Миллениум. Книга первая. "Последние рыцари".

      Три дня назад всё случилось — и до сих пор я не могу толком ни понять, ни поверить. Три года тот, кого мы искали, находился так близко… И оказался вовсе не таким, как мы ожидали. А чего я ждал, собственно? Злодея в чёрных доспехах, восседающего на троне в зловещем замке? Человек — или демон, или кто он там — что сотню лет назад придумал розыгрыш, который до сих пор преподают в учебниках как священную историю священной борьбы, всё это время сидел с нами на кухне, смотрел кино, высмеивал политиков, травил байки… Я старался вспомнить, не было ли в его поведении чего-то странного, и чем дольше думал, тем больше вспоминал намёков. «Этьен» любил сказать, что на самом деле какое-то событие это розыгрыш или шутка, что всё объясняется тупостью… Но разве мало кто так считает? Мы все вместе, пока Алекс лечился у Терезии, пытались припомнить хоть что-то, но выходило лишь, что самозванец умел с каждым найти общий язык. Со мной он говорил об истории и еде, с Элли — о модной одежде и боевой магии, с Каролин о кино и литературе… Иногда мне казалось, что он знает больше, чем говорит, но скорее всего, я додумываю это уже теперь, когда правда открылась. Получается, мы всё ещё не знаем о нашем враге ничего. Парадоксально, учитывая, что нам теперь известно даже его настоящее имя — а я почему-то думаю, что имя на визитке было настоящее. При желании мы можем даже зайти к нему в лавку и увидеть настоящее лицо — но что это даст? Что может сказать нам лицо человека — нет, существа, которое может надевать любую маску, быть сразу в нескольких местах? Что если Леклерк — это он? Или любой другой из тех, кто может завтра оказаться у власти… Я думал, что мало знаю об истории нашего мира и нашей страны — но оказалось, что знаю ещё меньше, чем думал.       Я вздохнул, поднялся с кровати и выглянул в окно. Вид открывался отличный — госпиталь стоит на холме, и кажется, что отсюда видно большую часть Парижа. Конечно, это не так — но дух всё равно захватывает. А ведь уже и не представить, что каких-то дней десять назад на этих улицах кипело крупнейшее побоище с тех самых времён, когда Повелитель Теней боролся сам с собой, играясь с безумным Альбрехтом.       Я прикрыл глаза, вспоминая. Странное это было чувство — в бою совсем не страшно, наоборот: чувствуешь азарт, прилив сил, удаль — руби и кромсай, не думай, действуй. Так непохоже на всю мою жизнь — я чувствовал себя частью чего-то значительного и большого, чего-то, за что стоит сражаться и рисковать без страха и сомнений. Наверное, это и есть братство. Я помню, каким я был в тот день — наверное, родители бы мной гордились. В тот день я был их достоин…       А потом я снова встретил её. Жюли. Она всё-таки оказалась настоящей — не галлюцинацией, не плодом воображения. Она ни капли не изменилась за эти годы. Признание Гиллиса пролило свет на её роль в смерти Софи, и её слова всё подтвердили. Всё, кроме мотива. Зачем ей было искать этого выблядка, который тогда просто сидел в глубинной сети и дрочил на видео с расчленёнкой? Зачем было делать из этого ничтожества настоящее чудовище? Зачем натравливать его на Софи? Я заглянул ей в глаза, пытаясь понять — но лишь больше запутался. От её взгляда меня бросило в жар и продрало холодом. В голове пронеслась странная мысль — она и безумна, и нет; она и правда любит меня… Но как-то очень неправильно. Я спросил себя — ненавижу ли её, и, сам не понимаю почему, но не могу ответить утвердительно. Я ненавижу Гиллиса — я убью его, как собаку, если смогу найти, и чем раньше, тем лучше, пока он не успел пролить ещё больше крови… Но Жюли? Выходит, что она стоит за всем этим. Она натравила Гиллиса на Софи — она заказчик убийства, как Маклоусон. Элли убила его, и я не почувствовал жалости. Да, я не горел жаждой мести, как она, но когда я увидел его, когда представил, как этот бездушный, высокомерный человек спокойно отдаёт приказ — и вот мамы с папой больше нет… Я понял, что ненавижу его. Может, и неправильно — но я испытал удовольствие, когда услышал, как он орёт от боли, как его глаза наполняются ужасом, прежде чем навсегда погаснуть. Он заслужил это — я не могу придумать для него ни одного оправдания. Так разве Жюли лучше? Разве она не такое же чудовище, как Маклоусон и Гиллис, а может, и хуже? Нет, она куда опаснее их — так говорит мне шестое чувство. Она более безумна, более жестока, чем эти двое. Но почему я не чувствую к ней ненависти? Что я упускаю во всей это истории?       