Самое настоящее проклятие

      Моё внимание вдруг привлекло разъярённое шипение Долиша:       — ...или что?! Нет, ты точно помешался на том, чтоб меня уговорить! Пока я глазел на полог, Паркинсон слез с письменного стола, кажется, собираясь пересечь комнату (не за Розье ли следом?), однако на полпути передумал и затормозил. Только для того, по всей видимости, чтобы поиграть бровями, скорчить Долишу рожу и втянуть его в новую бессмысленную перепалку. Шут гороховый. Дело, конечно, его, но продолжать валять дурака, когда два твоих однокурсника едва не похватались за волшебные палочки... Гм. Впрочем, может, именно поэтому Паркинсон и придуривался сейчас? Я отвёл взгляд от плотной замершей ткани, как раз вовремя, чтобы увидеть, как, перестав прижиматься к книжной полке, Долиш ударил Паркинсона кулаком в плечо. Несильно. И губы у него предательски подрагивали, боролись с усмешкой — всё ещё немного нервной, что в общем-то неудивительно.       — Будь у тебя думосбор, — справившись-таки с собой, снова заговорил он, довольно ворчливо, — сомневаюсь, что ты доверил бы его кому-то вроде него. Да я... я, знаешь ли, с мандрагорами в теплице как-то лучше знаком, чем со всякими там... Снейпами! Бессмысленную? Паркинсон посмотрел в потолок, изображая задумчивость, потом принялся потирать подбородок — очевидно, с той же целью.       — Я бы, ну...       — Что «ну»? — буркнул Долиш, сощурился, не сводя с однокурсника подозрительных глаз. — Или скажешь, что доверил бы? В самом деле скажешь?       — Учитывая, что я, по твоему мнению, помешался на уговорах... На секунду они отвлеклись от полушутливой перебранки и одновременно, как по команде — это прекрасно выдало, что в комнате всё ещё витало нехилое напряжение — повернули головы: Нотт, поднявшись с кресла, в молчании прошёл мимо них, остановился у письменного стола и принялся изучать лежащие на нём пергаменты и книги. Провёл рукой по обложке одной из книг, смахнув с неё свиток. Затем поправил его, чтобы он лежал паралельно книге. Вообще-то, я подозревал, что прямо сейчас он испытывает жгучее желание бросить исподтишка взгляд на задёрнутый полог, из-за которого до сих пор не доносилось ни звука.       — ...то ты вполне можешь предположить, — лёгким тоном продолжил Паркинсон, поворачиваясь обратно к Долишу, — что мой ответ с большой долей вероятности будет зависеть от моего, как ты говоришь, навязчивого желания тебя убедить, а это в свою очередь означает, что возможность того, что мой ответ будет положительным, вне зависимости, от гипотетических условий ситуации...       — О, Мерлин! — не выдержал Долиш, едва ли не схватившись за голову (Паркинсон прервался, потерял важный вид и прыснул). — Клянусь, твоим ответом целый графин можно наполнить!       — Слушай, — ещё посмеиваясь, Паркинсон вдруг протянул руку к плечу однокурсника, но отнюдь не для ответного тычка или чего-то подобного. — Я тут подумал... проще простого же опровергнуть твои подозрения, разве нет? Ну, или подтвердить их, если что, — он слегка тряхнул Долиша за плечо, словно надеялся стряхнуть с его лица то самое, кислое и недоверчивое выражение, свойственное человеку, который ждёт от собеседника только новой подлянки, подстёбки и, возможно, даже совершенно несмешной (да... да, чёрт возьми, я в курсе — я иногда всё же смотрюсь в зеркало!). — Эй, Джонни, я серьёзно! Раз он не собирается никуда тащить твой думосбор, то что тебе мешает ради своего спокойствия взять и заглянуть в него первым? Где-то на словах «никуда тащить» мне стало ясно, что пришло Паркинсону на ум. Для Долиша это действительно был бы хороший вариант почувствовать себя чокнутым вуайеристом перестать сомневаться. По моей же спине побежали мерзкие мурашки, стоило только представить, что... Нельзя допустить! Не может быть и речи. Исключено. Я скрипнул зубами и уже открыл