Наяву

      «Этот день ничем не отличается от предыдущего дня. Он ничем не отличается от сотен предыдущих дней моей жизни. Все происходит, как в фильме "День Сурка". Я встаю. Отключаю будильник. Собираюсь в школу. По пути в очередной раз слышу советы сестры о том, что мне нужно начать жить, а не существовать. В школе тоже все однообразно: учителя говорят, я их не слушаю. В голове нет никаких мыслей. Если я о чем-то и думаю, так это о том, как мне скучно и как я хочу сбежать из этого места. После школы тоже ничего не меняется день ото дня. Факультативы, курсы, домашнее задание допоздна. Где-то между всем этим обед, ужин и очередной урок жизни от сестры. Изо дня в день все стабильно. Я хочу это изменить, но я так привык жить в этом одном дне, что мне попросту страшно что-то менять», - я прекращаю чтение, потому что записей больше нет.       Я сижу в просторном кабинете психиатра. По правде говоря, это квартира, переоборудованная под офис, где есть небольшая кухня и гостиная с двумя кожаными креслами и небольшим чайным столиком. В последнее время, именно это место вызывает у меня чувство защищенности. Я люблю расслабиться в кресле, попивая при этом цветочный чай, рассказывать о своей жизни и не утруждать себя проблемами другого человека. Ведь по сути все, что ты знаешь о своем докторе это имя и телефон, в то время как он знает о тебе больше, чем самые близкие тебе люди.       - Это все, что вы написали в последний раз в своем дневнике? – спросил меня психиатр. Он сидел в кресле напротив меня и постоянно что-то печатал в своем планшете.       - Да, - я кивнул.       Я хожу к разным психиатрам уже три года, примерно столько же времени и веду дневник, где описываю интересные события из жизни или пишу о своих мыслях. Вернее, в последние месяцы описание своих эмоций это все, что я пишу в своем дневнике. Ведь, как я там и писал, в моей жизни не происходит ничего, что могло бы удостоиться отдельной страницы дневника.       - Как вы чувствуете себя в последнее время? После того, как мы понизили дозу таблеток?       - Никак, - честно отвечаю я. – Мне не хорошо, и не плохо. Я не впадаю в истерики и не хочу убить себя, но я так же не чувствую присутствия радости в своей жизни.       - Как обстоит дело с общением с другими людьми?       - Мне все еще сложно сблизиться с кем-то.       - А сестра?       - Как я писал в своем дневнике, все мои разговоры с сестрой сводятся к одному, что я должен все отпустить, двигаться дальше и радоваться жизни.       - Ваша сестра в чем-то права. Вам действительно нужны позитивные эмоции. Иначе все наше лечение будет бесполезно. Скажите, вы пытались выйти на контакт со своими бывшими друзьями?       - Я пытался. Но… но они не хотят даже и минуты своего времени потратить на меня, говоря, что не будут что-то пытаться объяснить такому чокнутому как я.       - А Вы сами все еще ничего не помните? – доктор водил пальцем по экрану, явно что-то ища в своих записях.       - Да, - еле слышно ответил я.       - Интересно, очень интересно, - доктор пытался сдержать улыбку.       - Что Вам интересно? – я сделал большой глоток чая перед этими словами.       - Не обращайте внимание, просто чисто научный интерес.       - Можете сказать мне, мне все равно не с кем это обсудить кроме вас.       Доктор сел поудобнее и положил планшет на колени:       - Твой случай с потерей памяти очень интересный. Я имею ввиду, ты пережил глубокое эмоциональное потрясение, когда потерял своих родителей в 13 лет. Но ты помнишь почти все, что с тобой происходило в тот день и что ты при этом чувствовал, - я поморщился от этих слов. – Но в тоже время, твоя ссора с твоими друзьями так тебя потрясла, что твой мозг решил заблокировать все твои воспоминания об этом случае. Разве тебе не кажется это интересным?       Я еще около получаса беседовал с доктором о том, что со мной происходит. Перед концом сеанса он выписал мне новый рецепт антидепрессантов и записал меня на следующий прием. Я вышел от него с легкостью на душе. В голове опять вертелись мысли, что вот сейчас то мне точно станет лучше, в этот раз мне точно полегчает. Я всей душой надеялся на это, но головой понимал, что лучше мне не станет. Мне не полегчает, пока я не узнаю, что произошло между нами тремя. Но до ответа было еще очень далеко. А бывшие друзья, как назло ничего мне не рассказывали.       Я крепко сжал руку с области шрама. Единственная вещь, про которую я никогда не рассказывал психиатру. Я понимаю, что это глупо, но я хотел, чтобы у меня был хотя бы один секрет от него. Хоть я и понимал, что клиника предоставила ему все данные обо мне перед моей выпиской. Внезапно я почувствовал резкую боль в висках, в глазах потемнело, я оперся о стенку ближайшего дома и медленно осел на землю…       - Хэй, не крутись! Угощу я тебя, не волнуйся, - пытался успокоить я собаку, нарезая при этом ветчину.       