Red Envy

Можно ли ненавидеть товарища, друга настолько сильно, что он может считаться врагом? Наверное, можно. Жукову уж точно. Не просто даже ненавидеть, а ночами душными (в Ленинграде в том году стояла летом ужасная одуряющая жара) ворочаться в постели из-за непроходящей злополучной бессонницы — и всё об одном только думать. Убить его. Схватить в тёмном коридоре общежития за шиворот, хотя его рост может не позволить руке дотянуться до нужного места. Затащить за угол, но опять же — была ли у Георгия такая сила, чтобы сломить своего врага, который в одиночку справлялся с двумя-тремя? Но ведь был вариант, при котором и затаскивать не придётся — огреть стальной трубой или оббитой гвоздями доской, или хорошим таким ломиком. И что бы это ни было, любое оружие от сильного удара непременно задрожит, завибрирует в руках, а потом дрогнет что-то и в самом Жукове, только на краткий миг, который промелькнет перед глазами и тут же исчезнет — как звёздочка, словно с фуражки упавшая, с красной эмалью или стеклом, в стальной оправе. Или звезда, которая с неба падает. Это редкий момент, когда можно увидеть стелящийся за ней короткий хвост, увидеть как она сверкнет и погаснет. Точно так же угасает и чья-то жизнь, и неважно — из-за общей деградации человека или из-за совершенно других обстоятельств. Для Жукова, как он старательно себя убеждал, все были равны. Всё для него угасало — он сам, окружающие люди, рассвет и закат, костёр, огонёк зажигалки, и ничто не могло это ощущение хоть чуть-чуть притупить. Но был только человек, который сильнее разжигал внутри Жукова отчаянный и свирепствующий дух соревнования — и делал это так мастерски, и в то же время казалось, что он лишь бросил спичку в кучу дров, облитых маслом. Несложное действие, правда? Человек этот не давал передышки, ну, а самым удивительным было то, что он то ли притворялся что не замечает последствий собственных поступков в отношении Георгия в частности, то ли действительно не слишком этим интересовался. И это было понятно, потому что человека этого звали Константином Рокоссовским. Отличный товарищ, хороший друг, всегда со всеми по-рыцарски учтивый, который скорее пойдёт в ущерб себе, чем допустит чтобы кто-то остался в беде. Жуков завидовал ему. Не чёрной, как говорят, завистью, а красной. Мечтал расправиться с ним хотя бы за то, что комнаты у них находились по соседству, и Рокоссовский очень уж любил подкрадываться, как дикая кошка, и мешать занятиям своими расспросами словно бы невзначай. И вроде бы ничего такого, и поведение вполне обычное — кто же не любит поболтать с товарищем… Вот только кто кому здесь товарищ? Уж точно не Костя Георгию. Жуков с самого начала дал себе одну единственную установку. Костя — соперник. Если не враг, то конкурент. Если не конкурент, то просто особенно сильный раздражитель, похожий на осеннюю простуду, а впрочем простуду постоянную — ранней весной и осенью в Ленинграде без этого не обойдешься, где-то да промочишь ноги, как бы лужи ни обходил. Они были совершенно разные, и эта разность ещё сильнее злила Жукова. Ему вообще не нравилось, когда что-то шло не согласно задуманному им плану, когда появлялись люди, нисколько на него не похожие, неосознанно подчеркивающие его главные недостатки. Он сам знал о них. Он знал и видно было, что Георгию с этим тяжело, но разве кто-то стал бы выяснять? И Рокоссовский, эта вечная душа компании, обладавший чудесной и отвратительной одновременно способностью иметь если не дружеские, то приятельские отношения со всеми, кто окружал его… О, он был той самой горькой пилюлей, которую Жуков глотал каждый день. Он был во всём лучше. Почему-то Георгию всегда казалось странным то, что те, кто особенно не демонстрировал рвение к учебе, имели таланты, на которых и выезжали. А те, кто портил зрение над картами в слабом свете керосинки, те, кто горбил спину и мучился от боли в висках почему-то оказывались последними. Константин любил своих