Red Envy

Сигнал к подъёму был вполне ожидаемым, он не менялся изо дня в день, но Жуков всё равно постоянно его проклинал. Он заворочался на постели, сбросил с себя помятое одеяло и потянулся. Комнату заполнял постепенно свет солнца — лучи падали на стены, скудно украшенные небольшими картинами, впрочем, мутного содержания; это же самое солнце бесцеремонно светило Жукову в глаза и очень его раздражало — у него-то глаза всегда были мрачными, метавшими молнии, а тут такая наглость от несчастного раскалённого шара, ишь ты. Жуков солнце не любил. На дух не переносил, когда кто-то вторгался без разрешения в его, можно сказать, личное пространство. Чертыхнувшись, он поднялся и сел на кровати, которая заскрипела пружинами под ним почти жалобно, словно умоляла поскорее с себя встать. Жуков решил не мучить её и стал глазами отыскивать свою одежду — с утра в общежитии всегда было холодно, наверное, тянуло пронизывающим ветром с Невы. Однако… Вместо этого взгляд Георгия зацепился за кое-что совершенно иное. Катастрофическое. Необъяснимое. То, чего не могло случиться по мнению Жукова никогда, чего бы он не допустил. Увидев это, он готов был рвать и метать, рушить все до основания, пока не найдёт виновника, пусть даже он будет размером с муравья. Карты, расстеленные на полу, были испачканы красным. А ведь Георгий еще спросонья подумал, что же это за запах был такой странный, маслянистый, резковатый… Краска. Многочисленные стрелки, сделанные остро заточенным карандашом и рукой мастера, были беспощадно скрыты под свежим слоем гуаши. Карты, которые он одалживал у преподавателей, у друзей, очень редкие и те, которые покупал сам, а ведь деньги в незнакомом большом городе нужно было уметь считать, чтобы позволить себе такое — и все долгие труды теперь насмарку. Всё, над чем он работал в поте лица, портил зрение и спину. Жуков не знал, похож ли он был в тот момент на чайник, который готов закипеть и взорваться, либо же на быка, увидевшего тряпку. Красную. Факт в том, что всё испорчено. А виновника ведь надо найти, и это в лучшем случае, если он сам испачкается в орудии своего преступления. Если же нет… Какие-то карты удалось спасти — они избежали вандализма, потому что проклятый художник их не увидел, но таких было порядка пяти штук — безумно мало. Жуков чуть было не заплакал от злости. Стукнул кулаком по колену и зашипел, задрожал — вот-вот набросится. Только не на кого пока… Георгий отвернулся, принявшись заправлять постель, но в голове была одна мысль — кто это мог сделать? Вообще-то карты ему мог испортить любой человек — товарищи часто над ним потешались, но столь злая шутка как-то не вписывалась во все предыдущие. Каждый знал, как Георгий дорожил своими вещами. Сигнал к подъёму отзвучал, послышалась возня снаружи. Уже безо всяких угрызений совести Жуков пошёл прямо по испорченной бумаге, топча населенные пункты, леса, реки. Он скрипел зубами. В свете солнца гуашь виделась ему запекшейся алой кровью на белом. Не совпадение уж точно — он знал, с кем у него ассоциировались эти два цвета. И в глазах у Жукова совсем неестественная злоба, и само сердце жаждало крайне безумных мучений для того, кто это сделал. Руки сжались в кулаки, грубо толкнули дверь комнаты и он оказался в коридоре, и последовал точно туда, куда ему надо было — всего лишь пара шагов до соседней двери, откуда вечно воняло куревом и где дым стоял как над паровозом. Жуков шёл как крадущийся хищник — слегка сгорбившийся, втянувший голову в широкие плечи, брови сведены к переносице, дыхание через нос громкое, сопящее, и вся фигура словно стала на порядок крепче, ещё сильнее, и даже как будто бы ростом он стал выше. Георгий хотел застать Костю на месте преступления, хотел застать его сейчас отмытием одежды или пальцев от краски, а может быть Рокоссовский даже сам признается в содеянном. В этом случае Жуков убьёт его быстро и без мучений. Он распахнул дверь и ввалился всем своим невысоким приземистым телом в комнату… — Ну кто там? Сейчас выйду… Рокоссовский сидел сейчас столом и что-то там то ли писал, то ли просто водил карандашом по листу бумаги. Здесь тоже был солнечный свет, который Жуков просто терпеть не мог — бил прямо в лицо из окна, с которого были отодвинуты занавески. На Костю он падал так, что закрывал