Я не знаю. Если подумать, я вообще ничего не знаю. За прошедшие годы мне начало казаться, будто я стал что-то понимать. Пусть история всё ещё — мутный поток, в котором ничего не видно, но хоть со смыслом вроде бы яснее: любовь и дружба, вот что даёт жизни смысл. Те минуты и дни, что мы проводим вместе. Но вот — любви нет, она умерла. Софи, моя Софи — стоит мне закрыть глаза, и я вижу её улыбку, почти чувствую, как её рука касается моей. Почти. В этом «почти» — вся пропасть между счастьем и отчаянием. И всё же: любви больше нет, а я есть, и я жив. И даже уже не хочу умереть, как ни странно. Может, в том бою я видел столько смертей, что мои чувства притупились — как знать. Но одно я могу сказать наверняка — вновь, как в самом начале пути, я стою посреди пустоты неведения. Мир поманил, дал ответ — и забрал его. Разве может смысл строиться на чём-то столь мимолётном и хрупком? Почему я не умер в тот же день, что и она — человек ведь не должен переживать свой собственный смысл, разве что теперь только и осталось, что оплакивать её остаток дней, перебирать воспоминания, каждое из которых будет кричать о том, что я никогда — никогда — никогда больше её не увижу, не заговорю с ней. Найти новую любовь? Что может быть глупее? У меня она была — это не повторится. Я потерял её — разве теперь я просто стал таким, каким был до неё? Нет. Меня теперь меньше. Кто-то скажет, что осталась память, но я чувствую, что это не так. Часть меня безвозвратно погибла, а часть продолжает жить, и всё так же задаётся бессмысленным вопросом — зачем, для чего я здесь?       Я не заметил, как вошла Терезия. Она отпустила нас по домам, оставив Алекса ещё на один день. Я молча собрал вещи — руки плохо слушались, будто я спал наяву.       — Месье Гроссини, — тихо сказала Терезия, — если вы не против, мы не могли бы немного побеседовать?       Я кивнул. Почему нет, в конце концов?       Оказавшись в кабинете Терезии, я наконец рассмотрел её получше. Она была высокой, двигалась быстро, но будто бы сдерживала себя — это чувствовалось и в походке, и в жестах, и даже в мимике. Меня не покидало чувство, будто она просто не даёт себе чувствовать и двигаться на полную — не потому, что боится или стыдится, скорее просто сдерживает добрую, но огромную силу, чтобы та не затопила всё вокруг. Я, конечно, был наслышан, но в прошлый раз спросить так и не решился. Почему бы не сейчас?       — Скажите… А это правда, что ваш магический талант не уступает сэру Мерлину?       Она улыбнулась, и на мгновение в серых глазах мелькнула искорка.       — Мы никогда не соревновались, Антуан — ничего, что по имени? В юности мне, кажется, и правда говорили, что у меня абсолютный слух к стихиям Духа и Жизни. Наверное, это считается.       — Вас, наверное, всё время про это спрашивают.       — Нет ничего плохого в таком любопытстве. Но скажите — я почувствовала, что вам сейчас очень тяжело на душе. Я не прошу всё рассказывать, я для вас чужой человек — но, если можно, я бы хотела немного облегчить вашу ношу.       — Но… как?       — Той самой магией Духа, к которой у меня, кажется, абсолютный талант. Вы пострадали от магии Тени, а она извращает именно ту часть нас, которая питается Духом. Не просто чувства — саму человечность.       Я посмотрел ей в глаза — и сразу поверил, что она поймёт. Поймёт всё.       Сначала слова не шли. Я молчал, пытаясь проломить барьер, найти, с чего начать. Терезия не торопила, и я немного успокоился, и слово за слово, сначала очень медленно, а потом всё быстрее, рассказал ей обо всём. О том, что случилось в реальности, и о том, что жило лишь в моих мыслях. Когда я закончил, чашка чая опустела — я сам не заметил, что пил чай, и в кабинете повисла тишина.       — Позвольте и мне рассказать свою историю, Антуан. Я не хочу говорить банальных слов о том, что вы прошли — никто, кроме вас по-настоящему не знает этого. Однако, дотягиваясь до других, мы помогаем и себе. Мне уже больше ста лет, хотя я до сих пор в это не верю. Слишком хорошо помню себя в юности — я была полна надежд, верила в прогресс, в светлое будущее. В это верило целое поколение — но были и те, кто хотел другого. Мир тогда раскололся, в воздухе пахло большой войной…       — Вы ведь говорите о диктатуре Трамбле и Альбрехте?       — Да. Так получилось, что я была с Альбрехтом знакома. Я верила, что могу переубедить его — он вырос в приёмной семье, не зная тепла, и решил, что миром правит исключительно сила. В глубине души он был испуганным ребёнком, который так и не научился никому верить. Это было глупо, но я в себя верила… И чуть не погибла из-за собственной самоуверенности. Потом, когда началась война и террор, я чуть не предала собственные идеалы — мне, как и многим, казалась неопровержимой логика, что для врагов свободы и прогресса никакого снисхождения быть не может. И эта ошибка привела к тому, что диктатор воспользовался нашим озлоблением и утвердил свою власть. Когда он пал, казалось, теперь путь открыт — но слишком многие из нас остались навсегда отравлены ненавистью. Вы, внуки и правнуки, видите лишь горькие плоды этой ненависти. Для вас мы, поколение левых идеалистов — озлобленные фанатики, ненавидящие всех, кто с ними хоть в чём-то не согласен. Я не хочу ни с кого снимать ответственности за выбор, но во многом нас такими сделала гражданская война, многих — тирания Трамбле. Своих детей мы воспитали в этом духе — и русло было проложено. А теперь их дети уже сами устроили то, что чуть не повторило трагедию прошлого века.       — Теперь я, кажется, понял, — пробормотал я, — тот… с кем мы сражались, сказал, что он был и канцлером Трамбле, и канцлером Ларошелем. Так значит, это и было его задумкой с самого начала. Сначала он ожесточил людей, а потом взял на вооружение самую радикальную риторику.       — А всех умеренных назвали предателями. Да, увы. У Тени, как и у любой тёмной магии, всегда есть преимущество. Сжечь красивый сад можно за несколько минут, а выращивать его нужно годы. Но в этом и слабость зла. У него нет собственной природы — по крайней мере, я держусь этой веры; и со временем оно само себя подтачивает, уничтожает изнутри.       — Получается, сады всегда будут гореть, и остаётся только ждать, пока огонь прогорит сам собой?       — Конечно, нет, но это другой, сложный вопрос. Я же хотела сказать, что ваша боль мне пусть отчасти, но понятна. Я потеряла многих и ожесточилась. Я, как и вы, чувствовала: всё, во что я верила, потерпело крах, оказалось ложью. Я тоже не знала, зачем дальше жить.       — И как же вы нашли смысл? Как избавились от ожесточения?       — Не знаю, возможно ли избавиться от него насовсем. Моя история в том, что я пришла к вере — как вы заметили, госпиталь этот принадлежит католическому ордену. Но пришла я сюда, будучи убеждённой атеисткой, как и все мы в те годы. Я была уверена, что религия — это яд, который заливают в уши детям, чтобы они оставались покорны тирании. И такое действительно было, но дело в другом. Здесь я научилась помогать другим, чувствовать их боль… В какой-то момент, когда я дошла до самой низшей точки отчаяния, я вдруг решила помолиться вместе с остальными. Настоятельница не торопила — ждала, когда я сама созрею. Дальше рассказывать не буду — это не так интересно, да я и не призываю вас идти в монахи. У каждого свой путь — если не к вере, то к смыслу. Позвольте себе страдать, примите боль — и, самое главное, не запирайтесь в себе. Ищите людей. Посмотрите, что они могут сделать для вас, а что — вы для них. Рано или поздно ответ придёт к вам — не могу знать, какой, потому что он только ваш. Берегите в душе воспоминания о вашей возлюбленной — это то немногое, что мы в силах сохранить.       — А как быть, если от воспоминаний только хуже? Они отравляют память, ведь всякий раз я думаю лишь о том, что этого больше никогда не будет.       — Позвольте им стать прошлым. Я знаю, что сейчас это невозможно — не пытайтесь себя заставить. И, если вы мне позволите, я тоже попробую кое-чем помочь.       Я согласился. Глубокий вдох — наши взгляды встретились, руки соприкоснулись. Я почувствовал прилив силы — свежий горный ветер, дыхание моря, крик боли и восторга, скорбь и радость тысяч и тысяч людей. Всё это пронеслось сквозь мою душу, и мои собственные воспоминания влились в этот хор. Сначала я боялся, что они покинут меня насовсем — но вдруг я разом, будто перед смертью, увидел всё, так ярко и отчётливо. Софи — тёмное пальто с меховым воротником, маленькие плечи, снежинки на длинных ресницах, родинка… Она была живой и радостной, и Смерть не наложила на неё своих грязных отпечатков, не тронула её образа. Мне стало очень больно и очень хорошо — а потом заклинание рассеялось, и вместе с ним ушёл из головы противный туман, опутывающий и мысли, и чувства.       — Спасибо вам, Терезия.       — Благодарите себя, Антуан. Без вас бы у меня ничего не получилось.