друзей, смущался иногда под их влюбленными заботливыми взглядами, когда каждый чуть ли не в рот ему заглядывал, хотел услышать о себе что-нибудь приятное, и Константин говорил — как истинный поляк, путаясь в русских словах, забавно выговаривая шипящие звуки и изредка запинаясь, говорил о товарищах, в будущее не заглядывал и просил других следовать своему примеру. Но его любили. Именно любили и почитали, и для многих было праздником, если Рокоссовский подсаживался к бездельникам, увлекшимся очередной партией в «дурака». Это было… Так нетипично для самого Георгия, так чуждо и далеко, а соответственно то, что нам неизвестно вызывает у нас часто опасения, страх, враждебность. Только кто так распорядился, что комнаты у них были соседние, что на курсы они попали одновременно? Кто создал Константина почти идеальным, лучшим чуть ли не во всём? И кто создал Жукова, невысокого и приземистого, с широкой челюстью, с ямкой на подбородке и колючим взглядом пепельных глаз, не обладавшего той красотой и некой грацией, какая была у Константина, несмотря на его высокий рост и крепкое телосложение? Да, они были совершенно разными. И именно из-за зависти, из-за болезненной гордости и самолюбия так хотелось расправиться с Рокоссовским. — Дурак, дурак, идиот, показушник… Жуков бормотал себе всё это под нос, потому что не хотел быть услышанным. Привычно мрачными, метавшими молнии как грозовые тучи глазами он следил за Костей, который нынче выехал на прекрасном дымчато-сером скакуне и сейчас вызывал сплошные восторги у товарищей, собравшихся около заграждения, где заканчивалась взрытая копытами быстрых как ветер лошадей земля. Холодно, тянет холодом с самого начала осени, хотя листья на деревьях не опали и трава насыщенным изумрудом устилала землю. Но вот небо сегодня было серым — таким же серым, как и конь, на котором Рокоссовский разъезжал туда-сюда. Посылал скакуна то в галоп, разворачиваясь резко назад, взметнулся в воздух роскошный хвост и грива, раздалось фырканье и ржание — даже животное под седоком чувствовало себя великолепно, подчиняясь каждой команде. Близился вечер, бледно-оранжевый шар солнца сквозь тучи опускался вниз, нырял в облака и выныривал совсем ненадолго. Жукову надоело ругаться самому себе — ему нужно было, чтобы его слышали, но только не товарищи Кости. На какое-то время он приумолк, отведя досадливый взгляд к алевшей полоске горизонта вдали — вот прямо сейчас должна стать яркой-яркой, а потом пропадёт. Георгий любил красный цвет. Красный цвет был в знамёнах РККА, он был в солнце и загорался на петлицах, в конце концов даже чертова звездочка на фуражке была красной. И Константин, попавший на пару секунд под лучи заката, превратился в одну сплошную скачущую, покрытую отсветами фигуру. Багрянец выступил на его форме, словно пятна крови. Выскочка. Ну не может он быть таким, не может быть лучшим во всём. Это неправильно. Почему Жуков не может прямо сейчас вскочить на коня и показать ему, сказать всё, что думает о его благородстве и всеобщем обожании, в котором он купается лишь по одной причине… Георгий держался, сцепив зубы. И, кажется, краснел. От злости и зависти. Хотя обычно от зависти зеленеют. — Эй, Жуков! Тебе что, лицо свело? — засмеялся кто-то. Георгий обернулся, и взглядом почти инстинктивно схватился за своего главного соперника — потому что в любом голосе, шутившем над ним со злостью или же совсем беззлобно, он слышал голос Кости. Он убеждал себя в том, что это Рокоссовский науськивал на него друзей, соседей по общежитию. Выходило, что Жуков злился лишь на собственные мысли и подозрения, и то — высосанные из пальца, из-за патологической боязни что этот польский дурак вновь вырвется вперёд, из-за желания осадить его, чтобы был позади всегда, чтобы не Жукову приходилось равняться на него, а чтобы Костя вел себя так с ним. И Георгий, быть может, со снисходительным равнодушием сменил бы гнев на милость. — Не свело, — процедил он сквозь зубы и сложил