рот, чтобы вслух обозначить своё резкое «нет», которое, вероятно, перечеркнуло бы все сегодняшние усилия (на этот раз — жирными линиями и намертво въедающейся, будто действительно какой-то волшебной, краской, какой рисуют хуи на стенах и никогда — «зебры» на асфальте) и с грохотом спустило бы в унитаз все мои надежды. Я собирался сделать это, когда сознание прошила одна мысль. Быстрая как вспышка молнии, как... как заклятие. От которого мускулы, наработанные идиотским размахиванием деревянной дурой в попытке попасть по мячу, уж точно не спасут. Я сложил руки на груди, скрывая лёгкую дрожь в пальцах и словно заранее отгораживаясь от любопытных взглядов, и довольно громко произнёс:       — Слава Мерлину, хоть кому-то здесь приходят умные мысли! — вскинул подбородок. Не оставляя места для каких-либо недомолвок, добавил: — конечно же я согласен! О, не то чтобы я горел желанием пускать кого-то в свою голову, но так ты точно убедишься, что мне скрывать нечего! Сомневался ли я в тот момент? Ничуть. В конце концов, слова Долиша о том, что я не особо ему нравлюсь... Они были взаимны. «...какого драккла на нашем факультете делает сраный полумаггл — вот этот самый полумаггл...» Абсолютно взаимны. Так что непоколебимая уверенность в голосе далась мне легко. А в брошенный на обоих шестикурсников взгляд, я постарался вложить всё презрение, на которое был способен. Кого в комнате и одолели сомнения — снова — так это Долиша. Приятное зрелище. Он сначала растерянно глянул на Паркинсона, потом быстро и исподлобья — на меня, втянул воздух сквозь зубы, и запустил пальцы в волосы, почти в замешательстве.       — Если подумать, то это...       — Гениально, знаю, — хмыкнул Паркинсон, снова принимая несерьёзную позу. Больше, правда, с иронией, чем с самодовольством — теперь-то, когда его озвучили, решение и в самом деле казалось очевидным. Он тоже искоса бросил на меня короткий взгляд. Вроде бы, удивлённый. Не ожидал, что ли, что я соглашусь? По крайней мере — что так решительно, что буду «за» всеми руками и ногами...       — Что? — буркнул я, непроизвольно напрягая сложенные на груди руки и стискивая в пальцах ткань мантии, — это выход. Своего рода. Мало отличающийся от заднего прохода, честно говоря. Вопрос только в том, кому повезёт меньше. И если — мне... Я усилием воли оборвал мысль, прежде чем она предательским волнением отразилась на лице. И мантию прекратил ковырять — слишком заметно. Так или иначе, но слова сказаны, и сейчас было бы, мягко говоря, затруднительно всем троим шестикурсникам стереть память об этом разговоре... Паркинсон скользнул глазами в сторону ряда кроватей, потом похлопал Долиша по плечу и участливо спросил:       — О, тебя смущает что-то ещё, Джонни?       — Помимо того, что я тоже вообще-то не горю желанием влезать в чьи-либо мозги?! — огрызнулся Долиш, кажется, действительно сконфуженно. — Ни малейшего желания не имею! Тут он покривил-таки душой. Наверное. Нет, разумеется, если Долишу приходится «нырять» в думосбор по десять раз на дню — тогда его понять можно... Или это я какой-то чересчур любопытный? На его месте я бы не отказался заглянуть в чужие воспоминания. Даже из пустого любопытства. Выпутав руку из волос, Долиш обвиняюще выставил указательный палец Паркинсону под нос.       — А ты... Говорю же, помешался! Наверняка, он хотел продолжить, подчёркнуто обращаясь только к однокурснику, но прежде, чем он успел произнести хоть слово, полог — тот самый, на который пару секунд назад со сложным выражением лица косился Паркинсон — раздвинулся с лёгким шорохом и выпустил наружу Розье. Широкие тяжелые шаги, нахмуренные брови, поджатые губы. Недовольство на физиономии Розье — разительный контраст с его настроением, когда он только вошёл в спальню — не разглядел бы только слепой. Хотя, может, он и не пытался ничего скрыть? И вообще, всё, что произошло за последние несколько минут, никакого отношения к его прямо-таки кричащей мрачности не имело...       — Снова к Слизнорту, да? — тут же переключился на него Паркинсон, окидывая проницательным взглядом защитные перчатки, которые Розье сжимал в руках, — драить котлы? Розье проходил мимо меня, и я заметил, как его верхняя губа дёрнулась.       — Флоббер-червей перебирать... даже не знаю повезло мне или нет, — раздражённо бросил он через плечо, но всё же остановился. Постоял пару секунд, молча глядя то на Паркинсона, то на Долиша, закатил глаза. — Он мне говорит: «подойдите после уроков». Я до ужина дотянул, думал, может совсем не ходить? Так ведь не отстанет. Вот же прилипала! Хорошо ещё, что это последний раз, а то... а то я бы ему высказал... Конечно. Нет никаких сомнений, что Слизнорт поплатится, если посмеет ещё раз злоупотреблять временем столь важной персоны! И ни одного шанса удержаться: скептическое выражение на моём лице не распознал бы только слабоумный — мне повезло, что в тот момент Розье не смотрел на меня. А что? Могло бы и «не повезти»? И дело не в том, есть ли у Розье официально засвидетельствованное слабоумие или колдомедики до него ещё не добрались. Просто все полминуты, что он и Паркинсон перемывали кости декану... Подумаешь, преступление — пару десятков раз забить на домашнее задание, СОВ ведь позади, а ЖАБА только в следующем году!       ...Розье делал вид, что никогда не ввязывался в разговор о думосборе, которым владеет Долиш (и о паранойе, владеющей Долишем). Что вы! Он же не полный идиот — лезть в дело, совершенно его не касающееся, и тем более, высказывать о нём своё экспертное мнение. Теребил перчатки. Слабо улыбался сочувственно кивающему Паркинсону. Весьма талантливо притворялся, что меня в комнате просто нет. Когда трёп утих, а дверь за снова нахмурившимся Розье захлопнулась, я почувствовал одновременно и разочарование, и облегчение. Раздражающий, но временами всё же полезный... Меня он охарактеризовал бы похожим образом, да? Паркинсон, проводив Розье до двери внимательным взглядом, зажевал нижнюю губу и кажется, задумался... о идиоте-хвастуне или о нерешительном параноике? Чёрт его знает. Я в нетерпении скосил глаза на Долиша, обхватившего себя руками за плечи — сквозь колебания в его лице постепенно проступало выражение беспомощной обречённости. Означало ли оно именно то, на что я надеялся? Но, похоже, окончательный ответ снова бросил мне дежурное «ожидайте», и тишину, воцарившуюся в комнате после ухода Розье, прервал, к сожалению, не Долиш.       — Я тут смотрю на список тем для эссе от МакГонагалл, — снова негромко заговорил Нотт, слегка морщась и не отрывая глаз от свитка на столе. — На выбор, сказала она. М-да. Видимо, между огнём и виселицей. Слушай, Филипп, ты сам-то какую тему... Мне чудилось что-то смутно странное в его тихом голосе и в позе — Нотт наклонялся над столешницей. Тщательно скрываемое напряжение? Может быть. Розье, кажется, проигнорировал его присутствие так же, как и моё. Я мимолётно, но остро пожалел, что, отвлёкшись на болтовню об оборзевшем в край Слизнорте и несправедливых наказаниях, не выяснил — после дурацкой сцены, устроенной Розье, взглянул ли Нотт на него, когда тот вышел из-за полога? И какое при этом было лицо у Нотта.       — Вообще не понимаю тогда, в чём твоя проблема, Джонни?! По мне так она высосана из пальца! — вынырнув из задумчивости, неожиданно воскликнул Паркинсон. Снова прикусил губу, потёр нос и с лёгким смущением обратился к Нотту — Прости, перебил. О чём ты там спрашивал?       — О, ничего страшного, — на мгновение, будто противореча своим же словам, Нотт поджал губы, затем усмехнулся и продолжил дружелюбным непринуждённым тоном. — И ничего важного. Правда. Я всего лишь хотел уточнить тему твоего бесконечного эссе. Но знаешь, теперь у меня к тебе появился ещё один вопрос: всё в толк не возьму, ты теперь благотворительностью занимаешься? С чего так заинтересовался делами этого полукровки. В первый раз за всё время, что я и Нотт находились вместе в этой комнате, его глаза встретились с моими. И хотя Нотт остался спокоен и ничего не добавил к уже сказанному, я почему-то подумал, что он распознал стойкую ледяную неприязнь в моем взгляде. Должен ли я был её спрятать? В любом случае, я не успел бы это сделать. И... не захотел бы. Я смотрел, почти не мигая. В комнате будто похолодало. Немного помолчав, Паркинсон фыркнул и заявил (Нотт отвёл взгляд первым, взглянув на однокурсника):       — Вообще-то говоря, ты на свой вопрос уже ответил. С чего заинтересовался? Так у меня, смотри, какая шикарная альтернатива — дописывать эссе для мадам «я не поставлю вам итоговую оценку за семестр, мистер Паркинсон, пока вы не сдадите мне жалкий миллиард долгов». По-моему, мне просто необходимо было сделать перерыв и немного повесе... — он запнулся, искоса кинул взгляд на Долиша, но всё же кашлянул и докончил с преувеличенной жалобой в голосе, — ...хоть на что-нибудь отвлечься от этих ужасных формул и диаграмм. Честное слово, мозг уже плавится! Долиш сохранял непроницаемое лицо, но что-то мне подсказывало, что он прекрасно расслышал первоначальный глагол... Паркинсон ободряюще хлопнул его по спине и, вздохнув, двинулся ко столу. Словно ядовитую змею, взял у Нотта свиток.       — Вот эти две выбрал. Все они, конечно, те ещё орудия казни, как ты, кстати, справедливо заметил, но... Конечно. Зудящее желание во что бы то ни стало переспорить Долиша, жестоко надругавшись над его упрямством, и попросту повеселиться — вот что сподвигло Паркинсона поднять зад со стула и оставить наскучившие свитки и книги. Это было предельно ясно с самого начала. Никакой... сучьей «благотворительности». Дальше события развивались так, словно в воздухе внезапно повеяло «Жидкой удачей» (а не жидким дерьмом — для разнообразия). Моё решительное согласие, чтобы кто-то — с кем я знаком хуже, чем «с мандрагорами в теплице», между прочим — забрался мне в голову, перепутав её с грёбанным кинотеатром, стало для Долиша последней каплей (и, конечно, спасибо МакГонагалл за такое удручающе-скучное задание для Паркинсона!). Когда? Не имеет большого значения. Говорю же, буквально на четверть часа... Завтра? Хорошо. Всё потому что Флитвик своими комбинированными чарами сегодня оставил от мозгов одни ошмётки? Разумеется, я понимаю. Если собираешься играть роль дотошного проверяющего, то лучше иметь при этом свежую голову... Хотя один раз я всё-таки почувствовал разрастающийся неприятный холодок внутри.       — Филипп, а у тебя не... — Долиш то ли расправил мантию, то ли вытер о неё вспотевшие ладони, затем сверкнул глазами с сторону письменного стола и продолжил: — не возникло желание, хм, поучаствовать? Раз уж ты так заинтересован в делах всяких полукровок... Вероятно, в его мыслях эта фраза выглядела изящной местью, насмешкой — над Паркинсоном, который снова занялся своим эссе — но вслух она прозвучала так до ужаса серьёзно, что в пору было ржать над самим нервно комкающим мантию Долишем. Впрочем, я даже не улыбнулся. Невольно замер, лихорадочно соображая: двое — это, может быть, ещё не проблема. Не катастрофа. И всё же два противника свидетеля — не то же самое, что один. Ответить что-нибудь я, однако, не успел.       — А если там у него и правда сплошная История Магии? Думаешь, я так соскучился по Бинсу? — возмутился Паркинсон, поднимая голову, — Я сдал СОВ и думать о нём забыл. К тому же на завтра у меня есть планы поприятнее. Он почесал длинный подбородок и, держа в одной руке перо, другой — непонятно махнул в сторону окна, за которым не было ничего кроме непроницаемой черноты озера. Долиш поморщился. Я постарался незаметно выдохнуть и возобновить разговор как ни в чём не бывало.       — Ладно, с днём определились... Что насчёт времени? Если б не присутствие в комнате Нотта то можно было бы с уверенностью заявить что всё вернулось к началу — к тому моменту, когда я и хмурый владелец думосбора стояли рядом и вполголоса разговаривали, а шестикурсник, сидящий за письменным столом, лениво черкал что-то в пергаменте и время от времени посматривал на нас. Но Нотт всё же был здесь — касался толстым бедром края стола, маячил на перефирии зрения. Он вновь углубился в чтение журнала, приманив его с кресла себе в руки. Любопытно, что... Кинув быстрый, как бы рассеянный, взгляд в сторону, я прочитал — «Популярная колдомедицина».       ...что Нотт в этом журнале ищет? Или он просто из интереса читает? Планирует после Хогвартса стать колдомедиком? Вполне вероятно. Или может он... Мысль не дал мне закончить внезапно вырвавшийся из каких-то глубин памяти резкий злой голос: «Не суй свой нос в чужие дела — ты никак не можешь научиться этому элементарному навыку!» Я передёрнулся и поспешно вернулся глазами к Долишу, стараясь сохранить невозмутимый вид. И то правда. Помимо праздного любопытства насчёт Нотта (или мыслей о том, сколько всякой дряни я наслушался от Блэка, как часто он угрожал мне — и сколько раз угрозами не ограничивался) у меня, конечно, предостаточно других вещей, чтобы занять голову!       — И чего молчишь? — буркнул Долиш, с недоумением разглядывая меня (от него явно не ускользнуло моё непроизвольное движение) — Не устраивает что-то? Передумал? Я машинально потёр запястье, царапнул по коже ногтем, хотя её ничего не пачкало и не стягивало. Никаких липких отпечатков. Никакой подсыхающей корки. Их и не должно быть, да? Я ведь давным-давно смыл (честно говоря, почти сразу же после того, как выбежал из Зала Славы — в первом попавшемся туалете) со своей руки чужую кровь.       — Не передумал. Так во сколько, ты говоришь? Мы условились встретиться, когда все уйдут на завтрак и в спальне не будет лишних глаз. У Долиша определённо был свой резон избегать излишнего внимания однокурсников. Я подозревал, что он до сих пор внутренне дрожит и лихорадочно перебирает в голове всевозможные ужасные последствия своего решения и, вместе с тем, придавленный, как бетонной плитой, авторитетом самодовольного Розье и придуривающегося Паркинсона (и конечно, «искренностью» грубияна-полукровки) не хотел бы и дальше выставлять на показ свою нервозность. Однокурсники, очевидно, над ней только поржут. А он, по-моему, и так уже жопой в лужу сел с этим «Филипп, у тебя не возникло желание поучаствовать?» Сказать, что всё было мне на руку — ничего не сказать. Конечно, было!       — Эй, и чтоб опаздывать не смел! — с показной суровостью рявкнул Долиш когда я уже шагал к двери, сохраняя на лице маску спокойствия. — Не собираюсь я весь завтрак тебя ждать!       — Ну и зачем так орать, Джонни? — возмутился в стороне Паркинсон, — Чуть кляксу не поставил... Я Долишу отвечать не стал — ничего хорошего не ответил бы.       — И вообще, где твоё спасибо? Почему я его не слышу?! — повторил он, однако, попытку добиться от меня приличествующего уважения. А вот на этот раз я не смог промолчать.       — Ты не считаешь, что глупо благодарить за то, что ещё не получил? — не обернулся, но замедлил шаг и, глядя в бок, на тихий ряд кроватей, закончил негромко: — Завтра... всё услышишь. О, я не был разочарован в своих ожиданиях — тут же получил «ответку».       — Может, следовало всё же этого придурка вышвырнуть, а? Куда ж проще, — процедил сквозь зубы Долиш, жалуясь кому-то, кто оставался в комнате. — Что? Да говорю же, он мне не нравится... Впрочем, меня это уже не могло задеть. Почти не задевало. Глупость. Какая разница нравлюсь я ему или нет? Согласие-то я из него выжал — это главное. Разве что... Чушь бесполезная, разумеется, но всё же. Разве что вдруг интересно стало, посещает ли Долиш Прорицания? И есть ли у него какие-то успехи в этой дисциплине? Не удивлюсь, если есть. Если бы я тогда не притормозил, проявив нездоровый интерес к тому, что ответит мне Долиш — я бы уже вышел за дверь и не услышал...       — И ты сделаешь это? — вдруг раздался за моей спиной голос Нотта, — Действительно полезешь ему в голову? Неужели в этом правда есть какая-то необходимость, Джонни? Я так и замер, с пальцами на холодной дверной ручке — от кого-кого, а от Нотта я таких слов не ожидал. Долиш пробормотал в ответ что-то неразборчивое.       — Ладно думосбор — неспешно продолжил Нотт, то ли не заметив, что я ещё нахожусь в комнате, то ли не придав этому никакого значения, — эту каменную штуку можно вымыть и продезинфицировать. Но что ты будешь делать с испачканным ментальным телом? Как представлю себе... Фу. «А пизду своей сестры продезинфицировать не хочешь?». Язык прилип к нёбу. Слюна во рту стала горькой. Ядовитой. Но если я так скажу, то ситуацию уже нельзя будет исправить фразой «не совсем безмозглый, ладно?». Разумеется, нет. А Нотт... Я же, чёрт возьми, не слепой и не слабоумный. Я видел, как та фраза про «сомнительные идеи» подействовала на Долиша. Не зря он мне сраного Петтигрю напомнил — своей очевидной зависимостью от чужого мнения. Не сомневаюсь, Нотт легко убедит его ни за что не давать мне думосбор. Честно говоря, ему даже особо стараться не придётся. Шестикурсники за моей спиной говорили уже о чём-то другом, не связанном с думосбором. Об кошмарном эссе для МакГонагалл. О завтрашних планах Паркинсона. О Рождестве. О... чём-то, что я уже не расслышал, потому что чудовищным усилием воли заставил себя открыть дверь, перешагнуть порог и нахрен вылететь из чужой спальни. Как я вчера за обедом сказал Мальсиберу? «Орать на всю школу и высказывать претензии этому твоему Нотту в лицо? Вообще-то, я даже не собирался...» Губы подрагивали. В горле стоял вопль. Галстук на шее ощущался удавкой. Едва разбирая гостиную перед собой, я приблизился к камину и креслам — а ведь они, похоже, действительно из одного гарнитура с тем, в котором сидел Нотт — и тяжело опёрся рукой на спинку крайнего. Испачкал её, правда? Затем вдруг быстро, как от громкого окрика, обернулся и... что есть силы сжал пальцы на деревянной спинке. Словно рассчитывал, что массивное кресло удержит меня на месте. Не даст мне совершить какую-нибудь несусветную глупость. Розье, надо признать, повезло больше — нависая над Ноттом, он на секунду вынудил его напрячься, я же... Я... Отчаянно хотелось вернуться в комнату. Грохнуть дверью об стену. Привлечь к себе взгляды всех троих. Ответить. В конце концов, потеря кратчайшего пути к думосбору — не такая уж высокая цена (нахуй Мальсибера и то, что я ему говорил!) за невъебенное удовольствие прошипеть гадость в лицо жирной чистокровной мрази. Почему, собственно, нет?! Я втянул воздух сквозь зубы (шумно, со звуком омерзительно напомнившем всхлип) и перевёл тупой взгляд с двери, из которой только что вышел, на огонь в камине. Внутри меня тоже бушевало пламя, сжигало изнутри... Почему — нет? Почему?! Ради чего всё это?! Я опустил лицо, исподлобья, сквозь упавшие на глаза волосы, прищурился на яркие всполохи огня и неожиданно припомнил лихорадочную мысль, мелькнувшую в голове, когда меня похожим образом трясло. Когда ныли костяшки пальцев и разбитый до крови локоть. Когда я вжимался мокрой от пота и растаявшего снега спиной в полки со всевозможными наградами и боялся сделать вдох. «...я превращусь в пепел, если Блэк коснётся меня краем рукава....» Так я подумал тогда. Идиотская мысль, потому что не превратился бы я и правда... Я резко и зло выдохнул, разжал онемевшие от напряжения пальцы и стремительным шагом отправился в спальню. В свою.