Я делал обед перед приходом родителей с работы. Весь стол был завален разной едой, которую на самом деле было не очень сложно готовить. Небольшая миска салата, заварная лапша, рис из рисоварки, нарезанные сосиски и скоро к ним присоединится нарезанная ветчина. Готовка, в принципе, не предполагала использование больших и острых ножей, но именно такой я и взял для нарезки, чтобы почувствовать себя настоящим шеф-поваром.       Собака все продолжала вертеться под ногами. Наконец, не выдержав, что ей не дают угощение, она закинула передние лапы на стол и сама схватила кусок мяса. От неожиданности и небольшого удара в бок, я, всплеснув руками, выронил нож. И поведя себя, как настоящий идиот, пытаясь схватить нож в полете, я порезал себе руку. Небольшой порез рядом с сухожилием на левой руке. Ничего серьезного: небольшое количество крови и боль, которую запросто можно игнорировать. А вот напуган я был до смерти. Напуган тем, что в любую минуту могут прийти родители, а я тут истекаю кровью…       Очередной поток слез без явной причины. Очередной ор и разбивание очередной рамки для фотографии. Очередной приступ. Очередная истерика, от которой ничего не спасает. Боль из груди просится вырваться наружу. Я в отчаянии метаюсь по комнате, пытаясь успокоиться, но слезы еще большим потоком начинают литься из глаз. Я бью себя по лицу, кусаю себя за руку в надежде, что физическая боль хоть как-то заглушит эмоциональную. Взгляд на секунду задерживается на еле видимой полоске на левой руке – все, что осталось от пореза ножом. Решение приходит в голову само собой.       И вот я уже стою в ванной и дрожащими руками, пытаясь как можно меньше плакать, вынимаю лезвие из бритвы. Одно резкое движение по руке решает все мои проблемы. Я завораживающе смотрю, как кровь постепенно вытекает из моей руки. Разум понемногу проясняется. Я начинаю чувствовать слабость в теле. Я быстро накладываю жгут выше пореза, а саму рану перевязываю бинтом. Выхожу из ванны и медленно иду в свою комнату.       Я знаю, что завтра с утра я услышу крики. Знаю, что как только сестра вернется оттуда, где бы она сейчас не была, то сразу же увидит капли крови на полу. Знаю, что тут же начнутся расспросы. Но сейчас мне на это плевать. Впервые за долгое время я чувствую легкость, чувствую облегчение. Я в прямом смысле парю над своим сознанием и этим миром. Голова немного кружится даже в лежачем положении, и я начинаю смеяться от этого. Впервые за долгое время — это действительно искренний смех, а не наигранный. Я задаюсь вопросом, почему не сделал так намного раньше. Почему терпел все эти приступы, когда один неглубокий порез мог решить все мои проблемы…       Я очнулся весь в крови. Я не помнил причины своего пореза. Я не помнил, был у меня очередной срыв или нет. Я не помнил, почему я решил это сделать в мужском туалете. Я сидел прямо в центре. По моей руке густым ручьем стекала кровь. Разум был затуманен. Я не пытался остановить кровотечение. Я просто сидел, улыбался и будто бы чего-то ждал.       Приди он на секунду позже, меня бы уже, наверное, здесь не было. Я почти отключился, когда в туалет зашел Чимин. Он закричал, но спустя пару секунд взял себя в руки и достав из кармана телефон, позвонил в скорую. К этому времени на крик прибежали другие ученики. Кто-то снимал меня на камеру, кто-то побежал за учителем. Чимин порвал мою рубашку и пытался самостоятельно остановить кровь. Я с улыбкой смотрел на его попытки. - Идиот, - ворчал он еле слышно. – Придурок, урод, ненавижу тебя. Если выживешь, я убью тебя…       Я очнулся в больничной палате. Белый свет слепил меня. Я еле-еле приподнял голову и осмотрел себя. Место пореза аккуратно забинтовано, к тыльной стороне ладони присоединена капельница. Я осмотрел палату. В ней почти ничего не было, кроме прикроватной тумбочки, на которой стояли цветы и фотография меня с родителями и сестрой, и телевизора в углу комнаты. Врач, как это обычно бывает в фильмах, не материализовался в палате, как только я открыл глаза, поэтому я опять уснул…       - Зачем ты это сделал? – допытывался доктор.       - Я правда не помню, - наверное в сотый раз отвечал я.       - Это твой первый инцидент такого рода?       Я сжал запястье.       - Нет, - честно признался я.       - До этого вы помнили, зачем вы это делали?       - Да.       - И зачем же?       - Чтобы отвлечься. Чтобы мне стало легче. Чтобы забыться.       - И помогало?       - В последнее время все меньше.       - Как часто вы резали себе вены?       - Не слишком часто. Я оставлял этот метод на крайний случай.       - Крайний случай чего?       - Моей истерики.       - Кто-нибудь из ваших родных в курсе вашего психического состояния?       - Мои родители умерли, а моей старшей сестре не до меня. Она старается заработать денег, что прокормить нас.       Я очнулся в столовой психиатрической больницы, в которую меня направили после того случая. Все молча ели свои обеды. Рядом со мной прошла девчонка, которую я до этого не видел в больнице. На ее майке было написано: «Ты должен очнуться от этого сна».