руки на груди — защитный жест, которым он часто пользовался, закрывался, а порой он часто добавляет к этому щепотку отборнейшего мата, который способен заткнуть кого угодно. — Иди к черту. И причем неясно, кому он сейчас это сказал — Косте или же кому-то другому, тому неизвестному насмешнику в толпе пришедших посмотреть на Рокоссовского. И сам этот рыцарь на сером скакуне остановился, заметив, что внимание переключилось на Георгия. Спрыгнул с коня, похлопав его дружески по крупу, и на абсолютно не шатающихся ногах стал приближаться к ним. Жуков уже ругал себя и свой чертов длинный язык, которому вдруг срочно понадобилось огрызаться. Пропустил бы мимо ушей, в первый раз, что ли? Рокоссовский шёл сюда. Конь терпеливо дожидался его около ограждения, а его наездник ступал невероятно легко и неслышно, словно не ходил, а парил в воздухе, по пуху шёл — просто кот на мягких бархатных лапах. Георгий не боялся его, несмотря на угрожающий рост, но заметно напрягся — он напрягался всегда, когда Костя начинал приближаться. Мгновенно сработала защитная реакция — Жуков ощетинился, чуть ли не зашипел, прекрасно понимая что может броситься на Рокоссовского только из-за его голоса. Приятного, порой низко мурлыкавшего, когда он говорил о том, что ему нравилось, а иногда звуки он произносил твёрдо и чётко, грозно. От этого дрожали и самые храбрые. Но не Георгий. Он отступил всего на шаг, стараясь даже не смотреть в сторону Кости, на лице которого лишь мельком заметил улыбку. Чему это он радовался? Понял, что Жуков снова затеял непонятно что, снова ввязался в неприятности из самолюбия и гордости? Костя прекрасно умел примирять враждующие стороны. Он обладал редким даром дипломатии, который успешно использовал, общаясь со многими людьми, а как только замечал что что-то идёт не так, тонко, правильно подобранными словами мог разнять ссорящихся и прекратить конфликт. Конечно, в отношении Жукова этот дар оказался бессилен — Георгий не мог так за секунду изменить отношение к сопернику, да и в целом никому не удавалось быстро завоевать его благосклонность или доверие. Слишком много ошибок было сделано, слишком много партий было проиграно. А Рокоссовский всегда выигрывал. При этой мысли ярость и зависть прошили сердце Жукова как пулемётная очередь. И не в последнюю очередь оттого, что он не мог защититься от такого количества людей будучи в одиночестве, не выдержал бы морального давления, именно оттого он обозлился на Костю. Потому что Костя не на его стороне. И Георгий сам добился этого, собственными действиями. Он этого признавать не желал и всячески отвергал подобные мысли. Ну не станут они настоящими друзьями. Не станут. Они как небо и земля, как синий и красный, как огонь и вода, и неизвестно, что смертоноснее — бешеное пламя, пожирающее все на своём пути, или безумный тайфун, разрушающий, сметающий в щепки любую преграду перед собой. Но и если бы они были совсем одинаковыми, то не за что было бы тогда уцепиться. Не было бы тогда желания соревноваться во всем, не было бы тогда ненависти (впрочем, односторонней — к Жукову Костя, судя по всему, относился очень дружелюбно, хоть и видел, как отталкивал его простой крестьянин из Стрелковки). А без всего этого, без того, что кипятило бы кровь, заставляя её бурлить, Жуков оказался бы зажат между рвением к учёбе и мыслях о скором возвращении домой. Так хоть легче об этом забыть. Ленинград был для Георгия сырым и неприветливым. А каким он был для Рокоссовского? Хотя зачем Жукову об этом знать? Сила противника вызывает у нас любопытство, и невольно мы узнаём о нём больше, чем нам хотелось бы. — Чего это вы здесь? — спросил он, на сей раз произнеся фразу уже без присущей в некоторой степени польскому отрывистости. Костя был теперь на расстоянии… Всего ничего. Отсюда как раз можно разогнаться и хорошенько вмазать по его лицу — красивому, с благородными чертами. А Жуков настолько серьёзно задумался об этом, что вопроса вовсе не