***

      Воспоминания о событиях вчерашнего вечера, начиная со столкновения с Лили и её болтливыми подругами (из которых по крайней мере одна слишком... много о себе думает!) в холле и заканчивая моментом, когда я стоял в общей гостиной у кресел разводя нюни размышляя над услышанными напоследок словами Нотта, легко раздули в моей душе угли злости. Злость сушила рот, отдавалась в ушах учащённым пульсом. Смешивалась с нетерпением. Минуты за две до колокола дверь, которую я буравил взглядом, открылась, выпустив позёвывающего лохматого Розье и омерзительно бодрого Паркинсона. Я подумал, что между здоровым восьмичасовым сном и закрытием «миллиарда долгов» по Трансфигурации Паркинсон очевидно выбрал первое. Парочка шестикурсников двинулась к выходу из общей гостиной, когда в утренней суматохе та дверь снова скрипнула. Я машинально скосил глаза на звук, затем отвернулся и принялся изучать семикурсника Кэрроу, который стоял у каминной полки и задумчиво расставлял плюй-камни на шахматной доске. Шахматные фигуры горкой лежали рядом. Я не видел, кто вышел следующим. Это мог быть Уилкис. Или положивший хуй на нашу договорённость Долиш. Или...       — Что смотришь? Чего тебе?       — Ничего. Занимайся и дальше этой своей... своим делом. Правильно я не стал вчера нарываться на громкий скандал. Трусливо, жалко и просто отвратительно. Но всё-таки правильно. С этой мыслью я оторвался от стенки книжного шкафа, возле которого стоял, и пересёк общую гостиную, понадеявшись, что скрывшийся в чужой спальне пятикурсник скоро сотрётся из памяти остававшихся в комнате людей, как что-то вовсе не заслуживающее внимания.

***

      — А-а, явился-таки. Долиш отреагировал на моё появление в спальне так, словно я не с третьим или четвертым ударом колокола переступил порог, а опоздал как минимум на час. Он действительно думал, что я окажусь непунктуальным треплом? Или попросту надеялся на это. В любом случае — даже если он не слишком-то мне обрадовался — Долиш встал с кровати, на которой сидел. Он как-то бестолково дёрнулся сначала в одну сторону, потом в другую, в итоге подошёл к письменному столу, по-вчерашнему заваленному книгами и свитками, и взмахом палочки освободил на столешнице место. Где-то за пределами спальни затихал рокочущий звон. Не стоило думать о беконе, сосисках, жареных тостах и варёных яйцах — о всём, что ждало учеников в Большом зале. Но я подумал, и желудок невольно отозвался тихим бурчанием. Долиш резко оглянулся на меня через плечо. В голове успела мелькнуть смущающая мысль, что он услышал — но, конечно, его беспокоили вовсе не мои гипотетические голодная смерть и превращение в призрака библиотеки.       — Если ты пытаешься меня надуть...       — То ты, разумеется, попробуешь исполнить то, что у Розье не получилось осенью. Слова сорвались с моих губ легко, даже снисходительно. Однако, прищурившись, я несколько мгновений разглядывал его волшебную палочку, думая о... Впрочем, поспешно перевел взгляд на тускло-зеленое окно, чтобы не выглядеть слишком подозрительно. Долиш — я заметил краем глаза — нахмурился и как будто хотел сказать что-то ещё, но промолчал. Вернувшись к кроватям, он убрал палочку, наклонился и вручную выволок из тумбы предмет, который, по логике магглов, вряд ли мог там уместиться. Я сунул руки в рукава, прихватил ткань мантии и невольно глубоко вдохнул. Это была достаточно массивная чаша из странного тускло поблескивающего серебристого камня. По её внешней стороне густо вились вырезанные руны, которые выглядели куда сложнее, чем те, что преподавала профессор Бабблинг. И куда старше. Я не спускал с омута памяти глаз, пока Долиш, снова взмахнув палочкой, ставил его на освобождённое от свитков и книг место на письменном столе. Неудивительно, что не спускал. Ещё бы. Я ведь был так близок к тому, чтобы снова пережить тот день, который... ...