Дрезденский пёс был мне братом

Я был отправлен в сражение при Ватерлоо. Помню, как чувствовал запах сырой земли, слышал громкие и четкие команды военных офицеров, крики раненых. Я стоял среди оркестра и отбивал ритм, который, казалось, знал даже лучше, чем кличку близкого друга – дрезденского пса. Солдаты мужественно сражались, я стоял, восхищенный их смелостью и силой духа, как вдруг мой взгляд упал на лежащего рядом с кустом неведомых мне ягод ярко-алого цвета мужчину. Это был он. Я узнал его тут же. Бросив барабан себе под ноги, я рванул к раненому офицеру с таким знакомым лицом, ни разу не выходившим у меня из головы. Он посмотрел мне прямо в глаза своим пронзительным взглядом, который словно кричал, прося помощи. Но белые губы его были плотно сжаты, не давая волю эмоциям и чувствам. Я опустился на колени и дотронулся до его впалой щеки. Как долго я молился за возможность это сделать! Он продолжал смотреть на меня, и тут я заметил неровную струйку крови, вытекающую из уголка его потрескавшихся губ. Грудь мундира была пропитана горячей кровью умирающего офицера, и вздымалась в такт поверхностному дыханию, его кожа была бледна, как отражение луны в глубоком озере. Мужчина все продолжал смотреть на меня своими печальными глазами, в которых отражалось чистое голубое небо и деревья, он моргал все реже, пока взгляд его не остекленел. В тот миг я потерял самого себя. Я всё прижимал бездыханный труп офицера, чьего имени я так и не узнал, к груди. Я кричал, и мои крики терялись в общем шуме выстрелов и звуков сражения. Слезы стекали по моим щекам и падали на мундир цвета ночного неба с медными пуговицами, казавшимися голубыми из-за отражавшегося в них неба. Я сидел на коленях, пытаясь найти в себе силы отпустить офицера, около получала. А потом я побежал прочь. Мимо проносились деревья, звуки сражения стихли вдали, а я все продолжал нестись прочь от этого ада. Мышцы горели, лёгкие жгло, но я не останавливался. Казалось, что я могу убежать от этой битвы, криков и выстрелов, от этого пустого стеклянного взгляда, от мундира, пропитанного кровью, от всего плохого. Я прибегу назад к дрезденским собакам и буду жить также, питаясь чёрствым хлебом и деля постель с своими братьями. Но у жизни были кардинально иные планы. Я споткнулся о корень, торчащий из сырой земли, и растянулся на поверхности. Перед глазами плыли цветные круги, тело ныло. Я осторожно дотронулся рукой до виска и почувствовал всепоглощающую боль, режущую меня на части. Взглянув на окровавленную руку я забылся. Очнулся я уже в ночи. Передо мною опустился на колени, точно в такой же позе как и я когда-то, мой офицер. Но одно было иначе: его голубые глаза не были наполнены вселенской печалью, а будто светились. Его морщины разгладились, губы были растянуты в доброй улыбке, от чего на щеках появились неглубокие ямочки. Он дотронулся до моей руки и мягко произнёс «Пошли, мой дорогой. Нас уже ждут». Его лицо становилось все светлее, будто светилось изнутри. И вот остался только свет. Белый свет и умиротворение.