***

      Едва только Алекса выписали из госпиталя, едва только мы собрались у него дома — всей трагически поредевшей компанией, как у всех разом пискнул монтр. Сэр Мерлин звал нас к себе, и я сразу почувствовал: эта встреча положит начало чему-то небывалому, изменит жизнь ещё сильнее, чем прежде. Это — начало великого пути, великой неизвестности. Я взглянул в глаза ребятам — кажется, мы все это поняли. Не сговариваясь, мы взяли с собой большие рюкзаки, в которых собрано всё необходимое на год-другой жизни в любых условиях, всё, что может понадобиться, когда идёшь в места, где бывали лишь единицы из живущих.       Алекс и Лорейн ушли прощаться — мы не стали им мешать. Мы сделали то же самое — я попрощался с тётей Элен и с бабушкой Анной. Мне было жаль покидать только их — своего дома у меня не осталось, и так даже к лучшему. Скорее бы оказаться там, где ничто не напоминает… Быть может, так я и правда вылечусь.       Я прибыл в портальный зал первым, вскоре появился Жан, и мы хорошо поболтали за стаканчиком кофе с круассаном — делились ожиданиями от Заповедного Края, вспоминали прошедший бой. Потом пришла Альбина — мы вспоминали Софи, её любовь к рукоделию и сериалам.       Наконец, все были в сборе. Мной овладело чувство, которое иначе и не назвать, как духом путешествия — когда понимаешь, что мир вокруг скоро станет другим, из статичного города станет дорогой. Я подумал вдруг, что очень нескоро вернусь в Париж, а когда вернусь, то и он, и я сам изменимся настолько, что прежняя жизнь останется глубоко в прошлом, как детские драмы. Я бросил последний взгляд на эту жизнь — и мне показалось, что она уже отходит в прошлое, и в тот миг, когда я шагнул за ограждение, прошлое это обрело физическую форму разделительной полосы — и перешагнуть её обратно, вернуться в ту жизнь я уже не мог. И не хотел.       Сотни раз мы путешествовали через этот портал: Париж — Университет. Я до доли секунды помнил, сколько длится полёт — приучился пропевать в голове припев из «Последней встречи», который совпадал идеально.       Сказочный пейзаж — сколько его ни наблюдай, каждый раз будет как первый. Дорога от портальной площади к главному зданию, выложенная зачарованным бирюзовым кирпичом, стала сказочной тропой, как в самый первый раз, когда мы ступили на неё втроём, и я впервые за много недель улыбнулся.       Городок, сад-лабиринт, фонтан стихий, ворота — всё было неизменно, вне власти времени. Не спеша, оглядываясь на каждом шагу, мы поднялись по центральной лестнице, повернули к башне ректора — и зачарованная дверь отворилась в то же мгновение, как я постучал. Ещё один подъём — и мы внутри, в кабинете сэра Мерлина, и сам он, всё такой же величественный, хоть и слегка уставший, радушно приветствовал рас, широко разведя руками.       — Как и было обещано, вы снова здесь, друзья мои. Вы прошли страшные испытания, но ещё больше испытаний ждёт впереди. Но не будем сразу о деле. Вы — мои гости, и я намерен принять вас должным образом. Полагаю, у вас немало вопросов, а времени у нас достаточно — мы отправимся лишь на рассвете. Садитесь — я налью вам пива. Поверьте, такого вам ни в одном магазине не найти.       Великий маг не солгал. Пиво встретило освежающей прохладой, пощекотало пузырьками, приласкало горло мягкой, ароматной горечью, осталось на губах сладко-душистым послевкусием.       — Подарок из Ирландии, — сказал старик, — не стесняйтесь, наливайте ещё, у меня полно бочонков, и я намерен основательно разгрузить кладовую.       Мы поддались атмосфере неспешного сибаритства и не стали торопиться с расспросами, дав моменту себя успокоить и расслабить. Я нежился в большом уютном кресле, позволив себе хотя бы минуту — или пять — или десять — ни о чём не думать и просто наслаждаться вкусным напитком, не спеша посасывая вяленое мясо, которое в изобилии лежало на огромном круглом подносе. Сэр Мерлин подавал пример, смакуя кружку за кружкой, время от времени смахивая пену с бороды размашистым движением свободной руки.       