглядело бы до ужаса формальным, если бы Криденс на него посмотрел. Но тот смотрит вниз и чуть влево. – Я провожу тебя до двери? – спрашивает Грейвз, когда тишина начинает тяготить. Криденс кивает и идет к выходу. Он молчит, даже когда Грейвз снимает жилет и пальто с крючка. – Спасибо, – он ставит чемодан на пол, чтобы одеться. – Надеюсь, ты еще когда-нибудь заедешь в Нью-Йорк, – говорит Грейвз, что крайне эгоистично с его стороны. В конце концов, Криденс покидает город тайно, и возвращение грозит снова подставить его под удар. – Я тоже надеюсь, – откликается Криденс. – Разумеется, мир – это не только Нью-Йорк, – продолжает Грейвз. И думает, ну, еще есть Бостон. Кажется, в Париже имелась пара приятных местечек? Лондон хорош лишь тем, что там у Грейвза несколько старых друзей, которые не сразу вспомнят, что недавно его лицо носил темный волшебник. – Я хотел бы повидать мир, – говорит Криденс. – Я не хочу, чтобы ты цеплялся за Нью-Йорк. Или за вещи, которые я тебе дал. Ты наверняка повстречаешь много новых интересных людей. Ты же будешь жить с мистером Скамандером? Министерство очень многолюдная организация, несколько более толерантная, чем наш Конгресс. – У меня будет возможность это выяснить. Грейвз прячет обе руки в карманы и резко выдыхает, силясь рассеять тяжелую печаль, норовящую угнездиться в груди. Он ревнует к целому грязному городу, полному людей, которых он никогда не встречал и на которых ему совершенно наплевать. – Не цепляйся за меня, – повторяет Грейвз. – И вообще ни за кого. Я уже сказал, теперь ты свободен, и я искренне верю, что ты хороший человек, Криденс. – Спасибо, – говорит Криденс не очень твердым голосом. Он наклоняется за чемоданом, хотя наверняка смог бы подхватить его магией. Впрочем, такие вещи приходят только после долгих лет практики, когда магия буквально становится дополнительной конечностью. Как ее чувствует Криденс? Грейвз даже представить не может. – Ты хочешь поцелуй сейчас или возле двери? – спрашивает он, пытаясь разрядить подавленную атмосферу. – Не отказался бы от обоих, – говорит Криденс, не глядя на него. – Звучит справедливо. Грейвз осторожно трогает его за подбородок в надежде заставить поднять глаза, но Криденс только отшатывается. – Криденс? – Все хорошо, – парень почти вызывающе вскидывает голову. Влага в его глазах заставляет сердце Грейвза сжаться. Он сглатывает. Если он расстроится сам, Криденсу от этого лучше не станет. – Думаю, ты гораздо больше, чем просто хороший, – говорит Грейвз, потому что флиртует он куда лучше, чем утешает. – Ты замечательный. Он наклоняется, Криденс встречает его, и их губы мягко соприкасаются. Потом Криденс отстраняется, и Грейвз думает о торопливых нежных поцелуях, которыми они когда-то обменивались. Он облизывает губы, чтобы почувствовать вкус Криденса, как всегда. – Спасибо вам, мистер Грейвз. – Было приятно с вами общаться, мистер Бэрбоун. Он идет с Криденсом к двери и держит ее открытой, несмотря на вред для защиты. Криденс касается его щеки, и они снова целуются. Возможно, по щеке Криденса скатывается слеза, но Грейвз не собирается что-либо по этому поводу говорить. Он хотел бы ее стереть, однако его передергивает от мысли, что в его последнем воспоминании о Криденсе тот будет отшатываться. Грейвз захлопывает дверь и позволяет своей магии закрыть замки и навесить обратно цепочку. ПРИМЕЧАНИЯ Praemonitus praemunitus – кто предупрежден, тот вооружен.