услышал, стоял как истукан. Смотрел на Рокоссовского — ничего, кроме зависти и презрения. Почему презрения? Потому что Георгию никогда не стать таким. Потому что не такой он, не тактичный и не чуткий, взрывной, способный из-за всплеска эмоций натворить дел. — Константин, — Георгий кивнул в знак приветствия. Они не так уж много и разговаривали, а увлечением, которое разделяли они оба были скачки. Однако эта тонкая ниточка, через которую можно было прийти к взаимопониманию, была Жуковым порвана. И как, признаться, трудно вдруг стало выговаривать имя соперника. Оно длиннее. Кон-стан-тин… — Что с тобой, Гоша? У тебя лицо всё то пепельное, то красное. Рокоссовский улыбнулся, а по толпе товарищей вокруг него прокатился лёгкой волной смех. А Жуков задрожал от злости. Никто, никто не смел называть его Гошей… Он поднял взгляд, полный холодной ярости, на Рокоссовского и ответил: — Курить стал много, тяжело. Пепел на коже оседает, сам знаешь, Рокоссовский. И назло ему по имени не называл, применяя исключительно фамилию или полное имя, зная что Рокоссовскому покоя не будет, если кто-то за его спиной будет опасность представлять, если кого-то он приворожить не смог и этот кто-то способен ткнуть ножом в спину. А Жуков не исключал такого исхода — давно уже об этом подумывал. В Жукове враждебность вспыхнула как порох. Он сейчас чувствовал себя окружённым, кольцо сомкнулось вокруг, а Костя был во главе этого кольца, и глаза этого охотника в ответ на грозное рычание, в ответ на выпущенные когти… смеялись. — Так умойся, — Рокоссовский улыбнулся ласково и бечпечно, оглядев его, и провёл рукой по волосам. Багряные лучи скользнули по его лицу, зажгли в голубом ненавистном омуте глаз тёплые огоньки, источавшие неяркий свет, как у керосинки. Жуков не нашёл ничего лучше, чем послать не только Костю, но и всех, кажется: — Пошёл ты к черту. И побрел назад в общежитие, складывая руки на груди, хотя сложить нужно было за спиной, чтобы защититься от чужих взглядов. Жуков думал о том, что карты лучше людей. Они хоть языком не треплются. Было у Георгия ощущение, что это он к своему черту пошёл, снова проиграл — направился в свой личный рай и ад, который заключён в поскрипывающих (точно песня какая заунывная) половицах, в расстеленных картах на каждом свободном дюйме маленькой комнатушки, в тенях от остова на окне, где крест падал на пол, словно в этом месте хранился клад. В этой комнате не жарко, не прокурено, за стеклом по ночам видно было медленно умиравший звёздный бархат и бледную луну. Это был мир Георгия, его одинокое гнездо. Только чертов Рокоссовский, подобно польскому белому орлу, имел сильные крылья, мог долететь до холодной острой скалы. И никакое оружие этого орла не брало — ни холодность, ни ненависть. Разве что на соперничество он шёл с какой-то ленивой охотой. Видать, привык, что почти всегда находился выше, чем Жуков. Лишь где-то в темном коридоре, когда он уже зашёл внутрь корпуса, раздосадованный и злой, злее чем обычно, потому что Костя с ним заговорил, Жуков услышал отдаленный звук шагов — негромкий, такой же мягкий, легко узнаваемый. В бегство. В бегство к собственной комнате, к собственной красной зависти и жажде однажды когда-нибудь придушить Костю. Нельзя, нельзя так на этом зацикливаться, а то и впрямь однажды рука не дрогнет, а ведь Георгию проблемы в продвижении по службе не были нужны. Он же просто в шутку, от безысходности, отчаявшись найти себе более приличное развлечение чем курение и игры в карты под пьяный галдёж… — Георгий, — раздалось Жукову вслед. Опять же негромко, но чтобы услышал. — Отстань, — процедил сквозь зубы тот, сворачивая и скрываясь за поворотом. У Кости ноги были длиннее, шагал он шире и чаще, но не переходил на топот, двигаясь бесшумно. Казалось, что слышно было только его дыхание — спокойное, ровное. — Гоша, постой, — и снова в голосе почти ласковые нотки, словно журил маленького ребёнка. Жуков ещё сильнее взбесился, запаниковал, мысленно