Наконец, мы замедлились, а старик достал очень длинную курительную трубку, движением пальца перенёс со стола красивую резную коробочку и открыл её. Она была разделена на квадратные отсеки. В больших были, очевидно, детали для трубки, а в маленьких — порошки разных цветов. Сэр Мерлин, напевая что-то под нос, выбрал бирюзовый, наполнил трубку, щёлкнул пальцами, высекая искру, и вскоре зал наполнил ароматный сине-зелёный дымок. Он пах морской свежестью, утренней прохладой и бодростью — и в то же время вечером у камина после долгого и трудного, но приятного дня.       — Что это? — спросила Каролин.       — Одно старое изобретение, — ответил сэр Мерлин, — необычный табак, содержащий в себе определённые настроения, воспоминания… Для самых разных целей.       — Это вы его изобрели? — уточнил я.       — Нет, я больше помогал технически. Магия Духа, а это именно она, никогда не была моей сильной стороной.       — Очень интересный продукт, — сказала Анжелик, — если я правильно поняла, примерно так же устроены самые популярные наркотики.       — Именно, — кивнул Мерлин, — вся разница в дозировке, как и в случае всех прочих ядов и лекарств. В том виде, в каком его использую я — угощайтесь, кстати — он совершенно безвреден. Но если немного изменить рецептуру, получится нечто очень… опасное. Потому я и держу её в секрете.       — Он ведь не просто создаёт определённые чувства, так? — уточнила Анжелик, — здесь как бы запечатаны очень конкретные воспоминания, переживания… Это намного более сложная магия, чем кажется сначала.       — Да, так и есть. Магия Духа, усложняясь, стремится к конкретному, единичному, неповторимому. Магия Арканы же, напротив, к наиболее общим принципам.       — А магия Жизни… — догадался я.       — К количественному росту, — кивнул великий маг.       — Так значит, вот как работает любовная магия, — как бы между прочим ввернула Каролин, — но я, признаться, теперь уже не вижу особой разницы между настоящей влюблённостью и той, что вызвана магией.       — А кто сказал, что она есть? — спросил сэр Мерлин, — кто сказал, что наши обычные мысли и чувства — не часть магии, и наоборот?       — Но разве это не принижает саму идею любви? — спросила Элли.       — Идею любви? Нет, конечно нет. Влюблённость — в том виде, в каком она обыкновенно даётся людям, не такое уж сложное явление, и в ней нет ничего, чего не мог бы воссоздать искусный, но вполне обычный маг Духа. Но любовь и не исчерпывается этими, обычными чувствами, даже если они составляют большинство случаев. Бывает особенная любовь, как бывает и особенная магия. Вечная магия.       — Вечная магия? — переспросил я.       — Да. О ней мало кто слышал, а кто не видел своими глазами, тот и не поверил бы. Это вершина магического искусства — предел, за которым магия перестаёт быть лишь временным возмущением в безбрежной бесконечности мироздания, и становится столь же неизменной, как законы природы. Иными словами, это магия, которую невозможно отменить, потому что творящий её вкладывает частицу своей собственной сущности.       — Что же это за заклинания? — спросил я тихо.       — Самые разные — как и те, кто их создаёт. Взять, к примеру, Чародейку, мою названую сестру. Ей дана власть навеки соединить незримой нитью две души; нить эта пребудет вечно, и никакая сила во Вселенной не сможет её разорвать. Где бы ни оказались эти две души, при жизни или в посмертии, они всегда останутся связаны, навеки станут единым целым, и нить эта не оборвётся, даже когда сам мир закончится и уйдёт в небытие, потому что любовь, как сказано в одной старой книге, никогда не перестаёт. Вот что такое Вечная магия — таков её предел, и таков предел человеческого чувства — они совпадают на вершине, но оба они встречается одинаково редко.       Я молчал, потрясённый. Связаны ли мы с Софи такой нитью? Будем ли мы соединены, разделённые могильной плитой, до момента, пока я сам стану прахом, или же связь наша рассеется, как её тело?       — Вы, конечно, задаётесь вопросом, почему я начал наш разговор с такой отвлечённой темы, — сказал сэр Мерлин, окутав себя новым облаком дыма, — я хотел показать вам, что магия намного шире и глубже, чем люди привыкли думать. И это может быть как к добру, так и к худу. Вы же заметили, что именно сделал Повелитель Теней там, на площади Согласия, и потом, когда вы сражались с ним?       — Он сумел разом подчинить всех, кто был на площади. Всех, кроме сильнейших, — Каролин поморщилась, — да, толпа была на взводе и это явно облегчало ему задачу, но всё же столько человек сразу… Разве это не превышает во много раз известный предел? Даже десяток человек так контролировать — невероятно сложно и потребует столько сил, что…       — Есть серьёзный риск сойти с ума или истощить себя до смерти, — подхватила Анжелик.       Сэр Мерлин кивнул.       — И тем не менее, он почти не потратил сил на это заклинание.       Мы застыли в недоумении.       — Об этом я и говорю. Сложность магии редко бывает лишь в её количестве. Заклинание, которое применил Повелитель, он назвал «Паутина Кукловода». Оно требует совсем немного сил, но не просто захватывает тень человека — оно распространяется дальше, по цепи, от одной к тени к другим, с которыми в ней есть что-то общее. Так его паутина распространяется, подобно лесному пожару или эпидемии, почти без усилий с его стороны. Всеми, кто в неё попал, он способен управлять, и другие его заклинания, наложенные на одного, отражаются на всех, кто стал частью паутины. Потому-то и нет смысла посылать против него армию — чем больше противников, тем для него лучше. Этим и опасны величайшие из тёмных магов. Нельзя уничтожить их, просто задавив числом — каждый из них владеет магией, способной обратить численность врагов против их самих.       — Так значит, поэтому так долго не могли победить Некроманта? — воскликнул я.       — Именно. У него были другие заклинания, но и они действовали подобно молниеносной пандемии.       — Но вы тоже смогли остановить толпу, — сказал Дэйв, — и это было по-тря-са-ю-ще. Что это вообще была за магия? Как вам это удалось?       — Я обязательно расскажу вам, и даже покажу — пусть в уменьшенном виде, но пока давайте перейдём к более насущному вопросу. Как и было предначертано, вы встретились с ним лицом к лицу, говорили с ним. Что ж, спрошу просто — каковы впечатления?       — Это… не то, что мы ждали, — сказал я за всех.       — Даже не потому, что он всё это время был так близко, — добавила Элли.       — Почему он кажется таким… несерьёзным? Я даже не уверена теперь, что он наш самый страшный враг. И почему он всё время называл вас своим старым другом? — спросила Каролин.       — Потому что это правда, — просто ответил Мерлин, — мы с ним были лучшими друзьями. Мы… мы были близки, как братья. Мы вместе сражались, вместе радовались и горевали, вместе любили, вместе творили историю… в далёкие времена. Но познакомились мы здесь, в Университете. Он не всегда был злом, хотя всегда был тёмным магом. Он родился таким — с феноменальным, до сих пор непревзойдённым талантом к магии Тени. И всё же он был одним из самых благородных, преданных, убеждённых и — сострадательных людей, кого я знал. Он делал по-настоящему великие дела, и многие знали его как величайшего героя, защитника людей, борца со злом, человеческим и магическим. Да, таким он был — но и он однажды сдался перед тем злом, что всегда жило в его сердце. И в этом есть часть моей вины — лучшего друга, который не смог вовремя прийти на помощь. И всё же, если вы спросите теперь, осталась ли в нём хотя бы малая частица его прежнего, я без тени сомнения отвечу — нет, не осталась, хотя он всегда создаёт обратное впечатление. Этим он намного опаснее своих «собратьев». Он не презирает добро — отвагу, честность, справедливость, благородство, любовь, как делают это другие тёмные маги. Нет, он восхищается этими качествами, потому что когда-то сам обладал ими или умел увидеть в других. И он, как никто другой, умеет принимать их в расчёт — и пользоваться ими, чтобы обращать в собственные заклинания и планы. То, которое чуть не убило вас тогда — лишь лёгкое касание. Однажды он заставил лучших друзей, испытанных множеством битв товарищей, убить друг друга — ему хватило лёгкой обиды на дружескую шутку. Однажды он обратил целую страну в руины одним заклинанием — но это отдельная история. Поэтому прошу вас, ради вашей же безопасности — принимайте его всерьёз, особенно тогда, когда он кажется несерьёзным. Я не знаю мага более опасного, чем он.       — А ведь он называл себя слабейшим среди сильнейших, — снова вспомнила Каролин, — и говорил, что до вас ему далеко…       — Он всегда завышал мои таланты и занижал свои. Это его забавляло. В минуты откровенности он говорил мне, что самая изощрённая глупость как нельзя лучше высвечивает блестящее тупоумие надутых мудрецов. Его истинной магией всегда был смех — но смех бывает разным. Иногда он спасает жизни и рассеивает самоё чёрное отчаяние, а иногда погружает в него. Иногда смех бывает страшнее звериного воя.       — Вы ведь знали, что Беркли — это он? — спросила Анжелик, — почему вы позволяли ему быть рядом?       — Знал, конечно. Давняя пословица советует держать друзей близко, врагов же — ещё ближе. Что же делать, если он — и то, и другое? Я надеялся, что смогу следить за ним хотя бы часть времени. К сожалению, в последнее время появилось слишком много дел, требующих моего участия, и у него оказались развязаны руки. Мне так жаль, Альбина. Я не смог защитить твоего отца…       — Я вас не виню, — сказала она, — кто бы мог защитить его от него самого…       — Профессор нередко ошибался, хотя зачастую его сердце находилось в нужном месте. Он правильно говорил, что люди — братья, и простое разделение в пространстве не делает из них чуждых друг другу тварей, неспособных ужиться вместе. Но если людей не должно разделять пространство, почему же их должно разделять время? Стереотипы правых об иностранцах часто нелепы и оскорбительны — как и стереотипы левых о тех, кто жил в прошлые века. Лишая себя связи с прошлым, мы лишаем себя важной опоры, надежды оттолкнуться от него и войти в будущее. Во всякую эпоху есть герои и злодеи — потому что добро и зло остаются собой и в прошлом, и в будущем, и в настоящем. Злодей плох не потому, что он архаичен, он плох потому, что выбрал зло. И в будущем, и в прошлом люди выбирают и будут выбирать одно из двух — Тьму, или Свет. Один из самых страшных и незаметных ударов, которые нанёс нам Повелитель: он лишил людей прошлого, присвоил ему имя зла, будущему — добра. Так он лишил людей связи, которая многих в своё время поддержала, не дала впасть в отчаяние. Связь с теми, кого больше нет, но кто стоял перед тем же выбором, решал те же вечные вопросы. Люди поверили, что история таит в себе лишь зло — и оказались бессильны и одиноки перед злом, что их окружало.       Великий маг посмотрел на меня, и я понял, о чём он говорит. Мы помолчали, выпив ещё по кружке пива.       — Он говорил, что делает всё просто ради смеха, — сказал я, — для развлечения. Если так, то… Как мы вообще можем ему помешать? Если у него нет конкретной цели, кроме как повеселиться, то любое вмешательство пойдёт ему только на пользу, разве нет?       — Это и правда, и неправда. Правда в том, что всё это его искренне забавляет, и чем сложнее получается сюжет, тем ему интереснее. Но я не думаю, что у него нет цели. Это, в конечном итоге, лишило бы смысла сам сюжет, а он такого не любит. Но есть и другой важный признак. Если он полон энтузиазма и творит одно представление за другим — как тогда, с Альбрехтом, Трамбле и Ларошелем — это значит, что ему до одури скучно. И да — следующие сто лет он почти безвылазно сидел в своей лавке и занимался совсем уж дурацкими и даже вполне безобидными розыгрышами. А вот когда он жалуется на скуку и отсутствие идей — это верный признак, что он задумал нечто поистине грандиозное. И это, признаюсь, изрядно меня пугает.       По спине пробежали мурашки.       — И… вы знаете, хотя бы примерно, что это за идея?       — Пока — нет. Слишком много переменных, и слишком много различных сил задействовано — многое мы успели увидеть и сами. Однако кое-какие соображения у меня всё же есть. Во-первых, он закончил первый акт своей «комедии».       — Он говорил, что это кто-то из его учеников, — сказал Алекс.       — Да, конечно, но в конечном счёте всё идёт именно по его сценарию, потому что он видит куда дальше, чем его прихвостни. Не сомневаюсь, дальше политическая часть этого спектакля пойдёт в весьма прискорбном направлении, и здесь мы уже вряд ли что-то сможем сделать — по крайней мере, в ближайшее время.       — Вы не хотите вмешиваться… — сказала Элли.       — Верно, не хочу. Потому что в это нельзя погрузиться на день или два, чтобы просто разрушить один коварный план. Повелитель только того и ждёт, чтобы я поддался соблазну — однако стоит мне взять власть, как он меня уже не отпустит, либо пока не уничтожит, либо пока я сам не стану чудовищем, которое нужно уничтожить. Но иногда мне всё же приходится вмешиваться.       — Как в случае с Трамбле?       — Да. Тогда он не оставил мне выхода — слишком уж далеко зашла эта шутка. И, разумеется, этот ход был частью его плана. Нам же не стоит сейчас столь пристально следить за политикой — благо, планы Повелителя Теней распространяются куда дальше неё. Как я и говорил, вас ждёт путь в Заповедный Край — если вы готовы к тому, чтобы оставить позади прежнюю жизнь, ведь никто, вошедший туда, не вернётся прежним.       Я кивнул, и не я один. Алекс спросил:       — Мне нужно будет распрощаться с Лорейн насовсем?       — Нет. Но и тебя, Алекс, ждут испытания, от которых зависит, увидитесь ли вы снова, и какой будет эта встреча.       — Тогда я согласен.       — Скажите, — спросил я, — почему именно там? Повелителю что-то там нужно? Он просил передать… насчет диадемы.       — Да. Он искал артефакт, что когда-то был частью Заповедного Края. Даже его магии иногда нужна та, что противоречит его природе. Вечная магия — я не просто так рассказал вам о ней. Пока не могу сказать, какую именно роль магия Чародейки должна будет сыграть в его плане, но по её словам, непременно сыграет — и она видела, что ваши судьбы сплетаются с той, общей, с нитями судьбы всех, кто связан с этой невидимой войной. Я не могу сказать, велика ли ваша роль — быть может, вам суждено лишь раз оказаться в нужное время в нужном месте, но иной раз один солдат может решить исход сражения, а оно — исход войны. А мы, если отправимся, то отправимся именно на войну — можете себе представить, каковы ставки в этой войне. Проигравшего ждёт не смерть — его ждёт вечность в преисподней. Только так играет с судьбами Повелитель Теней, один из самых страшных владык ада. Поэтому я спрошу вновь — вы готовы?       — Да, — сказали все.       — Можно последний вопрос? — спросила Каролин, активируя монтр.       — Безусловно.       Она расширила экран и показала нам картины. Я видел их раньше — они были в домашней галерее той женщины, к которой девочки ходили в гости.       — Вы случайно не знаете, кто написал эти картины? Они выглядят довольно старыми…       Сэр Мерлин застыл, глядя на картины, его глаза расширились, а лицо вдруг разом помолодело. По щеке стекла одинокая слеза. У меня перехватило дыхание, я не верил своим глазам.       — Да. Да, я знаю, чьи это картины. И спасибо тебе, Каролин. Ты сама не знаешь, что для меня сделала, — улыбнулся великий маг, всё ещё молодой, прежде чем лицо его снова стало лицом старика.       — Но кто это, вы нам, конечно, не скажете?       — Нет. Но я покажу вам. Одно лишь имя ничего вам не даст. Да, я покажу вам всё, с самого начала. Было бы неправильно посылать вас в бой, не раскрыв вам правды. Правды не о каком-то отдельном событии — о нашем мире. Я знаю — ты, Антуан, многие годы жаждал узнать, каким на самом деле был Век Героев. Каким был век, в котором началась магия, век, который сделал мир таким, какой он теперь. Что ж, пришло время узнать — всё, как есть, без слухов и фантазий.       Я снова разучился дышать. Неужели… Вот так вот просто? То, чем я мучился едва не всю жизнь… Неужели сейчас я всё это увижу и услышу?       — Говорят, друзья мои, что история ходит по кругу, — начал свой рассказ сэр Мерлин, — я живу достаточно долго, чтобы увидеть оборот этого колеса, но не могу судить, колесо ли это, или же стрела, как говорят другие. Поэтому я расскажу и покажу вам, как всё было — не про исторические тенденции и законы, не про смену эпох, не про период истории, золотой или железный. Я расскажу вам про сам век — и про людей, которые его творили.       Великий маг зарядил в трубку другой порошок, разжёг огонь, глубоко затянулся, выдохнул — дым окутал его, и в разноцветных клубах стали проступать смутные пока ещё очертания: городов и замков, рек и гор, людей — и их лиц.       — Его не просто так назвали Веком Героев — это и правда было время невиданных чудес. Это был век великих подвигов и великих подлостей, великих открытий и великих сражений; великих судеб, великих опасностей и великого счастья, великого горя и великой радости, великой ненависти и великой любви… Это был век, который совершил доселе немыслимое и невиданное, который покорил сами стихии, который освободил их, который дал немыслимую свободу людям, который создал новый мир, который впервые — за века и тысячи лет, что длилась человеческая история, совершил невероятную, свалившую не просто тиранию, но саму идею тирании, невиданную ни до, ни после, революцию.       Конец первой книги.