Самое настоящее проклятие

      Все, кто считает меня совершенно безбашенным типом — возможно, они ошибаются. Потому что первым инстинктивным желанием было забраться с ногами на пирс, на прочные доски. Но я продолжал сидеть неподвижно, а Джеймс, сидя рядом, бедро к бедру продолжал стискивать мою руку в своей. Рука была мокрая, холодная. Прижавшееся бедро — тёплым. Мы оба, как прилежные ученики на доску с написанными мелом формулами, молча смотрели, как прямо посреди толпы младшекурсников озеро покрывается трещинами, обнажая тускло поблескивающую воду. Мне показалось... это именно то место, где лёд был какой-то серый и комковатый. Где я сам раз или два слышал хруст под ногами. Я тогда не придал этому значения. Ну, подумаешь?.. Толпа вышла из ступора, чтобы впасть, похоже, в настоящую панику: крики, испуганные лица, кое-кто, оскальзываясь и падая, пытался убраться с озера на берег. Зрелище ничего так. Захватывающее — в каком-то смысле. Но не скажу, что сильно приятное. Сквозь этот гвалт и мутное оцепенение в голове голос Джеймса едва пробился:       — Охуеть... Римус-то был прав... Римус! Питер! Мысль о друзьях плеснула за шиворот ледяной водой. Я соскочил с пирса. Лезвия высекли фонтанчик мокрых снежных искр. На этом мой благородный порыв мог бы и закончиться — мелькнуло запоздалое осознание, когда я (на ходу, не теряяя времени) обратной трансфигурацией переделывал коньки в ботинки. Однако повезло — лёд опасно заскрипел, словно матюкнулся на мою, граничащую с хамством, беспечность, но выдержал. Наверное, тем, кто вдруг замечал двух чуваков, мчащихся от берега, а не к нему, это казалось немного странным. Лавируя в толпе растерянных школьников, я не оборачивался. Зачем? Точно знал: Джеймс не отстаёт ни на шаг. Римуса я увидел почти сразу. Он стоял на коленях, но вроде был в порядке. Не считая белого, как снег, лица, выпученных глаз и закушенной губы (вероятно, то выражение, с каким он смотрел на меня вчера, когда во время обеда я подорвался из-за стола — что тогда, что сейчас, ситуация, по его мнению, имела все шансы вылиться в катастрофу). Питер, слава Мерлину, тоже не заставил себя долго искать — Римус, не моргая и не двигаясь, как раз напряжённо пялился в его сторону... Ух, и бедолага! Не горя желанием проверять на себе любимом бодрящий эффект ледяных ванн, Хвост на четвереньках отползал от зигзагообразной трещины, похожей на застывшую молнию. Затем Фортуна, заскучав, вильнула перед ним ягодицами (натурально дразнила — и, увы, Питер никак не мог поиметь в сочный зад эту ветреную суку). Потому что ровно в тот самый момент, когда я, глазами выцепив его в толпе, облегчённо выдохнул, дракклов мутный — весь в трещинах, словно окно, в которое врезался снитч — лёд под его коленом хрустнул. Питер взвизгнул и вздрогнул всем телом — его нога ниже колена скрылась под водой. Ненадолго: с прытью, какую я в нём раньше и не подозревал, он — точь-в-точь обрывок пергамента, подхваченный резким порывом ветра — откатился от полыньи. Мерлинова борода, можно подумать там, подо льдом не вода (пусть и ужасно холодная, как тон Северуса, когда он не в духе), а лава! На месте Сохатого я бы присмотрелся к нашему «увальню» — как минимум, мысленно бы напялил на него квиддичную форму. Перевернувшись пару раз, Питер замер, почти распластался на животе. Должно быть, он лязгал зубами, но я, конечно, не мог этого услышать. Зато расслышал Римуса.       — Хватит! Хватит! Да не... Не носитесь вы! Говорю вам, хватит! — заорал он, вскинув лицо и лихорадочно завертев головой. — Только хуже делаете! Я... я староста, я вам говорю... Его злой, испуганный, чуть ли не плачущий голос потонул в общем шуме — ругани и воплей-то вокруг было предостаточно и... На застывшую я сказал? Брехня. Эта «молния» — узкий участок тёмной воды между острыми краями льдин — не желала оставаться неподвижной. Она росла, на глазах вытягивалась (прямо как я в четырнадцать), жадно заглатывала всё больше льда, силясь слиться с «младшей сестричкой», которая поблескивала теперь рядом Питером. Может, топот паникующих взрывопотамов младшекурсников и правда имел к этому какое-то отношение? Римус поспешно и с несчастным видом снова повернулся к Питеру.       — Пит, слышишь? Ты всё делаешь правильно, просто продолжай! Проползти ему осталось не больше трёх-четырёх шагов, однако Питер не двигался, даже головы не поднял. Римус очень заметно сглотнул.       — Хоть ты меня послушай, Пит, ну, пожалуйста... Куда там. Я видел: Хвост едва дышал и его всего колотило. Вот же дубина! Наплевав на отчаянные призывы Римуса к соблюдению «скоростного режима на опасном участке воздушной трассы» (какой-то там пункт правил гиппогрифо-мётельного движения), я старался не сбавлять шаг — насколько возможно... всё-таки было бы немного неловко, если б кому-то пришлось вытаскивать из воды меня, мокрого и, такого же, как Хвост, дрожащего. В голове мелькнула некая мысль, но я отвлёкся, не успев поймать её. Где-то за моим плечом Сохатый прикрикнул:       — Эй, ты на свиданку с кальмаром так спешишь или что?! Я обернулся и первое, что увидел — очень близко — ещё одну трещину: полоску воды, длинную, подёрнутую рябью, белёсо бликующую в свете пасмурного утра, и хрупкий потемневший лёд по краям... Честно? Завораживало — и без всяких там грязных шуток про узкие щели и спермотоксикоз.       ...и только потом — Сохатого, который, бесцеремонно схватив пигалицу-первокурсницу (красное зарёваное лицо, хвостики на голове) за шиворот, оттаскивал её подальше от воды. Ноги в конёчках с неприятным звуком волочились по льду, ткань мантии натужно скрипела. А ведь шансы угодить «на свиданку» с такими «симпатичными» созданиями, как русалки и гриндилоу, и в самом деле увеличиваются с каждой секундой — с каждой новой трещиной. При этой мысли у меня по спине пробежал отрезвляющий холодок. Ещё мгновение повтыкав глазами в близкую воду с плавающими кусочками льда, я резко встряхнулся и хлопнул себя по плечам. Как это называется? Зима? Правда, что ли?! Уже, считай, под ногами лёд раскалывается! А когда отвернулся — напоролся на широко распахнутый немигающий взгляд Римуса. Лунатик, конечно не мог не различить в общем шуме возглас Сохатого. Преодолевая последние несколько шагов до него, я не удержался и хмыкнул: выражение, с которым он уставился в нашу с Джеймсом сторону, было... сложным. Знакомым, кстати говоря. Роскошная смесь тревоги, неодобрения, облегчения и благодарности. Надо ли уточнять, что я наблюдал на его физиономии едва ли не каждое полнолуние? Сомнительное, честно сказать, удовольствие. Иногда — когда «сложность» достигала критически выносимого уровня — я ласково угрожал советовал Римусу засунуть её (не саму унылую физиономию, не изверг же — эту противоречивую мину на ней) себе в мохнатую задницу, прямо между булок. И, ей-Мерлин, не страдать хернёй. Ну что за идиотское выражение лица! Судя по нему, все мои советы (не то что я любитель давать их, правда?) Римус уже использовал, причём, исключительно вышеназванным способом... Тряхнув головой, я решительно опустился на лёд, приобнял Лунатика и ткнулся лбом ему в плечо, пытаясь спрятать невольную ухмылку: среди раззявленных ртов и выпученных в ужасе глаз, она смотрелась бы, как гавайская рубашка — на похоронах.       — Пит! — чуть расслабившись в моих крепких полуобъятьях, Римус прочистил горло (застеснялся своего недавнего плаксивого вопля?) и попробовал ещё раз. — Ну чего ты застыл? Давай к нам, Питер... Ясен хрен, бесполезно. Я облизнул губы, сглотнул, опустил свободную руку и рассеянно провёл ей по льду. На ладони и пальцах осталось холодное колючее ощущение. Не сказал бы, что неприятное. Наоборот. А что если... Упираясь в поверхность озера коленом, я чувствовал, как через него мне передаётся мелкая дрожь. Топот чьих-то ног. Или это частил пульс в моей неожиданно лёгкой и пустой голове? Внезапно мне стало весело до пузырящегося смеха внутри. Я задержал дыхание, прищурился, прикидывая расстояние, а в следующее мгновение без колебаний лёг на живот... А что если б фортуна и меня — как некоторых, как вон, бедолагу Питера — наебала? И я всё-таки оказался бы в обжигающе-холодной воде, среди сталкивающихся и крошащихся льдин? Каково это вообще?       ...весь напрягся, подался вперёд, тогда как Римус, страхуя, ухватил меня на край мантии. Мерлинова борода, как же невыносимо жарко! Захотелось ногтями почесать затылок и шею — до красных полос на коже. Затем сунуть два пальца под воротник, провести ими — стереть пот с горла и ключиц. Елозя на льду, подбираясь к Питеру, я почти наслаждался просочившимся сквозь одежду влажным холодом.       — Нельзя бегать, — вдруг зло пропыхтел Римус куда-то мне в задницу. — Нельзя... Нельзя, понимаете? Почему они не слушают?! Дотянуться до белой от напряжения руки, крепко прижатой к дрожащему телу, или вцепиться этому обмочившемуся болвану в волосы... так, чисто «в воспитательных целях»? Я не сводил пристального взгляда с Питера, однако сообразил, что Джеймс, наконец, оставил девчонку с хвостиками в покое. И, вероятно, направился к нам. В бессильной ярости заплевывая мне низ мантии, Римус повысил голос:       — Я пытался, вы видели... Пытался! Они просто не слушают! Но ведь нельзя же, правда? Это опасно! А вот, похоже, и ответ на мой вопрос «каково это?» Ответ, который вызвал в душе вспышку глухого недовольства. Опасно! Тоже мне... Я приподнялся на локтях, хотел было извернуться креветкой и язвительно заметить: вместо того, чтобы без толку срывать глотку или ныть, почему бы Римусу не взять и не обездвижить в край охамевшую малышню любым заклинанием, какое ему — обладателю серебряного значка, неоспоримого символа школьной власти — больше нравится?! Но не успел. Лёд подо мной заметно задрожал (и частый стук сердца или бурчание в животе здесь были ни при чём). Что? Кто-то организовал под шумок гиппогрифьи бега? Ах, нет. Это всего лишь мальчишка с развевающимся за спиной пуффендуйским шарфом. Кажется, одногодка зарёванной девчонки с хвостиками — выражения и цвет лиц, во всяком случае, у них были очень похожи — а вот прыти у пацана явно больше. Вот только куда это он так оголтело несётся? Куда?! Там же лёд, что твой дракклов пергамент, и, сука, трещина! Ничего сделать я не успевал кроме как, устроившись на локте, с шальным любопытством повернуть голову вслед будущему гостю гигантского кальмара... Шлёп!       ...и вовремя: увидел, как мальчишка с разбегу врезается раскрасневшейся физиономией в лёд. Вне всякого сомнения Джеймс хотел как лучше, и подножка (в отменных традициях «коридорного этикета»!) остановила мелкого пуффендуйца быстрее, чем мог бы окрик, но... Крак!       ...кое-чего Сохатый в спешке не учёл. Мальчишка попытался встать и вскрикнул, когда его рука с треском провалилась под лёд. Ему в лицо шумно плеснуло — вот-вот соскользнёт с ломкого края в воду! Однако каким-то чудом он сумел удержаться на четвереньках и отползти назад, дрожа и отфыркиваясь, волоча за собой тяжёлый, совершенно мокрый жёлтый шарф. Я стукнул ладонью по льду и выругался (нет... на самом деле, скорее с удивлением, чем с досадой) в адрес ловкого сопляка, лишившего меня занятного зрелища. Потом быстро глянул по сторонам и на секунду почувствовал себя... мухой? Всё вокруг теперь было в ебучей паутине ползучих трещин. Повторил:       — Мерлинова, блять, борода. Последние остатки ощущения чего-то твёрдого и относительно надёжного под ногами (фактически — под моим животом) таяли, как лёд — под ладонью. Даже покусывающий подушечки пальцев холод уже не казался мне таким будоражаще-приятным... Внезапно шум и гвалт над озером прорезал короткий хлёсткий свист — от него противно заложило уши — а в следующее мгновение раздался... О, нет, не смех — безудержное раскатистое ржание.       — Ну вы даёте, придурки! Реально боитесь пойти на корм гриндилоу? Серьёзно?! Ой, да прекратите, а то я, клянусь метлой, со смеху обоссусь! — упираясь ладонями в колени всхлипнул Джеймс, на силу выпрямился и снова оглушительно расхохотался, запрокидывая голову и привлекая к себе всё больше внимания. Рубашка с ярким тропическим принтом — на похоронах отдыхает. Это было что-то рангом выше. Какого хера и, собственно, зачем всё это я понял, когда он вдруг прекратил смеяться, крутанулся на месте и что было мочи рявкнул:       — Никто не утонет! Тугоухие есть?! Специально для вас. Никто. Не. Утонет. Сейчас мы достанем тех, кто в воде, и все спокойно выйдем на берег. Спокойно! Не толпой! Не сломя голову! Спокойно! Понятно? Точно всё понятно?! Тогда вон ты — да, ты, дрожащий уёбок, в шарфе на пол-лица, на тебя показываю! — и ты, в очках который... Джеймс с лихорадочным блеском в глазах и волшебной палочкой в руках сорвался с места, видимо, чтобы подкрепить свои устные команды непосредственными действиями — пинками там, или подзатыльниками. Так или иначе, дальше слушать я его не стал. Мотнул головой и не очень-то дружелюбно процедил:       — Хвост... Питер в ответ шумно хлюпнул забитым носом — только не говорите мне, что он ещё и расплакался, как маленький! — однако громкий насмешливый голос Джеймса привел в чувство и его тоже. Рука Питера была предсказуемо холодной и мокрой. Пара секунд, и он оказался в относительной безопасности. Римус, не вставая с колен, вцепился ему в плечи. Я же не сдержался и раздражённо пихнул Хвоста кулаком в бок — такая вот «относительная безопасность». Жертва стихийного бедствия, называется! Высушить ноги, почистить мантию — и порядок!       — Ага, ясненько. Ну, вы пока доставайте там своих... — заложив большие пальцы за пояс, Джеймс тем временем болтал (разумеется, по делу) со старшекурсниками со Слизерина, — ...а то не ровен час у кальмара несварение будет. Да шучу я, шучу! Говорю же, не утонет никто! Последние слова он произнёс громко, уже повернувшись к девчонке с хвостиками, которая после того, как Сохатый оттащил её от трещины, так и осталась в растерянности сидеть на льду (недалеко от нашей как-то не спешащей подниматься на ноги троицы). Скорчил ей рожу, потом нашёл взглядом меня и слегка кивнул:       — Морозим лёд, да? Как ты там говорил: «раз и»... По губам Джеймса скользнула улыбка — дрожащая, вовсе не такая задорная, как его недавний хохот. Зато на сто процентов искренняя.

***

      Я наблюдал, как действие оттепели обращается вспять: вода неохотно покрывалась ледяной коркой; края трещины медленно соединялись. Пустяковые чары. От рассеянного созерцания меня отвлекли шумный плеск и возбужденные голоса. Машинально взглянув в сторону, я застал тот живописный момент, когда один из «везунчиков» выбрался на лёд. Кажется, он был из числа слизеринских старшекурсников. По крайней мере, они обступили его с радостными возгласами, подняли на ноги. Кто-то сочувственно потрепал его по шее (и, вероятно, был вынужден после вытереть руку о край собственной мантии — мокро же!). Я мазнул глазами по тускло блеснувшим лезвиям коньков (под ними уже скопилась лужа), по тяжёлой одежде, облепившей дрожащее тело, по волосам... Шутка про «бесконечно можно смотреть на три вещи» тут бы охрененно вписалась. Впрочем, как ни странно, меня больше заинтересовала верёвка, с помощью которой собратья по факультету вытянули из воды этого купальщика-экстремала. Удобно, ничего не скажешь... Когда нам понадобилось забрать полуобморочного Питера с ненадежного места, ни я, ни Римус об этом заклинании и не подумали, хотя лично я его (или, во всяком случае, что-то очень похожее), использовал. И не раз. В памяти внезапно промелькнуло: тихое и полупустое больничное крыло, мягкий лунный свет на — вовсе не уродливом! — лице спящего. Желание коснуться сухой кожи. Волнение. Почти робость. Волшебная палочка у горла и злой напряжённый голос. «Не тебе решать...» «Куда ты целишься? В стену?!» Короткая схватка. Тогда свитые из ночного воздуха верёвки превратились в пепел прямо у меня на глазах. Но если бы моё заклинание получилось более удачным, то...       ...со связанными запястьями и щиколотками, раскрасневшийся и запыхавшийся... ...вряд ли я с какого-то хера решил бы ждать утра после очередной вылазки в Визжащую Хижину. «Зачем припёрся той ночью в больничное крыло?» — «Хотел сделать одну презабавную штуку». Точно не удержался бы. Я усмехнулся, отвёл взгляд от слизеринцев и пару раз провёл по мантии рукой (палочка в другой руке продолжала творить замораживающие чары — говорю же, сущий пустяк, который даже держа палочку пальцами ног можно наколдовать!), смахивая с одежды остатки снега и льдистой крошки. С некоторым смущением смахивая. Ладно... Ладно! Будем считать, что я заразился царившей на озере атмосферой всеобщей растерянности, и именно поэтому бросился выручать Питера самым, гм, трудоёмким способом.       — Эй, Бродяга, что за кислая рожа? Джеймс вырос как из-под земли. Казалось бы ещё секунд десять назад шастал где-то там, среди младшекурсников, гремел ругательствами, размахивал палочкой, а теперь — пожалуйста: виснет на шее и скалится, в отличие от меня, во все тридцать два зуба. Он кивнул на почти исчезнувшую трещину рядом со мной.       — Выглядишь каким-то разочарованным. Неужели искупаться хотел? Я поморщился и лениво встряхнул свободной рукой (ощущение холодной влаги на коже вызывало теперь только брезгливость), все ещё погружённый в размышления. Конечно, слизеринцы нашли самое простое, разумное, логичное — и всё в таком духе — решение. Зато я справился с ситуацией более... эффектно. С душой. И разве это не важнее? Да в сотню раз! Между прочим, не побоялся ради Питера намокнуть или испачкаться! Я поболтал мизинцем в расстегнувшейся пуговичной петле на вороте мантии, выковырывая из неё снег, остановился на воодушевляющей мысли, что никакая верёвка не сравнится с рукой, которую, «не щадя живота своего», протянет тебе в трудный час друг, и пожал плечами. Тут же, правда, осознал свой промах.       — Что, я угадал?! — Сохатый от восторга едва не подпрыгнул на месте (неплохое такое испытание свеженаложенных замораживающих чар получилось бы, знаете ли), потом как будто слегка успокоился. А затем, потирая указательным пальцем под носом и искоса поглядывая на меня, он протянул тем самым тоном: — О, я понял, я понял... Если б я не чувствовал на себе невидимый латный доспех (сомнительной прочности, стоит признать) в виде статуса лучшего друга Сохатого, мне бы уже захотелось бросить школу и сбежать на другой край земли. От того, на что намекал этот тон и что он обещал. Но «доспех» всё же имелся, поэтому, оставив ворот мантии в покое, я повернул лицо к Джеймсу и очень обеспокоенно сказал:       — Знаешь, у меня появилось плохое предчувствие на счёт тебя, Джейми.       — Да ну?       — И боюсь, оно исполнится, если... Ну, например, если сегодня в душевой — совершенно случайно, естественно — на меня вдруг польётся ледяная вода... Я вовсе не планировал рыть самому себе могилу, подкидывая Джеймсу всё новые и новые идеи, которые он мог бы пустить в ход (упаси Мерлин!). Но если б и планировал — пришлось бы посоперничать в громкости со сдавленным хрюканьем. Сохатый перестал использовать мою шею как турник и попятился, с поднятыми в жесте «остынь, детка» руками. Затем завертел головой. Ясное дело, искал правдоподобный предлог съебаться.       — Ох, кажется, вон ту трещину как следует не заморозили... Мало ли что может приключиться! — приготовившись дать дёру, он оглянулся на меня через плечо, и махнул рукой, — Пойду гляну, ладно? О чём и речь. Вместо ответа я показал ему неприличный жест. Кстати, надо будет не забыть вечером проверить ванную на наличие наблюдателей. Выгрести из камина в общей гостиной пепел, к примеру, и развеять в воздухе, словно конфетти: будь ты сто раз невидимка — чистый пол тебя выдаст! Или как вариант: начать громко дрочить на Эванс. По-любому сработает.