попросил, чтобы Константина кто-нибудь окликнул, а сам устремился к двери в свою клетушку как к единственному спасению, когда плечо резко и сильно сжала чужая рука. Георгий от испуга и возмущения рванулся вперёд, подальше от широкой ладони, зацепился носком сапога на внезапно ставших неуклюжими словно у новорожденного щенка ногах, и непременно повалился бы на пол, растянувшись как морская звезда, раскинув конечности в стороны, но пальцы Рокоссовского сжали ткань формы, потянули на себя и Жуков оказался крепко поставленным на ноги. — Пусти меня, я сам бы смог, — огрызнулся он, высвобождая плечо и стряхнув с него несуществующую грязь. — Пусти, Рокоссовский, я тебе не ребёнок, чтобы нянчиться со мной. — Ты… чего это злой такой? — раздалось над ухом, затем резкий удар по спине не за что — настолько неожиданный, что сбилось дыхание, Жуков подавился кашлем и чуть ли не в три погибели согнулся. А над ним меж тем звучал тихий смех. Между лопаток теплом разливалась ощутимая боль, наверное, останется синяк — Рокоссовский-то бил кулаком, идиот. Георгий трясся от ярости, но больше от желания врезать сопернику в ответ. Развернуться — и в живот ему ногой, сволочи этакой польской, в живот… — Чего-чего, ничего, — Жуков, наконец, выпрямился, по-прежнему болезненно морщась. А в голове одна мысль была. Убрался бы Рокоссовский подобру-поздорову, пока не отхватил своего. — А ты что не пошёл? Я же утром к тебе заходил, позвал вместе поездить. Было такое дело. Только Георгию не до того было, да и Костю он старался в такие моменты обходить десятой дорогой. Все эти его попытки завести дружбу были заманчивы, но… нет. Быть выше. Быть лучше. Обогнать. — Спина ныла, — солгал Жуков. Да и голос чуть изменил, чтобы звучало естественнее. — Опять по картам небось ползал? Я же знаю, что тебя спина не остановит. Да и ездишь ты, прямо скажем, неуверенно. Я помочь могу. Ласковый тон, польский акцент, запинки — Жуков в одно нехорошее место хотел послать его помощь. Костя словно бы намеренно задевал его самолюбие. Рокоссовский. Высокий, стройный, который в седле держался лучше, с людьми ладил лучше, учился с не меньшим желанием и для каждого был примером. Каждому совет давал, каждому улыбался как-то стеснительно и робко, отмахивался от шутливых хвалебных од товарищей и хранил подаренные ими фотокарточки известных жокеев. Костя курил много, потому что ему это нравилось. А Жуков курил потому, что не хотел от него отставать. Костя рассказывал о Польше, о своей родной Варшаве, и Георгий тоже пытался что-то вспомнить про родную деревню Стрелковку, про свою очень бедную семью, и молчал. Потому что не было у него богатого родственника с поместьем, у которого имелись бы лошади, чтобы Георгий стал таким же кавалеристом, и нечем было похвастаться. С того момента как он оказался в Ленинграде, с первых его шагов по общежитию мимо светлых комнат и начался тот самый замкнутый круг — в какую степь Костя, в ту и Жуков. Куда угодно, лишь бы не отставать. — Сам всё сделаю, — отозвался Жуков с угрожающей решимостью. — Гоша, осади, не злись так, — голос Рокоссовского звучал примирительно, тяжелая ладонь снова легла на плечо. Почему он думал, что может позволить себе это сделать? Жуков понятия не имел. Гораздо сильнее его разозлило и возмутило обращение. Гоша звучало более мягко, чем тот же Егор, как его обыкновенно звали немногие близкие. Костя повторял это имя и словно пытался успокоить. Не успокоит. Секунда, одно движение — и чужая ладонь успешно сброшена. Как и внезапно навалившийся на сердце камень. — Я тебе не Гоша, — развернулся Жуков к нему, стоя на пороге своей комнаты. Внутри бардак… — Крути педали к чертовой матери. И, взявшись за ручку, хлопнул дверью перед носом Кости. Порог являлся краем. Переступить через него Георгий Рокоссовскому не позволил бы. В этом месте заканчивалась внезапно красная зависть и злость, уступая место совсем иным вещам, которые Жуков никому не открывал.