одну половину его лица и ярко подсвечивал другую. Георгий пригляделся и заметил в его руке не карандаш, а кисточку… — Гоша, ты чего зашёл? Неужто соскучился, извиниться хочешь? — вздохнул Рокоссовский с усмешкой и отвернулся к столу. А Жуков наступал вперёд, и когда оказался за его спиной, то увидел, что в баночке с красной гуашью краски было совсем немного. Видать, на пакость всё растратил, не иначе… — Морду твою бесстыжую я пришёл набить, — рыкнул Георгий и схватил его за шиворот руками, с проснувшейся внезапно медвежьей силой стащил со стула и бросил на пол, а сам уселся сверху и стал наносить удары. Вернее, пытался, потому что Рокоссовский драться умел, защищался, а затем и вовсе, ни слова не говоря, не прося объясниться, как обычно делают те, кто строит из себя невиновных, схватил Жукова за руки, за запястья с выступающей косточкой, попытался скинуть с себя. Они боролись отчаянно, катаясь по пыльному полу, сцепившись как коты, увидевшие одновременно кусок жирного мяса. Георгий изо всех сил держал выгодную позицию, хотел дотянуться пальцами до шеи Кости, хотя бы до плеч, чтобы сжать ткань формы и хорошенько так головой приложить об деревянный пол, однако Рокоссовский ткнул с силой его в рёбра и от неожиданности Жуков свалился с него, как оглушенный. Но в себя пришёл быстро. Когда он поднялся и выпрямился, соперник уже готов был отразить очередную атаку, болезненно хмурясь. Всё-таки в скулу ему Георгий прописал точно. — Сдурел? — вырвалось у Кости, который потирал челюсть пальцами. Из раны на разбитой губе текла кровь. — Это ты, видать, сдурел, — выплюнул Георгий, держась по-прежнему за бока. — Ты испортил мои карты… — Не трогал я их, зачем они мне? — огрызнулся Рокоссовский и потер ушибленный локоть. — У меня свои есть, я к твоим не прикасался. — А ты хотел мне отомстить, за вчерашнее мстил. И краски красной у тебя нет, и при этом гуашь, у меня гуашью всё измазано. Думаешь, я тебе поверю? — Да мне красный нужен был для рисования, давно еще, а потом я и забыл о нем. Здесь у кого угодно такие же краски могут быть, Георгий, подумай. — Не верю я тебе, — Жуков нахохлился, помрачнел, скрестив руки на груди. Он-то, кстати, пострадал тоже, отыгрался за синяк между лопаток, который после падения на пол снова заныл. — Мне-то что? — правая Костина бровь отчётливо взлетела выше другой, приподнялась. Георгий и раньше замечал эту особенность. — Карты купить можно, а мне теперь с разбитой губой и синяком на скуле ходить. Надо тебе пальцы ампутировать, Гоша, чтобы в жизни больше их в кулак не сжал. — Я тебя и без кулаков побью, — Жуков, раздосадованный и озлобленный, вышел из комнаты Кости, хлопнув дверью. Злости его не было предела. За испорченные карты, за испорченную в целом жизнь на курсах, за всё. За то, что хотелось постоянно бороться, соревноваться с этим поляком, за его смешной и необычный для многих акцент, за то, что он во всем лучший — даже сейчас умудрился его, Жукова, мужика отнюдь не слабой комплекции, свалить с себя хитрым приемом. Почему? Да потому что Георгий вечно сдержать себя не мог, вечно гавкал, пытался что-то доказать… А был ли в этом смысл? Хоть какой-нибудь? Ну немножко, самую малость? Жуков вышел на улицу и продрог до костей под сильным ветром, который не давал покоя деревцам и траве, почти клоня их к земле. Бешеный, что ли, какой? Георгий ругнулся тихонько на погоду, начал обтирать себя своими же жёсткими как кора ладонями, но помогло несильно — даже пальцы сжимались с трудом, словно ржавые пружины в долгое время простаивавшем механизме. Ленинград такими темпами оставит у него исключительно отрицательные впечатления — холод, ветер, испорченные вещи, соперник, которого не обогнать ни в какую. Георгию ведь даже высказаться было некому. Всё, что он мог — это скрипеть зубами в сторону Рокоссовского. Зависть — плохое качество, но Жуков об этом старался не думать. Он даже не потрудился спросить кого-то другого, не стал узнавать, видел ли кто-нибудь как к нему в комнату заходили. Он только вспоминал хорошую токую бумагу, вспоминал как получал эти карты, как рассматривал их с живым любопытством — особенную скорбь у него вызывали те, которые он приобрел сам. Косте он не верил и верить не собирался. Собирался мстить. А Костя был отходчивый — и часу не