который мне не хотелось вспоминать. ...который мне нужно было вспомнить! Я сжал зубы и подумал о странном сне про тёмную комнату и черный засасывающий омут... Под ложечкой противно засосало, но в любом случае, решение уже принято — и нет, на этот раз, я не собираюсь его менять. Ни за что. Ещё пару секунд я тупо, почти ошеломлённо пялился на думосбор издали, затем подошёл к столу и замер в двух шагах.       — Знаешь как... — начал было Долиш, взглянув на меня, но я быстро кивнул и он не стал договаривать. Так же быстро, не теряя и секунды, я достал свою палочку — она мгновенно стала влажной и скользкой в руке — а затем... то ли из-за нервозности, от которой меня неслабо потряхивало, то ли из-за отголосков сомнений, но у меня дважды не получилось выцепить нужные воспоминания. Дыхание сбивалось, как от дикого бега. В голове была ёбаная каша. В носу мерзко защипало. Долиш молчал и даже, кажется, не шевелился, чем заработал себе несколько (бесполезных, на самом-то деле) очков. Но я не был уверен, что он продолжит вести себя так же тактично и после третьей провальной попытки наполнить каменную чашу. Я сглотнул, заставил себя дышать ровно и прикрыл глаза. Да. Тот день. Голубое ясное небо над головой. Хрустящий снег под ногами. Смесь тревоги, злости и недоумения в душе, и... «Что это? Шантаж?! Требование заплатить?»       ...и голос ублюдка Блэка — звенящий, высокий от бешенства, разлетающийся по двору. Так себе у него «валюта», честно говоря: заклятие в спину, сугробы в морду... Я мягко, но уверенно повёл рукой в сторону от виска, осторожно открыл глаза и не удержался от облегчённого выдоха, когда увидел, что за кончиком палочки тянется тонкая и лёгкая серебристая нить.       — Давай покончим с этим поскорее, — пробормотал я, зачарованно глядя, как думосбор наполняется медленным круговоротом — словно жидкими мерцающими облаками. Совсем не похоже на образ из глупого сна. Ничего страшного. Так ведь?       — Ага, — невнятно отозвался Долиш. Перестав изображать статую, он оттеснил меня и первым взялся обеими руками за край каменной чаши. Больше он ничего ни сказать, ни сделать не успел. Тяжёлый, зараза. Свалив Долиша на ту кровать, где он прежде сидел, я нервно оглянулся и кинул запирающие чары на дверь спальни. Сил не жалел. Именно она, а не обманутый владелец думосбора представляла наибольшую угрозу для моих планов. Именно из-за неё мне следовало спешить. Однако невольно я снова скользнул взглядом по неподвижному телу и бессмысленному лицу Долиша. Оглушающее заклинание вошло хорошо, чисто, прямо в затылок, так что по моим расчётам, он должен пробыть в таком состоянии около получаса. Более чем достаточно, чтобы мне разобраться со своей «маленькой проблемой», а дальше... Настоящую «ложную память» создавать я не умел, но можно попытаться представить всё так, будто он сам, не зная как, заснул, пока ждал, а странный пятикурсник оказался просто... просто непунктуальным треплом. Впрочем — если никто не помешает — у меня будет ещё время заняться этим вплотную. Сейчас главное... Я развернулся, рванул от кроватей обратно к письменному столу и уже на втором шаге выкинул Долиша из головы.