прошло, как о разбитой губе он напрочь забыл, вскочил на своего коня и пристроился к Гоше. — Пришпорь, — окликнул он Жукова, — чего он у тебя как дохлый плетется? — Потому что не такой молодой, как у тебя, — пробубнил тот, проследив взглядом за Рокоссовским. Его жеребец гарцевал, а лошадь Георгия так и шла неспешно, цокая копытами. Собственно, он был не один такой — нельзя же было сразу срываться с места. Но Костя не любил медлительности в плане скачек — он всегда был впереди всех, скакун у него был быстрее ветра. Жукова это раздражало. Красовался, небось, перед товарищами. А те и рады — показывали на сильную стройную фигуру на коне, смеялись, одобрительно выкрикивали, называя его «наш бедуин». Георгий не мог так просто оставить это без внимания. Он взял в руки поводья, слегка натянул и послал лошадь в галоп, но Костя был уже достаточно далеко. Что ж, это было не так уж и страшно, Жуков догонит. Он не допустит, чтобы кто-то был впереди него. Небо расчистилось — казалось, что осенью оно, даже будучи голубым, не такое яркое, как весной. Оно с примесью серого, словно собрало в себе весь табачный дым этого мира, весь дым из выкуренных сигарет, растворилось в небе, превратив его в синеватое марево, лишь отдаленно напоминавшее ту майскую синеву, а во время езды даже солнце расплывалось, словно бы плавилось внутри этого марева и оборачивалось лишь мутным желтым пятном. Облака ещё, должно быть, закрывали… Лошадь наконец почуяла, что дело запахло жестокой гонкой, и заметно ускорилась. Жуков прижался к её гриве, вдохнул запах, провел по короткой шерсти рукой почти ласково, шепнув: — Давай, родимая. Сейчас мы им… Но Рокоссовский его уже заметил, улыбнулся и козырнул рукой. Он не был бледным, уже успел загореть, а улыбка у него была азартная, и этого азарта Жуков ему простить не мог. Хотел соревнование? Вот и получай. Он хлопнул ладонью по шее лошади, сжал крепче поводья в руках и выпрямился в седле. Позади слышалось улюлюканье и крики, но Георгий приказал себе не обращать на это внимания. Его гнедая кобыла двигалась вперед, постепенно, медленно, но всё же догоняя коня Рокоссовского. Тот был явно выносливее, но Костя словно бы поддавался, не давая животному набрать ещё более высокую скорость. Зачем он это делал? Неужели не понимал, что Георгий хотел честного соревнования? Он же не баба какая, чтобы ему уступать и в ножки кланяться. Что ж, если Костя такой благородный, Жуков этим и воспользуется. Он пригнул голову поближе к голове лошади. Держаться на спине кобылы было легко, а меж тем над ними медленно сгущалось синее марево, которое могло превратиться в густой туман к вечеру. — Будет тебе месть и за карты, и за всё прочее… — прошипел Георгий и вырвался, оказался почти наравне с Костей. Забавно они смотрелись, должно быть — стройный сильный всадник, настоящий кавалерист, превосходно держащийся в седле и… Он, Георгий Жуков, со злым, завистливым и каким-то печальным взглядом припорошенных пеплом глаз. Который даже, признаться, не знал, зачем сейчас загонял лошадь, почему не мог с чувством собственного достоинства остаться с остальными, а теперь выслушивал смешки. Никогда ты, Жуков, уму-разуму не научишься. И неясно даже, как звать тебя толком — Гриша, Гоша… Рокоссовский, должно быть, что-то заметил, глядя на него, и Жуков заметил, что он едет медленнее. И обогнал его с совершенно спокойной совестью. Лошадь, загнанная чуть ли не до смерти, роняла пену на землю. Георгий похлопал её по голове, ласковым жестом пропустил пальцы сквозь черную гриву, и выскочил из седла. Победителем он себя совсем не чувствовал. Не чувствовал потому, что Рокоссовский ему ничего не сказал, не попытался как-то оправдать свой проигрыш. Вместо этого он лишь похвалил его, но указал на то, что тот неправильно держал поводья. Выскочка! Если честно, Жуков ждал, что Костю засмеют, что его товарищи будут посматривать на Георгия с уважением или хотя бы так же, как они смотрели на этого проклятого поляка. Но он не поймал ни одного такого взора. Более того, на него не смотрели вообще. Их внимание принадлежало только Рокоссовскому, а он смеялся, кивал в сторону Жукова. Небось хвастался. Сейчас они снова придумают какую-нибудь шуточку. Но не это было самым обидным. Самым обидным было то, что Георгий отлично понимал, что Костя на такое не пойдет. Как бы он ни представлял себе его коварным и лицемерным, как бы ни убеждал себя… Неправда. Неправда всё это. Эти секундные просветления Жукова из себя выводили. Лишь на секунду задумается о том, как здорово было бы им подружиться, а потом снова окунаться в пучину злости и зависти. Отравлять себе жизнь, как отравляли её себе другие, но вещами видимыми — алкоголем и сигаретами. Жуков весь вечер терпел. Правда терпел. И остаток дня, и даже когда стемнело. Он знал, что ему поддались, что Костя сделал это нарочно. Зачем? Черт его знает… Он злился и мечтал снова броситься на Рокоссовского, и, видимо, желание его было настолько сильным, что за ужином он перевернул тарелку с супом, забрызгал себя и почему-то Костю, который чудесным образом оказался на лавке рядом… Чувствовал себя ребёнком, который закапризничал перед взрослыми за столом, но убрал оставленное свинство и удрал (по-другому не назовешь) поскорее назад, в общежитие, потому что больше было некуда. Он вдруг вспомнил о том, что не хотел бы видеть на полу своей комнаты измалеванные карты, остановился на середине коридора, размышляя, когда его тронули за плечо. — Гоша, — раздалось рядом шелестящее. — Не Гоша я тебе! — возмутился Жуков. Как только Рокоссовский научился так подкрадываться? — А супом получил по заслугам, это тебе за карты. — Не трогал я твои карты, совсем ты дурак, — Костя развернул его рывком к себе. — Ты что устроил там? Ну потешил я твоё самолюбие, поддался тебе, ты радоваться должен. — Не буду я радоваться, победа нечестная. Не нужно мне, чтобы ты поддавался, я за честную борьбу. — Так ты борешься со мной? — тон у Кости не терял мягкости, а голубые глаза засверкали весельем. Жуков понял, что промахнулся в очередной раз. — Нет, — ответил он, поджав губы, и посмотрел на Рокоссовского снизу вверх. — За карты мщу тебе. — Я их не трогал, — он, кажется, говорил правду. Нет, нет! Георгию в это верить не хотелось. — Не ври. У тебя была красная краска, больше некому. — Да как же я тебе их испорчу, когда я видел как ты по ним лазил? Я чужой труд уважаю. Даже тебя с твоими странностями уважаю, вроде как. — К черту твоё уважение. Жуков надменно фыркнул и сделал уже разворот кругом, чтобы зашагать к себе, когда Рокоссовский схватил его буквально за шкирку и втащил в своё комнату. Хлопнув дверью, он утомленно потёр лоб ладонью. Георгий хотел было возмутиться таким методам, но молчал. Присел на постель Кости (никакой бесцеремонности, потерпит) и поднял напряженный взгляд на него. Этого богатыря надо было опасаться, мог и придавить. Жуков подставил лицо под лучи красного заката, проникшие через распахнутое окно вместе с вечерним ветром. — Ты бешеный, — заметил он негромко. — Форму твою я стирать не буду, ты мне за карты ничем не расплатился. — А они тебе что, важнее людей? — Рокоссовский рассмеялся. Разительная перемена — секунду назад решительный, теперь уже заразительно веселый. Георгий, однако, смеяться не спешил. — Ты над ними чуть ли не трясёшься. — Они хоть не такие как ты. — И какой я? Злой, страшный? — усмехнулся Костя, доставая сигареты. — Выскочка, — процедил сквозь зубы Жуков. Боги, как же он его ненавидел. Нельзя было быть таким совершенным. — Конечно, ты хорош в езде, может быть, научил бы меня… Но это уже невозможно. Жуков замолчал, придумывая возможное оправдание своим словам. — Почему? — нахмурился слабо Константин, но затем улыбнулся вдруг, словно что-то пришло ему в голову. — Что мешает тебе больше узнать о моем характере, а мне о твоём? Мне кажется, мы немного заигрались в войну. — Уже поздно, — ответил прохладно Георгий, хотя знал, что ни черта подобного. Он поднялся и пошёл к двери. Рокоссовский ему не препятствовал, только сделал шаг вперёд, этим движением остановив Жукова. — Мы теперь враждуем. — Как мы можем быть врагами, когда только недавно сошлись? — Костя засмеялся, поглядев на него снисходительно, как на ребёнка, и это стало последней каплей. — Да ну тебя к черту, — огрызнулся Георгий и хлопнул дверью. За спиной он услышал лишь хохот Рокоссовского. — Дурак ты, Гоша! — крикнул он ему вслед. Жуков только сильнее взбесился, ходил весь красный и дулся. А через несколько дней он обнаружил в комнате свёрнутые в аккуратные трубки абсолютно новые карты.